Маргарита Гремпель БенемоР

Глава

Б е н е м о Р

(трагедия в виртуальной реальности)

«Наш адский план о существе бесполом

В мечтаньях набожности воплощен».

Гёте «Фауст»

ДЕЙСТВУЩИЕ ЛИЦА:

ГЛЕНТ — Глентов Николай Иванович, районный врач.

ФЛЕРА — она же Нина, жена Глентова.

БЕНЕ — Святой Дух, с ударением в имени на первую и второй слог, это женщина, которая играет вначале роль мужчины, потом становится тем, кем она есть.

МОР — слуга Сатаны.

ВРАЧ — Петр Максимович, заведующий психиатрическим отделением.

Другие санитары.

ПРОЛОГ

Кабинет заведующего отделением клиники психиатрии. Долго звонит телефон. Врач — Пётр Максимович — снимает трубку.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Петюнчик, здравствуй. Долго трубку не берёшь.

ВРАЧ. Что у тебя?

ЖЕНСКИЙ. Как всегда, пациентик. Переводим. Коллега, между прочим…

ВРАЧ. Ну…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Что «ну»? Баранки гну! Суицидик у него, неудачный, между прочим.

ВРАЧ. Переводи.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. У‑у‑у… Какие мы сегодня грубые…

ВРАЧ. Ну что у тебя ещё?!..

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ты там посмотри, посерьёзней. Я не шучу. Архов звонил. Из Сердобска. Догадываешься?! Заслуженный врач РФ!

ВРАЧ. О Глентове звонил? О Николае Ивановиче?!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Догадливый. Его диагнозы, между прочим, всю область будоражат.

ВРАЧ (зло). Знаешь, Архову до него, как до Пекина… тем местом…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Он твоего Глентова с работы, между прочим, шуранул…

ВРАЧ. А твоему Архову к нам бы лечь, пока не поздно…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Да твой себя «Глентом» называет и стихами заговорил.

ВРАЧ. Ну, твой этому никогда не научится! (Бросает трубку.)

1

Палата для мужчин.

ГЛЕНТ

(один).

И снова я зажат в свои объятья,

чтоб проповедовать семейную нужду,

чтоб говорить сегодня вам о страсти,

но жалости от вас я не прошу.

Больничный двор, больничная постель

пусть никогда мне дом уже не снится.

Пусть за окном шумит моя капель —

пришла весна, чтоб без меня томиться.

И я к тебе взываю, грустный Мор:

войди ко мне, в палате я один,

и подпиши мне смертный приговор,

сегодня для меня ты — господин…

МОР

(входит).

Я слышал, Глент, как ты меня зовешь.

И я спешил увидеться с тобою,

чтоб непременно потревожить ложь

холодною, предсмертною рукою.

ГЛЕНТ.

Я над собою начал это делать —

зачем меня спасают все врачи?

Кругом халаты, словно кучи мела,

а для меня, так просто, — палачи,

что возвращают к жизни против воли,

надменным знанием тревожат мир иной…

Сегодня, Мор, я ими недоволен.

Попытка умереть была смешной.

Карета скорой помощи… и руки

вот здесь, на сердце, чувствовал я их.

Массаж на сердце — это были муки.

Я не хотел быть радостью для них.

Они мне жали сердце, словно руку…

Больное сердце от любви святой…

Кто дал им эту жалкую науку?

Но ты медлительным, скажу я, был со мной.

МОР.

Наверно, Глент, была моя вина…

(Задумывается.)

А может ты решил ещё пожить?!

Владеет смертью только судьба,

позволив мне слугою её быть…

ГЛЕНТ.

Но я просил и говорил тебе,

что я хочу, желаю умереть.

А ты все врал и приходил ко мне.

Как доверяться можно тебе впредь!

Ты был слугой у грозного царя,

чтоб заслужить немилость, — не поверю.

Сейчас ты говоришь об этом зря…

МОР.

Я право умереть и сам имею.

ГЛЕНТ.

…Я не могу сам по себе родиться,

но умереть позволь мне самому.

С руки слетела верная синица,

я оставляю место журавлю.

Пускай порхают верные синицы,

неверные в любви, как мухи зла…

туда — сюда, как в перелете птицы…

так помоги! Прошу тебя, слуга.

МОР.

Сменялись времена, желанья, моды,

трагедии, комедии любви,

а я был — Мор, и не испытывал злобы,

я смирным был на службе у судьбы.

…Трагические связи не в связи,

как помыслы и думы обо мне,

ты прикажи, я растворюсь в крови,

чтобы поставить точку на судьбе.

Ты прав, что жизнь не стоит жизни,

как сутолока, что в поздний час войны,

когда заигрывать приходится на тризне

и говорить об ужасах судьбы.

ГЛЕНТ.

Ну вот, слова не юноши, а мужа —

напасть приятная от вдохновенья смерти.

Вся кровь моя — как маленькая лужа,

чтоб ты вошел всей поступью столетий.

Травил её своим горячим ядом,

травил её несносной жизнью, злом —

я сяду здесь, пожалуй, лягу рядом,

чтоб восхититься смертным ремеслом.

