Маргарита Гремпель БенемоР

ГЛЕНТ.

Нет‑нет, наверно, я продрог,

я подержусь за стол…

3.

МОР

(входит).

Какая встреча! Бог, ты мне судья…

связался Глент сегодня с иезуитом.

Мне страшно видеть вместе вас, друзья,

уж как бы мне не быть сегодня битым!

БЕНЕ.

…Зачем надел сейчас чужую ризу?

Чтоб отпустить грехи на всякий случай?!

Чтоб он, утешный, внял твоим капризам,

и ты меня ничем уже не мучил?!

ГЛЕНТ.

Над нами, Мор, ты снова посмеёшься!..

МОР

Да что ты, мой потешный, славный Глент!..

БЕНЕ.

…И как ты с тем еще не надорвёшься!

МОР.

На этот счёт я буду с вами нем.

ГЛЕНТ.

Так ты жесток, каким всегда бываешь,

чревоугодник дерзкого обмана.

Ты, как наркотик, тело мне ломаешь

пахучим запахом тлетворного дурмана.

Вот тут, неумолимый ангельский приют:

снуют врачи с иглой туда‑сюда,

и снадобье безумное дают,

чтоб ад закрыл передо мной врата.

Здесь утешают словом и иглою;

молюсь я за пробуждённых глупцов!..

Не уходи, Бене, и будь со мною,

чтоб Мор не говорил здесь много слов.

Тянулся я к рукам людей безбожных,

тянулся к сырости как к свету и теплу;

как выбрать мне друзей себе надёжных,

как избежать врагов, свою судьбу?

Но видится мне счастье в этом мире —

подлунные глаза и свежесть роз…

Ты видишь, Мор, Бене сегодня в силе,

а ты мне яд, гляжу, опять принёс…

МОР.

Ах, Глент, я говорил и прежде,

и снова я готов всем повторять:

сам по себе я, не живу в надежде

на жалкий труд, неужто не понять…

Я — ни начало, ни я ему — конец,

чтоб вырывать из жизни злое семя.

Я — ни пророк, ни я ему — отец,

чтоб описать судьбу и ваше время.

Я вижу жизнь в её незримой воле,

что видеть вам здесь, просто, не дано,

но пусть теперь не означает в ссоре,

что я хотел, чтоб не взошло зерно.

…Нас душат руки собственной страны,

надменно, похваляясь, перед смертью,

а в церкви поп всем подаёт воды

святой…и говорит нам — «верьте»…

Всё пропиталось временным развратом:

родиться голым, умереть — в штанах.

Рассвет рождён — закончится закатом,

мучительные роды в облаках…

Вся жизнь — обман у временных исканий

схватить побольше, позже умереть;

невыносима тяжесть испытаний:

жить временно и навсегда сгореть.

БЕНЕ.

Довольно, Мор, мы это уже знаем,

травить сегодня Глента прекращай…

МОР.

Ну что же… по рукам ударим.

Глент

Скорее… Мор, скорее ударяй!

БЕНЕ (Гленту).

Капризная судьба для многих — испытанье,

порой бывает — тягостный удел.

Но я знаток подобных врачеваний,

чтоб ты с ней расставаться не хотел…

ГЛЕНТ.

С тобой, Бене, легко мне согласиться,

наверно, я здесь полный идиот;

но как безумьем жизни утолиться,

когда на голову ложится небосвод?

БЕНЕ.

Мешаешь ты любовь с бесстыдством плоти,

мешаешь жизнь и смерть единой ступой;

ты до крови грызешь сегодня ногти,

чтоб мучиться надуманною мукой.

Трезвеет, Глент, пусть голова с похмелья,

кодируй мозг живительной водой.

Ты к смерти испытал своё влеченье,

но не была там женщина виной!..

ГЛЕНТ.

Как можешь ты над этим насмехаться,

ведь вера мне дороже, чем любовь,

с тобою не хотел я расставаться,

но ты принёс мне снова эту боль.

Я слов таких, поверь, не ожидал;

предательских, обманчивых ухмылок…

МОР.

Тебе, мой друг, Бене опять соврал,

чтоб оттянуть дыхание поминок.

ГЛЕНТ.

Молчи и ты! Проклятья вам, друзья!

Надменным слогом я вас проклинаю.

…Зачем вы долго мучили меня?!

Но если умереть… я вас прощаю.

Умру я с тайной вечной в мире тленном,

всей, не испив, химеры сладкой лжи,

себе я был судья, как был слугой, смиренным

у женских ног при свете той луны.

И спорить вам, наверное, даже после,

когда не будет мыслей и обид.

Свистите, пойте, плачьте на погосте,

а лучше смейтесь, как плачете навзрыд.

…И смерть пускай не кажется капризом,

а полное желанье моих сил.

