Маримар Рейн Разбитое зеркало Алисы

Глава 10

Утро в доме Лисицыных выдалось таким же серым, как и настроение Алисы. За окном моросил мелкий, назойливый дождь, превращавший ещё не до конца убранную осеннюю листву на газоне в склизкую коричневую кашу. Она сидела за кухонным столом, уставившись в тарелку с остывающей овсянкой. Ложка лежала рядом нетронутая. Родители молчали – мама нервными движениями размешивала сахар в чашке, отец изучал свежую газету, но взгляд его скользил по заголовкам, не цепляясь. Это молчание было громче любого крика, оно звенело в ушах Алисы, напоминая ей о вчерашнем вечере, о разговоре за ужином.

Столько всего накопилось.

Мысли скакали, как ошпаренные котята: безжалостный переезд, вырвавший её из привычного московского ритма; настороженные, оценивающие взгляды новых одноклассников; яростный блеск в голубых глазах Максима, когда он вставал на её защиту, и странное, тёплое смятение, которое оставалось после. А ещё этот подслушанный шёпот родителей – имя Костровского, прозвучавшее как угроза, и её собственное имя, произнесённое с тревогой. Мир, который она пыталась построить здесь, оказался карточным домиком, и теперь каждый новый день угрожал его обрушить.

– Алиса, поешь, пожалуйста, – голос Ирины прозвучал устало и как-то механически. – Скоро в школу.

– Не голодна, – коротко бросила Алиса, даже не поднимая глаз. Ей хотелось кричать, топать ногами, требовать объяснений, но вместо этого внутри всё сжалось в один плотный, болезненный комок.

Отец зашелестел газетой, бросив на неё быстрый взгляд из-под рыжеватых бровей. Взгляд этот был одновременно виноватым и раздражённым – он не знал, как подступиться к дочери, замкнувшейся в себе после того разговора о временности их пребывания здесь.

– Может, сок? – снова попыталась Ирина, но её предложение повисло в воздухе.

Алиса резко отодвинула стул. Скрип ножек по кафельному полу прозвучал неприятно громко.

– Я пойду, – сказала она, и её голос был чужим, плоским.

Она не ждала ответа. Поднялась и, не глядя на родителей, направилась в свою комнату. Каждый шаг по коридору отдавался в висках тяжёлым стуком. Эта квартира, этот дом – всё ещё казались чужим, временным пристанищем, лишённым тепла и памяти. Здесь не пахло её старыми книгами и красками, здесь стены не помнили её смеха. Здесь всё было чистым, новым и бездушным.

Она вошла в комнату, и дверь захлопнулась за её спиной с такой силой, что стены, казалось, вздрогнули.

Резкий, оглушительный хлопок был лишь прелюдией.

За ним последовал сухой, звонкий треск, а затем – грохот падающего стекла, рассыпающегося на тысячу острых осколков. Звук был настолько неожиданным и громким, что на секунду Алиса оглохла. Она замерла на пороге, не веря своим ушам, и только потом медленно обернулась.

Зеркало в простой деревянной раме, которое висело на внутренней стороне двери ещё с тех пор, как они заселились, теперь лежало на полу. Оно не просто упало – оно взорвалось, рассыпавшись веером блестящих, острых фрагментов. У порога лежала пустая рама, а вокруг неё расходилась пугающая, сверкающая галактика осколков.

Тишина, наступившая после грохота, была звенящей, плотной, давящей.

Алиса не могла пошевелиться. Её взгляд метнулся по полу, и везде, в каждом отдельном осколке, она видела своё собственное отражение. Десятки, сотни маленьких, искажённых Алис смотрели на неё испуганными, широко раскрытыми глазами. Одна – только глаз и часть лба. Другая – перекошенный рот и прядь рыжих волос. Третья – отражение комнаты вверх ногами. Её лицо, её жизнь, её мир были разбиты, раздроблены, разобраны на кусочки, которые уже невозможно собрать воедино.

