Маримар Рейн Разбитое зеркало Алисы

Глава 4

Два дня после случая на биологии прошли для Максима в странном, незнакомом ему состоянии — словно он шёл по зыбкому песку, который то проседал под ногами, то вдруг становился каменно-твёрдым. Он не мог сосредоточиться. На математике ловил себя на том, что листает учебник, не вникая в формулы. На истории — что рисует в тетради какие-то бессмысленные линии, похожие на контуры чьего-то профиля. На перемене — что стоит у окна и смотрит на школьный двор, хотя там не происходило ровным счётом ничего интересного.

Между уроками он несколько раз оказывался рядом с Алисой, и каждый раз открывал рот, чтобы сказать что-то, и каждый раз слова рассыпались, как песок сквозь пальцы.

— Как дела? — бросил он однажды, поравнявшись с ней у автомата с водой. Коротко, почти резко. Словно не он это говорил, а кто-то другой, кто не знал, как вести себя в его теле.

Алиса подняла на него спокойные голубые глаза.

— Нормально.

— Ну, и хорошо, — ответил он и тут же отвернулся, нажимая кнопку автомата с такой силой, будто она его лично оскорбила.

Илья, который наблюдал за этим из-за угла, закатил глаза к потолку и приложил ладонь к лицу.

— Ты прям Казанова, — прошептал он, когда Максим вернулся с бутылкой. — «Как дела», «ну, и хорошо». А потом ты, наверное, ей ещё чек из автомата подарил в знак вечной дружбы?

— Закройся.

— Нет, серьёзно, Макс. Ты же не на допросе. Просто поговори с ней как с человеком. Ты умеешь, я видел.

— Умею, — процедил Максим, скручивая крышку с бутылки. — Только не с ней.

Илья присвистнул и прислонился к стене, с наслаждением наблюдая, как его непробиваемый друг превращается в неуклюжего подростка.

— Не с ней, — передразнил он. — Костровский, ты же с ума сойдёшь так. У тебя аж уши красные.

— Не красные.

— Красные. Я вижу даже отсюда.

Максим залпом выпил полбутылки воды, словно пытался затушить что-то внутри.

В четверг он попытался снова. Алиса стояла у доски объявлений, читала расписание кружков. Он подошёл, остановился рядом, посмотрел на листок, который она изучала.

— Художественная студия? — спросил он, кивнув на одну из афиш. — Вторник и четверг, кабинет сорок три.

Алиса обернулась. На её лице мелькнуло что-то вроде удивления.

— Да. Подумываю.

— Там хороший преподаватель. Марина Сергеевна. Она… — он запнулся, осознав, что не знает о Марине Сергеевне ровным счётом ничего и просто придумывает на ходу, лишь бы продлить разговор. — Она… нормально объясняет.

— Спасибо за информацию, — сказала Алиса без тени иронии, но и без особого тепла. Просто нейтрально, как говорят с человеком, который стоит рядом и делает мелкую услугу. — Подумаю.

— Ну, вот, — выдавил Максим. — Вот.

И ушёл. Опять. Стремительно, как будто его кто-то позвал. Хотя никто не звал.

Стеша, которая в этот момент стояла чуть поодаль с двумя девочками из параллельного класса, всё видела и проводила Максима взглядом, полным плохо скрываемого веселья. Она повернулась к Алисе.

— «Вот», — повторила она тихо, копируя его интонацию. — Какой содержательный диалог. Прямо дебаты в Оксфорде.

— Стеша, — Алиса прищурилась. — Даже не начинай.

— Я не начинаю. Я просто наблюдаю. Это бесплатно и очень увлекательно.

Алиса только покачала головой и отошла, но Стеша заметила, что на её щеках проступил едва заметный розовый оттенок.

В пятницу Максим сделал ещё одну попытку. На большой перемене он «случайно» оказался у окна рядом с её партой, пока Алиса доставала из рюкзака контейнер с обедом.

— Ты какие пирожные любишь? — выпалил он и тут же сам ужаснулся формулировке.

Алиса подняла голову, прищурилась, как будто пыталась понять, не разыгрывают ли её.

— В смысле?

— Ну, в смысле. У вас же кондитерская. Наверное, у тебя есть любимые.

— Эклеры, — ответила она после паузы. — Шоколадные.

— Эклеры, — повторил он, будто записывая. — Понятно.

И снова ушёл, резко развернувшись на пятке, как на плацу. Илья, который стоял у двери и держал в руках булочку, медленно опустил её на стол и посмотрел на Максима с выражением глубокого, почти клинического сочувствия.