Я был рождён с дурным и хлипким низом,

и, слава… Бог… умом не обделил.

МОР.

Не отпоют самоубийцу в церкви,

зачем тебе церковная та ложь,

раз бог нечестно раздаёт нам мерки,

чтоб тело вызывало только дрожь?!

Красивых мы любили с тобой женщин,

и женщины живут такой мечтой;

за первых в мире, и никак не меньше,

голосовали поднятой рукой.

Призыв не к смерти, к разуму её —

достойнейшие мысли поучений.

В рождённой жизни я слагаю зло,

чтобы гармонию избавить от сомнений.

Пускай не трогают меня умом

глупцы сегодня в равных измереньях,

и я тогда предстану вам отцом

в тяжёлых строках лживых ухищрений.

ГЛЕНТ.

В твоих уж мыслях много грустной правды.

Слова Бене мне кажутся чужими.

Хочу, чтоб ты раскладывал мне карты,

чтобы раскладывал руками их своими.

МОР.

Ну что же, Глент, я был бы идиотом,

когда бы говорил вам о другом;

себе быть верным — значит, патриотом

быть в этом мире тленном и скупом.

Вот мысль моих далёких измышлений:

быть верным им — и с другом, и с врагом,

чтоб избежать мне разные сомненья,

как в мире этом, в мире и другом.

Всё заливать смертельною изжогой,

будить ваш разум к смерти роковой,

вести вас всех невидимой дорогой,

и оставаться мне самим собой…

Срываясь с рук старухи повивальной,

стремглав стремитесь к вере моих мыслей,

чтоб гладить мир ты мог рукой пасхальной,

и быть самим собой в разумном смысле.

Возвратная, стеснённая молитва

тревожит слух не нотой колдовства.

Пусть голос мой, как плачущая скрипка,

взывает к радости пленённого ума.

Сомненья убогих в жизни смертной

натянуты, как нитью, наяву;

чтоб смерть не стала темою запретной,

свободе мыслей — свободу я пою!

Есть в мире много еще мыслей,

что избегали даже мудрецы;

но это ли свобода в лучшем смысле,

которой утешаются глупцы?!

Спасает смерть наш разум в сумасбродстве,

как вызов этой жизни в подлый час.

Я растворюсь сейчас в твоём уродстве,

о чём ты долго говорил для нас…

БЕНЕ.

Ну, нет уж, Мор, молчанье мне дороже.

Я мог молчать, когда велел мне Глент.

Сейчас ты должен уступить мне ложе,

чтобы услышать мой уже ответ.

МОР.

Безумства ради, говори свободно —

свободные слова рождают мысль!

Я уступаю, если вам угодно,

то место, чтобы ногти вам обоим грызть.

БЕНЕ

(с усмешкой).

Такие жертвы не сравнить ни с чем.

Как ты сегодня с лёгкостью уступчив!

МОР.

Но даже руки, сохранив с предплечьем,

и без ногтей ты вскроешь вены лучше…

БЕНЕ.

У каждого есть выбор своей воли!

МОР.

Как запретить тебе в том ухищряться.

Я плачу на руках ниспосланной мне доли,

над чем вы вместе можете смеяться.

ГЛЕНТ.

Вы, кажется, забыли про меня,

а впрочем, всё равно… вы оба мне чужие.

В добре и правде жизнь изначально зла,

и мысли ваши — мысли роковые.

Молчите оба… я вас умоляю,

меня вы били, попадая в бровь,

вот потому я мыслить начинаю:

а красная течёт у вас ли кровь?!…

И где же та черта, что разделила

вас в этой жизни злобной и святой!?

Признаюсь, Мор, что речь твоя купила

мой сон ума и тела дух, наверное, больной.

…Тогда я поднял руки, заклиная:

«О! Бог ты мой! Любовь ведь не позор!?»

Он промолчал, меня с тем отправляя

в трагедию с названьем «Бенемор».

ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ,

Пусть звуки, наполняя мир бездомных,

Вселяют нам надежду в светлый рай,

Чтоб слёзы лить, из детства извлечённых,

И вспоминать весну и светлый май.

Свернём мы шеи в пьяном баснословье,

Хор ангелов нам слышится с небес,

И пропоём мы женскому сословью,

Что мир не может вынести наш крест.

Сулите нам прощение природы,

Не тяготите слух другой мечтой.

Среди чумы пляшите все уроды,

В последний раз стыдитесь наготой.

Пусть тело гордое Венеры заливают

Глаза мужские в образе чумы.

Нас, грешники, природа всех прощает,

Глядите в ночь глазами сатаны.

Вот вам пример изысканного слова,

Где даже ложь представится собою.

Любовь? Не знает большего позора,

Когда приходит к нам она… с тоскою.