Иррациональная, леденящая паника поднялась из самого желудка, сдавила горло. Это было ощущение катастрофы, предзнаменования. Зеркало разбилось. Примета. Самая страшная, самая дурацкая, самая нелепая примета, в которую она никогда не верила, но сейчас, глядя на это море стекла, верила всем своим нутром. Семь лет несчастий. Трещина в удаче. Конец. Её дыхание участилось, стало поверхностным, в ушах зашумело.

«Нет, нет, нет, это просто совпадение, просто старый крепёж, просто я слишком сильно хлопнула», – лихорадочно зашептала она про себя, но голос разума тонул в паническом шепоте страха.

Нужно было что-то делать. Нужно было действовать, двигаться, чтобы заглушить этот нарастающий внутри вой. Алиса бросилась вперёд, на колени, прямо к осколкам. Её руки, дрожащие и неловкие, потянулись к самому крупному куску стекла, всё ещё сохранившему форму.

– Всё нормально, просто уберу, просто всё уберу, и всё будет как было, – бормотала она, но её пальцы скользнули по гладкой, холодной поверхности.

Она попыталась подхватить осколок, но он выскользнул, упал и со звонким щелчком разбился на ещё болеемелкие части. Алиса ахнула и инстинктивно потянулась уже к следующему, более мелкому осколку у самого края рамы. Её движения были резкими, порывистыми, лишёнными всякой осторожности.

Острая, как бритва, кромка стекла глубоко и беззвучно вошла в мякоть ладони, чуть ниже большого пальца. Сначала Алиса не почувствовала боли – только внезапное сопротивление, а затем странное, теплое скольжение.

Она отдернула руку и увидела на бледной коже тонкую, аккуратную линию, которая на глазах наполнялась тёмно-алой кровью. Секунда – и кровь хлынула обильно, горячими каплями закапав на светлый паркет, смешиваясь с пылью и мельчайшими осколками стекла.

Боль пришла следом – острая, жгучая, заставившая её всхлипнуть.

В этот момент дверь распахнулась.

– Алиса! Что случилось? Я услышала... – Ирина замерла на пороге, её лицо побелело. Взгляд метнулся от дочери, сидящей на полу среди осколков, к кровавой ладони, к красным каплям на полу. – Боже мой! Ты порезалась!

Материнский инстинкт мгновенно перекрыл испуг. Ирина влетела в комнату, осторожно минуя крупные осколки.

– Не двигайся! Сиди! – её голос стал чётким, командным. Она опустилась на корточки рядом, схватила Алису за запястье и приподняла раненую ладонь. – Глубоко. Надо промыть и обработать. Вставай аккуратно.

– Мам, зеркало... – попыталась заговорить Алиса, но голос её дрожал.

– Позже, позже разберёмся с зеркалом, – отрезала Ирина, помогая ей подняться. Её пальцы были твёрдыми и уверенными. – Сейчас главное – твоя рука. Иди в ванную. Быстро. Я за тобой.

Она почти вытолкала Алису из комнаты в коридор, в сторону ванной. Алиса шла, прижимая окровавленную ладонь к груди, чувствуя, как горячая влага проступает сквозь ткань футболки. Паника отступила, сменившись странной отстранённостью и стыдом. Из-за её дурацкой вспышки гнева разбилось зеркало, она порезалась, заставила маму волноваться.

В ярком свете ванной комната рана выглядела ещё серьёзнее – длинный, ровный порез, из которого сочилась кровь. Ирина включила холодную воду.

– Держи, – приказала она, подставив ладонь Алисы под струю.

Холодная вода вызвала новую волну боли, заставив Алису скривить лицо. Она стиснула зубы, глядя, как вода смывает алые потоки, окрашивая раковину в розовый цвет.