— «Эклеры. Понятно», — произнёс он с придыханием. — Макс, это было хуже, чем когда ты в пятом классе стихи читал на утреннике. Хотя там хоть рифма была.

— Иди к чёрту.

— Я у него уже был. Там ты стоишь и спрашиваешь про пирожные.

Максим бросил на него уничтожающий взгляд, но промолчал. Потому что молчать было проще, чем объяснять, что рядом с ней он вдруг забывает все слова, которые знал, и остаётся с жалким набором из коротких, бессмысленных фраз.

***

Суббота началась с солнечного света и запаха выпечки. Алиса проснулась рано, как всегда — внутренний будильник, выработанный за годы школьной дисциплины, не давал ей валяться в постели даже в выходные. Она лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам дома: на кухне звякала посуда, в коридоре гудел холодильник, где-то далеко работал телевизор. Дом ещё не проснулся по-настоящему, но уже подавал признаки жизни — нехотя, лениво, как просыпается человек, которому не нужно никуда спешить.

Она лежала и думала о том, как странно складывалась неделя. Новая школа, новые лица, конфликты, которые она не искала, но в которые вляпалась с головой. Ольга Алексеевна, которая теперь смотрит на неё, как на врага номер один. Стеша, которая прикипела к ней с какой-то невероятной, почти собачьей преданностью. Илья, который не давал ей проходу своими шутками. И Максим, который...

Алиса перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Максим, который каждый раз подходил к ней с таким видом, будто собирался сказать что-то важное, и каждый раз выдавал одну-две коротких, обрубленных фразы, после чего ретировался с видом человека, совершившего военное преступление. Это было странно. Это было даже забавно, если бы не вызывало у неё совершенно необъяснимое, щекочущее чувство где-то под рёбрами.

Дверь комнаты открылась без стука. Мама вошла, держа в руках большой бумажный пакет с логотипом местного магазина одежды. На её лице было выражение, которое Алиса знала слишком хорошо: мягкая, хитрая, совершенно неразборчивая улыбка, предвещавшая неприятный разговор или, что хуже, неловкое расследование.

— Доброе утро, — сказала мама, усаживаясь на край кровати и кладя пакет рядом с собой. — Как спалось?

— Нормально, — Алиса села, подтянув колени к груди. — Что в пакете?

— Потом. Сначала — у меня к тебе вопрос.

Алиса внутренне напряглась. Мамин «вопрос» был как осторожный разведчик — шёл впереди основной армии и проверял, безопасно ли наступать.

— Спрашивай.

— Ты сегодня куда-нибудь собираешься?

— Ну... Договаривались погулять с ребятами.

— С кем? — и вот оно. Мамино лицо озарилось такой лучезарной, лисьей хитростью, что Алиса мгновенно вспыхнула.

— Ни с кем! Мам, что за допрос с утра?

— Просто спрашиваю. Просто интересно. Ты же у меня девочка взрослая, восемнадцать лет, новый город, новые знакомства...

— Мама.

— Тот самый темноволосый, — продолжила мама, не обращая внимания на предупреждающий тон дочери, — Который тебя поймал на физкультуре и вступился на биологии. Как его... Максим?

Алиса почувствовала, как краска заливает её лицо — от шеи до корней волос. Это было неконтролируемо, как пожар в степи при сухом ветре.

— Откуда ты знаешь?!

— С Ильёй познакомилась. У кондитерской, он зашёл за пирожными. Милый мальчик. Он мне всё рассказал.

— «Всё» — это что?

— Что мой ребёнок вел себя на биологии как Жанна д'Арк, и что спас его сестру и спас ситуацию молодой человек, который, по словам Стешиного брата, «имеет к тебе профессиональный интерес».

— Мам, Илья — дурак. Он так про любую девчонку скажет.

— Не про любую. Он это конкретно уточнил.

Алиса застонала и спрятала лицо в ладонях.

— Вы с ума сошли. Все. Это не... Мы просто одноклассники. Всё.

— Конечно, конечно, — мама кивала с видом человека, который абсолютно не верит ни единому слову, но вежливо делает вид, что верит. — Просто знакомые. Ты права. Тогда что ты будешь делать, если он пригласит тебя погулять?

— Не пригласит.

— А если?

— Мама!