А отзвуки последнего причала

Все унеслись в безумной синеве.

И помнил я, как она мне прокричала,

Что я урод безжалостный к себе…

ГЛЕНТ.

Они опять с иглой ко мне идут.

Что делать мне, чтоб избежать уколов?…

Все одинаково сегодня в мире лгут,

таким, как я, запрятав средь заборов!..

Они высокие, до самых крыш порою,

что окна упираются в их вид.

Несут… они… и прячут за спиною

всю ту же тяжесть подлинных обид.

Скажи, Бене, что я не прав с тобою,

что лгу тебе, как лживый в том народ!?…

БЕНЕ.

Прости, идут врачи с иглою…

МОР

(Ухмыляется.)

Пока… наш маленький урод!

(Уходит.)

ГЛЕНТ.

Да, я урод, и радостно мне слышать,

да, я урод, — смешить весь женский пол.

Хотели видеть, как съезжают «крыши»!?

Смотрите! Пока не ввёл укол

надменный медик в образе Иуды,

христопродавец в белом балахоне.

А вы, Бене, и, жалкий Мор, — зануды

для сумасшедших и больничной вони!

Нет — нет, Бене, уйди теперь и ты,

я буду здесь сегодня выть по‑волчьи,

а вы нарвите вместе с ним цветы

и на могилу положите ночью…

Бене уходит.

ФЛЕРА

(входит).

Здравствуй, Глент!.. Как видишь, это я!

ГЛЕНТ.

Но от какой явилась т нужды?!

ФЛЕРА.

Слов не нашёл других ты для меня?!

ГЛЕНТ.

Зажмуриться хочу до слепоты,

чтобы не видеть женские глаза,

не видеть отражение и своих…

Напрасно в клетку ты мою вошла,

страшнее льва бывает только псих…

ФЛЕРА.

Не из пугливых я и род, скажу, у нас,

в любую клетку я входила смело.

Пришла к тебе…

ГЛЕНТ.

…Без вежливых прикрас.

ФЛЕРА.

Сказать…

ГЛЕНТ.

…Мне о разводе — верно?

…Зачем сюда пускают вас врачи!!

ФЛЕРА.

Не надо, Глент… прошу, не притворяйся.

ГЛЕНТ.

Я нездоров, но лучше не молчи.

ФЛЕРА.

К словам моим ты здесь не придирайся.

Что вспоминать от дальних глупых сплетен?

Я не хочу, и ты не хочешь сам…

Безумный век, безумством он отмечен,

безумье прибирает нас к рукам.

Да, я пришла, чтоб вежливо проститься.

ГЛЕНТ.

Ты не бросаешь в горький час нужды!

ФЛЕРА.

Совет тебе: ты должен примириться,

чтоб обрести спокойствие души.

Обиды наши, злость безумных будней,

измучили, как ложь, обоих нас.

Пойми меня, и всё давай забудем,

вся наша жизнь…

ГЛЕНТ.

Как хлебный кислый квас.

ФЛЕРА.

Виной обманчивой с надеждой на плетенье

мы долго ждали час другой судьбы,

и были дни, дни сладкого мгновенья,

а десять лет… — как в клетке сатаны!

И не тебя я упрекаю снова,

здесь горе есть, наверно, чьих‑то сил,

и, может, я скажу теперь сурово,

но лучше бы ты все и всем простил.

В час горького оплота увяданий

ты волю дал недоброй силе мести,

но в силе смерти нету созиданья.

ГЛЕНТ.

Банальные слова…

ФЛЕРА.

Но не для лести.

Я говорю, чтоб возвратить нам прежний дух событий,

твой разум к вожделенной плоти,

и понимал, что среди других открытий,

ведь есть открытие радости и ночи,

но ждёт тебя, лишь с женщиной другой,

быть может, в сотни раз меня умнее,

красивее и преданней…

ГЛЕНТ.

Как маленький скупой,

в мешках хранивший золотое бремя.

ФЛЕРА.

Найдёшь, мой друг, ты радость в этом мире,

и я тебе желаю от души!..

Чтоб ты всегда был в самой лучшей силе…

ГЛЕНТ.

…А лучше, чтобы не водились вши.

ФЛЕРА.

От слов прощальных — глупое сплетенье,

мы не умеем просто говорить.

Я не хочу просить твоё прощенье,

нас может только третий рассудить!

ГЛЕНТ.

Да, я здоров, ты правильно решила,

чтоб честный дать я мог уже ответ.

Смиряет смертных нас одна могила,

в предсмертном сне потухнет белый свет.

В величье жизни сам Бене руками

нам разведёт прощальные лучи;

Мор стиснет рот железными зубами;

все примирятся, даже и враги.