В тебе, Мор, есть чему и мне учиться,

раскинуть мысли на твою печаль.

Ну что же, Мор, давай скорей ложиться,

и ты свою работу начинай…

МОР.

Ты сделал выбор… можно умереть.

И правильно — я говорил для многих.

Как ни крути, но глупо ведь стареть,

Как стыдно видеть стариков убогих.

Нет, подожди… пока не кончу сам,

Я утоляю жажду, но не речью,

Стыда я не испытываю ни в чём,

Мне стыдно лишь за тех людей беспечных,

Кто жил уже, стыда не зная в том.

А смерть — свободной жизни разум,

Чтобы не мучил тленный, глупый мир,

Чтоб жизнь была — как мимолётный казус,

В ненужной трате — трате своих сил.

ГЛЕНТ.

Постой, бегу я не от старости тщедушной,

Но я спокойно не умел смотреть.

Не утоляю страх я постареть.

Жизнь хороша и, может, простодушна,

Но я спокойно не умел смотреть.

Мне нужен теперь выход к смерти верной:

В палате, здесь, мне не найти её;

В рубашку эту я сейчас одетый,

К тебе взываю — «Спасение Моё!»

МОР.

Глент… о чём ты говоришь?

Мне странно это слышать…

ГЛЕНТ.

Труднее здесь, чтоб выскользнула мышь,

И легче видеть, как съезжают «крыши».

Я снова повторю, чтоб ты усвоил…

МОР.

Наверно, ты решил меня обидеть!

ГЛЕНТ.

Ты говорил, что смерть не в нашей воле,

Нельзя предугадать её, предвидеть.

МОР.

Мне нравится пристрастье глупой моде,

когда в ней толк печали на двоих.

Живете вы, чтоб оставлять подобных,

а жизни слог давно уже притих.

Взываю к смерти в ратных своих буднях,

озлобленной корыстью не томлюсь,

не думаю о личностях и культах,

и буду рад, что сам им пригожусь.

Величественная страсть и вдохновенье,

но страсть и вдохновенье стали смертны.

Любая жизнь в любом её стремленье

является началом уже вредным.

Как не живи, как не рыдай в объятьях,

у попранной любви в надежде сил,

для женщин затаим свои проклятья;

им места нет среди мужских могил.

Вы скажете, что это только капля

всей ядовитости и грязной суеты…

Я проклинал и шлю свои проклятья

к обличью жизни в образе мечты.

Не говорите слов других о жизни,

поэтам адресуются проклятья,

они приукрашают из корысти,

когда им хорошо за это платят.

Бене теперь — выдумщик новых линий,

что преуспел в рассказах о себе,

предатель всех сомнений и уныний,

ГЛЕНТ.

Престольный шут, испачканный в муке.

МОР,

Пусть видит он страданье и рожденье,

страданье видит жизни и любви,

страдает всё от самого творенья.

Но лучше дайте смерть для простоты.

Предательские козни сотворили

блаженную мечту на рай земной.

Тогда её сподвижники скупили

и замарали мелкой суетой,

чтоб есть хотеть — и мучиться изжогой,

чтоб спать хотеть — и видеть сны кошмара,

создав противоречие с природой,

надумали страх смерти — Мало!

болезнь в неизлечимых муках,

чтобы агония внушала теперь страх,

но смерть сама как добрая старуха…

ГЛЕНТ.

А ты, наверно, рядом с ней — монах!?

МОР.

…Смерть неизбежна у всего земного —

пародия иль истина сама!

Мне дела нет до суеты другого,

дорога смерти у тебя своя.

Тревожить мозг и забивать наукой,

что ты пытаешься, сегодня преподать,

уж ты пойми, какая это скука,

в больничной камере за всех людей страдать.

ГЛЕНТ,

Наверно, я тогда сошёл с ума,

за всех людей решил я отравиться.

Пусть выпадает каждому дорога,

начертанная миром и судьбой…

МОР.

Остановись… и помолчи немного.

ГЛЕНТ.

А что молчать!? Идут врачи с иглой.

Вольют мне «мор» иного содержанья,

нас всех здесь колют снадобьем другим,

чтоб забывались в лёгких упованьях,

чтобы за словом шли теперь к святым.

Спаси, мой друг, хоть ты меня от них,

я не хочу, чтоб делали уколы.

МОР.

Прости мне, Глент, но я уже притих,

я не могу испортить им запоры.

(Исчезает.)

2

ГЛЕНТ

(один лежит на кровати).

Проклятый Мор позволил им всё ж сделать,

а сам ушел, как пьяный во хмелю,

и в дверь скользнул так мастерски — умело,

что я теперь опять один лежу.

Лекарство поступает в мою кровь,

по телу движется дурманящий напор;

цвет потолка и стен сменились вновь;

мне хорошо известен этот вздор.

Всё кружится… и розовый туман…

бледнеет взор и тяжелеют веки,

чтоб спать хотел, но я себя не дам

безмерной, томной и обманной неге.