– Глубоко, но, кажется, не до сухожилий, – профессиональным тоном констатировала Ирина, наклоняясь для лучшего обзора. В её глазах читалась тревога, но руки не дрожали. – Йод и бинт будут в аптечке. Подержи так.

Пока вода текла, Ирина вышла и почти сразу вернулась с маленькой пластиковой аптечкой. Молча, сосредоточенно, она достала флакон с йодом, ватные диски и стерильный бинт.

– Будет жечь, – предупредила она коротко, пропитывая вату тёмной жидкостью.

Йод действительно жёг невыносимо, как огонь. Алиса втянула воздух со свистом, но не отдернула руку. Она смотрела, как мама ловкими, уверенными движениями обрабатывает рану, затем накладывает сложенный в несколько раз бинт и закрепляет его полосками лейкопластыря.

– Всё, – Ирина выдохнула, откинувшись назад. Её лицо наконец выразило всю накопившуюся усталость и беспокойство. – Теперь иди переодевайся. Руку старайся не мочить сегодня. И, Алиса... – она запнулась, ища слова. – Постарайся быть осторожнее. Со стеклом шутки плохи.

Это было сказано так обыденно, так по-бытовому, что от этого стало ещё горше. Мама видела только разбитое зеркало и порез. Она не видела трещину, которая прошла по всему её миру. Она не видела осколков её уверенности, её спокойствия.

– Я просто... сильно хлопнула дверью, – пробормотала Алиса, глядя на свою перебинтованную ладонь.

– Знаю, знаю, – Ирина вздохнула и провела рукой по лбу. – Напряжённые времена. У всех нервы на пределе. Пойду уберу там, пока ты собираешься. – Она поднялась и на секунду задержалась в дверном проёме, обернувшись. – И, пожалуйста, постарайся не опаздывать. Папа уже уехал, я тебя довезу.

Она вышла, оставив Алису одну в ярко освещённой, слишком чистой ванной. Из-за двери вскоре донёсся осторожный звук подметания – мама собирала осколки её разбитого отражения.

Алиса медленно подошла к зеркалу над раковиной. Её собственное лицо в нём было целым, но казалось чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами, с разметавшимися рыжими прядями. Она подняла перебинтованную руку и прижала её к груди. Под слоями марли пульсировала боль, напоминая о её глупости.

Это был не просто несчастный случай. Это был знак. Зловещая, живая трещина, появившаяся в и так шатком мире, который она пыталась здесь выстроить. В каждом осколке на полу отражался кусочек её страха: страх перед внезапным отъездом, страх перед враждебностью этого городка, страх перед непонятными чувствами к Максиму, страх за родителей, которые что-то скрывают. И теперь все эти страхи рассыпались по полу её комнаты, острые и невозвратимые.

Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Школа. Нужно было идти в школу. Надевать маску нормальности, улыбаться Стеше, снова увидеть Максима...

Алиса взглянула на свою руку. Белая повязка выделялась на фоне кожи. Шрам останется как напоминание. Так же, как и осколки зеркала, которые мама сейчас выметет в мусорное ведро, оставят после себя невидимую, но ощутимую трещину в атмосфере дома. Её мир больше не был цельным. Он дал первую, звонкую трещину. И Алиса интуитивно чувствовала – это только начало.

***

Утро было серым и прохладным, и этот цвет идеально соответствовал состоянию Максима. Он действительно не выспался – тело будто налито свинцом, а за глазами стояла назойливая песчаная усталость. Но спать было невозможно. В голове, как заезженная пластинка, крутилось вчерашнее: ледяной тон отца за столом переговоров, его прищуренные глаза, полные неприязни к фамилии «Лисицын», и собственное растущее беспокойство, которое теперь сидело в груди колючим холодным камнем. Он сел на мотоцикл не столько чтобы развеяться, сколько чтобы сбежать от этой тяжести, от давящей атмосферы дома, где каждый взгляд матери был немой паникой, а каждое слово отца – скрытой угрозой.