Вот грешный круг, начертанный Всевышним,

мы в круге том, чтобы одно плясать,

но раньше всех выходит с круга лишний,

его никто не может удержать!..

Да и зачем, раз тесен круг обмана,

так ловко именуемый «разврат».

И в мире душном плоть меня стесняла,

теперь уже… я сам себе не рад.

Волна морей меня бы не отмыла

от липкой извращённой суеты,

мне в этом мире места не хватило,

а в мире том не хватит и земли.

Грех разъедал мои уже сомненья,

всё ближе был я к истине обмана,

был я изгоем в логове дурмана.

А трепетные ночи — ад сомнений,

позорная стезя далёких лет,

и не избита сетью сновидений,

стал ненавистен собственный портрет.

Что ты пришла, мне нету вдохновенья,

нам лучше бы не видеться и впредь.

Бог справедлив, взывая нас к смиренью,

и не даёт спокойно умереть.

Бене и Мор сольются в сладкой речи,

в тот миг сумею их я обмануть,

от груза избавляя твои плечи,

и я спешу теперь с них пыль смахнуть.

Звезда и смерть не в образе смиренном,

а в тихом отзвуке последнего удара;

не быть мне дряхлым, стариком согбенным,

чтоб плоть моя безудержно рыдала.

В моих словах так много беспорядка,

мне точный смысл хотелось в них вложить,

и где‑то рядом виделась разгадка,

но ты мешала мне её постичь.

И говорить излишне стало, впрочем,

должна и здесь быть собственная мера,

её и тут сейчас мы приурочим,

чтоб ты смеяться продолжала, Флера…

ФЛЕРА.

Да не смеяться я хочу сегодня,

а тихо разойтись средь мира на покой.

Свела нас в жизни роковая сводня,

и временно она была судьбой.

Но всё прошло. Я лучшее предвижу.

Натянутой струне иное петь.

Мы свой обман, как мозговую грыжу,

излечим, чтоб не могла выпячиваться и впредь.

Сановники от духа наших мыслей,

пусть отряхнутся от своих лохмотий;

когда мы горько и обидно кисли,

травила нас всё той же ложью похоть.

Обидных слов лицо неизгладимо,

но память пусть затушит яркий свет,

чтоб яркий свет упал теперь незримо,

и не держал за глупостью ответ.

Вот будет мера нашему унынью —

прощенье, как безумью — благодать;

и мы своей судьбою, словно ссыльный,

не будем грех другого вспоминать.

Уйду я в мир весомого начала,

в холодные покои моих дней.

Во зле и ярости я многое кричала,

но ты в словах был в сотни раз грубей.

Конечно, злу не ставят зло в упрёк,

но как взвалить спокойствие на плечи?..

Тебе и мне хороший был урок,

теперь давай потушим эти свечи…

ГЛЕНТ.

Потухнут свечи, в пламени истлев,

и стрелка разведёт у нас пути,

но тормозить не могут наши дни.

И брошь, с груди, у нас слетев,

за красным светом с грохотом столетий:

вершится суд над пламенем любви;

под тяжесть груза попадали дети

в проделках злой капризницы‑судьбы.

Вот‑вот, как я уже предвидел,

хитрил на свет у Бога пред игрой,

мне больно то, что многих я обидел,

и стыдно мне, что я ещё живой.

Во славу лет ненужного событья

летят, трезвоня, вечные года;

привиделась мне ночь с её открытьем,

возненавидеть чтобы навсегда.

Но кто виной?.. Винят ли в этом слуг

на паперти духовного целенья?..

Мне за любовь вручили этот плуг,

чтоб не сойти мне даже на мгновенье.

Стою, привязанный цепной собакой вздора,

и слушаю усмешки негодяев…

Зачем мне слух терзает брань позора?

Зачем на дно любовь меня роняет?

Бешусь на славу тихому сословью,

выкручиваю я руки, как немой,

язык теперь как будто стал мозолью,

чтоб я молчал, наполненный игрой.

Уйти… вонзиться в пыль столетий,

забыть метель и юных лет обиду,

чтоб сбросить с тела всякие отрепья

и не пугаться собственного вида.

…Раскрытые объятья твоих рук

мне не забыть, конечно, никогда.

Но ты молчишь, и я молчу от мук.

Прости меня, но я не твой судья!

ФЛЕРА.

Да, Глент, закончилось всё болью,

которую по полкам не разложишь,

но не кропи ты листья своей кровью,

безумством счастью ты ведь не поможешь.

Мечтой своей я б растворилась в мыслях,

похожих и подаренных судьбой,

чтоб крап росы ложился бы на листья,

а ты был счастлив с женщиной другой.

Я говорю, как друг, с твоим смиреньем,

наполненная радостью чужой,

будь счастлив ты природой вдохновенья,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.