Но мама уже не слушала. Она сунула руку в пакет и вытащила два платья, аккуратно сложенных на вешалках. Одно — светлое, в мелкий цветок, летнее и лёгкое, совсем не по погоде. Другое — тёмно-синее, с мелким воротником и тонким пояском. Простое, но элегантное. Алиса посмотрела на него и ощутила странное, тянущее чувство — платье было красивое, и она это признавала, но признаться вслух означало дать маме победу, а проигрывать маме в таких вещах было нельзя.

— Мам, зачем?

— Просто примерь. Хотя бы синее. Оно тебе понравится, я знаю.

— Откуда ты знаешь, что мне понравится? Ты меня не спрашивала.

— Потому что синий идёт к твоим глазам. Всегда шёл. Ещё с детства.

Алиса молчала, чувствуя, как сопротивление медленно, по капле, вытекает из неё, как вода из треснувшего стакана. Мама смотрела на неё — мягко, терпеливо, с той спокойной настойчивостью, против которой не было аргументов. Не потому что она давила, а потому что она была права. Синий ей шёл.

— Ладно, — буркнула Алиса, выхватывая платье из маминых рук. — Ладно. Но только примерю. И только потому, что ты всё равно не отстанешь.

Мама улыбнулась и вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь.

Алиса переоделась перед зеркалом. Платье сидело чуть свободно, но талию подчёркивало, и подол заканчивался чуть выше колен. Тёмно-синяя ткань была мягкой, почти струящейся, и в отражении зеркала её глаза действительно казались ярче — голубые, с серой каймой по краю радужки, они выделялись на тёмном фоне ткани, как два осколка весеннего неба.

— Ну, и? — крикнула она через дверь.

— Покажись!

Алиса вышла. Мама стояла в коридоре, и при виде дочери на её лице проступило выражение, которое Алиса видела редко: чистое, незатуманенное восхищение.

— Вот видишь, — сказала мама, подойдя и поправляя воротник. Её пальцы были тёплыми и пахли ванилью — от кондитерской, от теста, от всего, что составляло её жизнь. — Я же говорила. Синий к твоим глазам.

— Мам, я не надену это гулять. Это слишком... нарядно. Мы просто идём гулять.

Мама усмехнулась, ничего не сказала и ушла на кухню, оставив Алису стоять в коридоре перед зеркалом, в синем платье, которое она якобы не собиралась надевать. Алиса посмотрела на своё отражение. Провела рукой по ткани. Поправила пояс. И не стала переодеваться.

***

Дверной звонок раздался в половине первого, когда Алиса сидела на кухне с блокнотом и бездумно рисовала завитки на полях. Звонок был короткий, уверенный — два нажатия, как положено людям, которые знают, зачем пришли.

— Алиска, это к тебе! — крикнула мама из гостиной.

Алиса застыла. Блокнот выскользнул из рук и шлёпнулся на стол. Она знала, кто это. Она знала с того момента, как мама достала синее платье. Всё это было подстроено — не Максимом, нет. Мамой. Стешей. Ильёй. Всем миром, сговорившимся против её спокойствия.

Она вышла в коридор и увидела троих ребят, толпившихся на пороге. Илья стоял впереди, сияя, как медный самовар, и уже что-то говорил маме, жестикулируя. Стеша переминалась с ноги на ногу, улыбаясь. И Максим — чуть позади, в тёмной куртке, с руками в карманах, — стоял молча и смотрел на маму Алисы с выражением человека, который проходит собеседование на работу мечты.

Мама стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, и оценивала Максима открыто и без стеснения. Её взгляд скользнул по его лицу, по ширине плеч, по рукам, спрятанным в карманы, и на мгновение задержался на глазах. Максим этот взгляд выдержал, но по его напрягшейся челюсти и чуть приподнятому подбородку Алиса поняла, что ему не по себе.

— Здравствуйте! — Илья прорвался первым, как вода через прорванную плотину. — Мы за Алису! То есть — за Алисой! Пришли, чтобы забрать её на культурно-просветительную прогулку по историческим местам нашего города! Под моим чутким руководством и при соблюдении всех правил техники безопасности, включая охрану периметра от диких животных и комаров!

Мама рассмеялась. Илья обладал редким даром: он мог обезоружить любого одним предложением, если видел, что ситуация накаляется.

— Охрана периметра — это хорошо, — сказала она, открывая дверь пошире. — Проходите. Алиса сейчас придёт.

— Я здесь, — тихо сказала Алиса из-за угла.

Все повернулись. Максим замер.