Город просыпался медленно. По мокрому асфальту скользили редкие машины, из окон булочной тянуло сладковатым теплом. Максим гнал по пустым улицам, пытаясь заглушить внутренний гул скоростью и рёвом двигателя. Но мысли возвращались к одному: к ней. К её смеху, который звучал так неосторожно громко, к её упрямому взгляду, к тому, как она краснела, когда он подшучивал над ней. И к страшной догадке, которая родилась вчера вечером, и с которой он ещё не знал, что делать. Если отец задумал что-то против Лисицыных… нет, он не мог дойти до такого. Бизнес – это одно. А люди – совсем другое. Максим яростно тряхнул головой, как бы отгоняя эти мысли, и свернул к школе.

Он припарковался у пустого крыльца, снял шлем и глубоко вдохнул влажный осенний воздух. Тишина была непривычной. В школе он всегда оказывался в гуще шума, смеха, толкотни. А сейчас здание стояло молчаливое и чуждое, и он чувствовал себя здесь таким же одиноким, как и дома. Прошло минут десять, прежде чем на дороге показалась знакомая машина Аксёновых.

Илья выскочил первым, с привычной широкой ухмылкой, увидев одинокий мотоцикл у входа.

– Ты чо это? – хохотнул он, подходя и хлопая Максима по плечу. – Так нетерпелось нашу рыжую увидеть, что даже первый урок решил не пропускать?

Максим заставил себя улыбнуться в ответ. Играть роль было проще, чем объяснять истинную причину своей ранней явки.

– Конечно, – кивнул он, и голос прозвучал почти естественно.

– Ага, за ней теперь нужен глаз да глаз, – мрачно добавила Стеша, подходя следом, и друзья двинулись в кабинет литературы. В её тоне прозвучала такая неподдельная тревога, что у Максима внутри всё сжалось. Он напрягся, мысленно проклиная себя. Откуда им знать? Они не могли знать.

– О чём ты? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Вчера Василенко к ней подходил, – начала блондинка, и Максим почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.

Илья тут же нахмурился, его беззаботное выражение сменилось настороженным.

– Что ему надо было? – наконец, недовольно выдавил из себя Максим. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Василенко. Ещё одна проблема, ещё одна угроза. Казалось, весь мир ополчился на эту рыжую девчонку, которая просто хотела тишины.

– Хотел познакомиться. И предупреждал от тебя подальше держаться, – тихо сказала Стеша, глядя на него большими, полными беспокойства глазами.

– Вот ещё! – всплеснул руками Илья, его голос прозвучал почти яростно. – А ещё чего? Может, и в Москву ей прямо сейчас уехать?! Кретин недоразвитый.

– Макс, я переживаю… Вдруг как с Катей будет… – голос Стеши дрогнул.

Это имя – Катя – висело в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком. Старая история, которую все помнили, но о которой никогда не говорили вслух. Максим почувствовал, как по его лицу разливается жар.

– Не будет, – отрезал он жёстко, и в его тоне зазвучала сталь, которой он сам от себя не ожидал. – Тогда я просто поговорил. Но если с Алисой рядом увижу – разбираться не буду. Сразу в морду дам.

Он сказал это так убеждённо, с такой холодной яростью, что Илья и Стеша на секунду замолчали, просто глядя на него, когда он уже садился за свою парту. В этот момент дверь в класс со скрипом открылась.

Алиса вошла.

Она была бледной, необычайно бледной, будто всю ночь не спала или только что пережила что-то страшное. Её рыжие волосы, обычно такие яркие, казались тусклыми, а глаза смотрели куда-то внутрь себя, не замечая окружающих. Но Максим заметил сразу – белую, аккуратную повязку на её левой ладони. Сердце у него упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло с такой силой, что перехватило дыхание.

Он не думал. Не планировал. Тело отреагировало само, ещё до того, как мозг успел осознать происходящее. Он подскочил с места, пересёк класс в три больших шага и оказался перед ней, заслонив собой от всех. Его руки, тёплые и чуть дрожащие от адреналина, бережно обхватили её тонкую, перебинтованную кисть.

– Это что? – его голос прозвучал хрипло, сдавленно. – Ты поранилась? Тебе кто-то сделал больно?

Алиса вздрогнула и наконец подняла на него глаза. В её взгляде было не удивление, а какая-то пугающая отстранённость, словно она наблюдала за этой сценой со стороны. Она не вырывалась. Не протестовала. Это было хуже всего. Непривычно.

– Я утром зеркало разбила, – сказала она тихо, почти шёпотом, и её слова прозвучали как оправдание, которое никому не нужно.

Этот тон, эта покорность сводили его с ума. Он не выдержал. Не мог выдержать. Руки его сами обвились вокруг её хрупких плеч, и он притянул её к себе, крепко-крепко, зарываясь лицом в её волосы. Они пахли яблочным шампунем и чем-то ещё, чисто её, знакомым и таким дорогим. Он чувствовал, как она замерла, как её тело на мгновение окаменело от неожиданности.

Вот теперь Алиса удивлённо распахнула глаза, её взгляд метнулся к Стеше и Илье, которые стояли, застыв в полном шоке. Она слабо попыталась отстраниться, лёгкое движение, больше похожее на рефлекс.

– Макс… – прошептала она.

Но он только крепче прижал её в ответ, словно боялся, что если отпустит, она рассыплется, как то самое зеркало. В классе воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Все, кто уже успел зайти, смотрели на них, затаив дыхание.

– Василенко подходил? – спросил Максим, не отпуская её, глядя куда-то поверх её головы на стену. Его голос был низким, напряжённым.

– Подходил, – неуверенно кивнула она, и он почувствовал, как напряжение немного спало с её плеч. – Ты из-за него такой странный? Макс, все смотрят…

– Пусть смотрят, Господи, – цыкнул он, и в этом звуке была вся его накопленная за ночь ярость, страх и беспомощность. – Если снова подойдёт – беги ко мне. Я не шучу. Как только увидишь, что он в твою сторону идёт – сразу ищи меня. Сразу. Даже если я не окажусь рядом.

– Хорошо-хорошо, – она снова зашевелилась, и в её голосе появились знакомые нотки раздражения. Ему даже стало от этого легче – лучше уж раздражение, чем эта мёртвая покорность. – Не ходи только за мной как приклеенный!

Именно в этот момент со стороны двери раздался сухой, отточенный голос.

– Костровский, Лисицына? – Лариса Александровна Галкина, учительница литературы, стояла на пороге, строго сложив руки на груди. Её взгляд скользнул от обнявшейся пары к остальным замершим ученикам. – У вас что здесь за спектакль? Ромео и Джульетту ставите?

По классу прокатился нервный, сдавленный смех. Алиса как ошпаренная отшатнулась от Максима, её лицо залила густая краска смущения. Максим выпрямился, медленно опуская руки. Он встретился взглядом с учительницей, и в его глазах не было ни тени смущения. Никто, кроме него, даже не подозревал, насколько близко к правде звучали слова Ларисы Александровны. Только он надеялся, что их история не закончится так же трагично. Он молился об этом.

Урок начался со скрипом мела по доске и монотонным перечислением тем для сочинения. Воздух в классе всё ещё вибрировал от недавней сцены. Алиса опустилась на своё место рядом со Стешей, стараясь не смотреть ни на кого, особенно на Максима, который устроился через проход с Ильёй. Её щёки пылали, а под повязкой на ладони пульсировала глухая боль – напоминание об утреннем хаосе и о его внезапных, цепких объятиях.

Стеша наклонилась к ней, прикрыв рот учебником.

– Ты как? – прошептала она, её глаза были полны неподдельного беспокойства. – Что это вообще было? Я думала, он тебя сейчас задушит от волнения.