Это была секунда. Может быть, даже меньше. Но Алиса её увидела — как его глаза расширились, как что-то в его лице сдвинулось, будто внутренний механизм повернулся на один щелчок и показал что-то, что раньше было спрятано. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни привычной насмешки, ни показной уверенности. Было что-то совсем другое — тихое, открытое, почти беззащитное.

Илья, стоявший рядом с Максимом, заметил это мгновение и не преминул вмешаться. Он толкнул друга локтем в бок — коротко, точно, как хирург делает надрез.

— Закрой рот, — прошипел он. — Мухи залетят.

Максим моргнул и отвернулся, сжав челюсть так, что желвак дрогнул.

— Привет, — сказала Алиса, подходя и натыкаясь ногой на тапок. Она села на пуфик и начала надевать ботинки, стараясь не смотреть ни на кого.

— Привет, — ответил Максим. Голос прозвучал хрипло, будто он давно не разговаривал.

— Ого! — Стеша присвистнула, оглядывая подругу с ног до головы. — Алиска, ты что, решила нас всех сегодня затмить? Платье — огонь!

— Это мамино, — буркнула Алиса, хотя это была ложь. — То есть, мамина идея. Я просто... не успела переодеться.

— Конечно, конечно, — Стеша хитро прищурилась, бросив взгляд на Максима, который делал вид, что изучает обои в коридоре. — Совпадение. Понимаю.

Мама стояла в стороне и наблюдала с выражением тихого торжества человека, чей план работает в точности так, как задумано.

— Ну, идемте? — сказал Илья, открывая дверь и театрально кланяясь. — Пока солнце высоко, а мой рассказчик не устал.

***

Набережная городка тянулась вдоль реки почти на километр — старая, выложенная потрескавшейся плиткой, с чугунными перилами и фонарями, которые, по слухам, не работали уже лет десять. Река текла медленно, лениво, с мутноватой водой, в которой отражались деревья и небо. По берегам росли ивы, склонявшиеся к воде, как старухи, склоняющиеся к ручью, чтобы умыться. Было тепло для сентября — почти по-летнему, но в воздухе уже чувствовалась та особенная, хрустящая прохлада, которая говорила, что лето доживает последние дни.

Илья шёл впереди, как экскурсовод по собственному личному музею городских легенд. Его голос разносился по набережной, отпугивая голубей и привлекая внимание редких прохожих.

— Вот тут, — он остановился у старого, поросшего мхом моста, — в шестьдесят восьмом году пропал парень. Толя Смирнов. Шёл домой через мост и не дошёл. Его Bicycle потом нашли на том берегу, а самого его — нет. Говорят, в полнолуние его тень можно увидеть на перилах — стоит, смотрит на воду и ждёт, когда кто-нибудь пройдёт мимо и окликнет его по имени.

— Какой ещё Bicycle? — скептически спросила Стеша. — Ты в шестидесятых годах жил?

— Ну, велосипед! Я запнулся!

— Ты запнулся на «байки»? Ты нормально можешь рассказывать?

— Я нормально рассказываю! Это ты меня сбиваешь!

Алиса шла между Максимом и Стешей и слушала. По-настоящему слушала — не с вежливой улыбкой, а с тем живым, неподдельным интересом, который она не могла скрыть, как бы ни старалась. Илья рассказывал байки так, как будто сам в них верил — размахивая руками, меняя интонации, вставляя паузы в нужных местах.

— А ещё, — продолжил он, когда они свернули на старую площадь, — в подвале нашей школы, в том, где сейчас склад учебников, раньше была котельная. И кочегар, дед Матвей, якобы заснул там зимой и замёрз. С тех пор, если остаться после уроков, можно услышать, как кто-то стучит кочергой по трубам. Тук-тук-тук. Ровно, как часы.

— Это не дед Матвей, — сказала Стеша. — Это Петрович стучит, когда просит склад почистить.

Илья обиженно засопел.

— Ты всё портишь! Ты каждый раз всё портишь! Я тут атмосферу создаю, готическую, мрачную, а ты... ты как холодный душ на голый энтузиазм!

— Я реалистка. Атмосфера без фактов — это просто трёп.

— Это фольклор! Фольклор не требует фактов! Он требует души!

Максим шёл молча, чуть позади. Его взгляд то и дело возвращался к Алисе — к тому, как она слушает, как наклоняет голову, как полные губы изгибаются в сдержанной улыбке, когда Илья выдаёт очередную нелепицу. Он смотрел, и внутри снова поднималось то самое, незнакомое, сдавливающее тепло, которое появилось в спортзале и с тех пор не уходило.

Они прошли площадь, где в лавке напротив кондитерской «Сладкий дом» старушка мыла витрину, и свернули к мосту через реку. Мост был пешеходный, узкий, с деревянным настилом, который скрипел под ногами. Вода внизу текла медленно и густо, как расплавленное стекло.

— А вот тут, — Илья остановился посреди моста и понизил голос до драматического шёпота, — Самое интересное. Проклятие колокольни.

— Какой колокольни? — Алиса оглянулась. Она действительно видела вдалеке, за деревьями, остов старой колокольни — кирпичной, с провалившейся крышей и без колокола.

— Видишь её? Её построили в восемнадцатом веке, а потом колокол упал и убил звонаря. С тех пор каждый раз, когда кто-то хочет её отреставрировать, что-то случается. То подрядчик заболеет, то деньги исчезнут, то молния ударит. Она так и стоит — разрушенная, никому не нужная. И якобы по ночам оттуда слышен звон. Хотя колокола там нет уже сто лет.

— Это красивая легенда, — сказала Алиса, и в её голосе не было ни скепсиса Стеши, ни иронии.

— Вот! — Илья ткнул пальцем в её сторону. — Вот человек, который понимает! Стеша, учись! Не всякая история должна быть подтверждена нотариально заверенными документами!

— Не всякая история должна быть выдумана на ходу, — парировала Стеша.

— Я не выдумываю! Макс, скажи ей! Скажи, что я не выдумываю!

Максим, который в этот момент думал о совершенно другом — о том, как солнце падает на волосы Алисы и превращает рыжие пряди в золотые, — вздрогнул и обернулся к Илье.

— Что? А. Нет, не выдумываешь. Всё правда. Подтверждено нотариально.

Илья сиял.

— Вот! Слышали? Подтверждено!

— Ты даже не слушал, — Стеша закатила глаза. — Ты пялишься на...

Она не договорила, но взгляд её метнулся к Алисе и обратно. Стеша умолкла, прикусив губу, и отвела глаза.

Илья и Стеша тут же увлеклись своим спором — Стеша обвиняла Илью в том, что он берёт истории из интернета и выдает за местный фольклор, Илья возмущался, требовал свидетелей и ссылался на бабушку соседа друга. Их голоса смешались в привычный, шумный, почти семейный фон. Их внимание рассеялось — они забыли о Максиме и Алисе, уйдя в свой привычный ритуал перепалки.

И тогда Максим повернулся к Алисе.

— Здесь красиво. И солнце светит ярко.

Он не думал. Он не планировал. Он просто повернулся, посмотрел на неё — на её профиль, освещённый солнцем, на ресницы, отбрасывающие тень на щёку, на родинку, которая дрогнула, когда она чуть наклонила голову — и сказал:

— Рядом с тобой солнце светит ярче.

Тишина.

Абсолютная, звенящая, оглушительная тишина, в которой было слышно, как скрипят доски моста под ногами и как течёт где-то внизу вода.

Алиса медленно повернулась к нему. Её глаза — голубые, ясные, с тёмным ободком — смотрели на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Не удивление, не насмешка. Что-то другое. Что-то, что проникало под кожу и жгло изнутри.

— Что? — переспросила она.

Максим не успел ответить. Илья, который за долю секунды до этого орал на Стешу про то, что их бабушка лично знала звонаря, замер с открытым ртом, медленно повернулся к Максиму и... Заржал так, что голуби с перил взлетели, как испуганные мотыльки. Он схватился за живот, согнулся пополам, и его хохот катился по мосту, как камень с горы.

— «Солнце светит ярче»! — завопил он между приступами смеха. — Ты... ты серьёзно это сказал?! Макс! Костровский! Ты это серьёзно?! Боже мой, Стеша, ты слышала?! «Солнце светит ярче»!

Стеша закрыла лицо рукой, но её плечи тряслись от беззвучного смеха.

— Максим, — сказала она, овладев голосом, — Тебе подписку на поэтический кружок оформить? Первый месяц — бесплатно. Будешь читать свои оды на школьных линейках.

— При чём тут оды?! — Илья вытер слёзы. — Это же... это же из какого-нибудь романа! Ты где это вычитал, а? В интернете? На форумах для влюблённых подростков?

Максим покраснел. Не так, как раньше, когда его подкалывал Илья на перемене — не ушами, не шеей. Он покраснел целиком, от подбородка до лба, и его челюсть сжалась так, что желвак выступил, как камень под кожей. Он смотрел прямо перед собой, не на кого не глядя, и его руки в карманах куртки сжались в кулаки.