Бужу себя: вставай же, Глент, вставай,

не нужно спать, раз говорит твой разум,

бороться с зельем жизни не бросай,

ведь с толку сбить врачи не могут сразу.

(Пытается встать.)

Пусть зелье льётся только лишь по вене,

сознанием моим не завладеет!

Дрожащий звук, в заботливой сирене,

меня пусть не разбудит — не успеет.

…Дурная нега всё ж меня ломает,

выкручивает, вбивая мне покой,

но жизнь мою лекарство не обманет,

наперекор… я остаюсь собой.

Но розовый туман, как свет, такой приятный,

ему невольно, всё же, поддаюсь:

на два часа, тем временем объятый,

опять врачам на милость я сдаюсь.

Но лучше быть с глубокого похмелья,

и утонуть в испитом мной вине,

но не испытывать врачебного мне зелья.

А вот уже и радостный Бене!

(Поднимается с постели.)

БЕНЕ

(входит).

Дружище, Глент, тобой я недоволен:

собрался ты покинуть нашу жизнь!..

Но это вздор и мы его размоем,

и как могла прийти такая мысль…

Давай забудемся на лоне тихой лени,

рванём с тобой в глухую благодать,

и будем, Глент, на рубеже весеннем

лишь только о хорошем вспоминать.

И вспомним твою шумную деревню,

и отчий дом, и рать глухих забот.

И больше я сказать теперь посмею,

как ты любил безумный женский род,

припухлость щёк, раскрытые уста,

полнеющую грудь и стройные с ней ноги,

как томными ты томные съедал глаза,

как нравились тебе у дам пороги.

Тебя всё восхищало в женском теле,

тревожило твой разум и покой.

…А помнишь эти запахи в деревне,

полуденный, мятежный летний зной?!

Дружище, Глент, забудем, давай зло,

отбросим свою ненависть к себе,

глазами счастья выглянем в окно.

Ты скажешь мне: «Привет, мой друг Бене».

ГЛЕНТ.

Оставь, Бене… сегодня не до шуток,

какое счастье, раз выпало травиться.

Я груди целовал у проституток,

но с этим я умел ещё мириться.

Родившись, я всё видел по‑иному,

и даже то, о чём ты говорил,

но Мор раскрыл глаза опять слепому,

и жалко мне, что он не уморил.

Но он успеет сделать своё дело,

об этом я его уж попрошу.

А ты, Бене, лишь хитро и умело

глаза мне закрывал на наготу.

Когда я сам сумел себя сравнить,

стал ненавидеть радости свои,

и вот тогда я стал уже таить

и тела стыд, и стыд своей любви.

Не стало радости, не стало вдохновенья,

тревогой разъедалась вся мечта,

мучительно страдал я от сомнений,

зачем мне жизнь, убогому, дана.

Убожество природы и желаний,

надменные слова о счастье, о любви;

какие можно приложить старанья,

чтобы кошмарные не снились больше сны?!

Бене, попутчик мой весёлый,

душа раскрыта в имени твоём.

…Ах, подожди, проклятый и тяжёлый

ввели укол — я растворяюсь в нём.

(Плохо себя чувствует.)

БЕНЕ

(поддерживает его за плечи).

Бывает так, когда не знаешь цену,

не знаешь цену жизни и конца.

И вдруг ты слышишь грустную сирену…

туман в глазах с берёзой у крыльца.

И пронесётся детство — скорый поезд;

перед глазами — луг, зелёный лес.

А ты киваешь лишний раз за пояс

и говоришь про глупый недовес.

ГЛЕНТ.

Бене, оставим эти сплетни,

всё возвращается ко мне в тревожный час.

Пусть на двери запор и эти петли;

я не хочу, чтоб слышал кто‑то нас.

Я буду говорить лишь о любви,

о трогательной силе вдохновенья,

не понял ты, и не поймут они,

что горечь у любви — от наважденья.

Любил я вспышкой — счастливо горел,

сейчас люблю — как большего не ждать,

любить — талант и радостный удел;

что я рождён — спасибо тебе мать.

Дух нарицательный и дух свободный,

любви сегодня жажду, как святой!..

Верните мне, без духа прежней моды,

любовь, чтоб прыгнуть с ней, как в омут головой.

БЕНЕ.

Здоровый дух рождается у тела,

ты возвращаешься в мирскую суету,

и там найдёшь немало себе дела,

свободным быть, а не в его плену.

ГЛЕНТ.

Да, господа, вся жизнь — любовь!

Не мучайте сомнением себя.

Но жаль мне, господа, что эта боль

вела к концу, к трагедии меня!

И ты, Бене, мне говоришь другое —

всеобщее понятие — как жизнь!

И верно то — что это дорогое,

трудней придумать здесь иную мысль.

…Рождается младенец с звонким криком;

светлеет небо, выше небосвод.

Летит по ветру ангел с детским ликом

и в нашу жизнь уверенно идёт.

На смертном одре просим мы прощенья,

у Бога просим, у своих детей,

боимся мы, что нам наступит мщенье

за всех, живущих на Земле, людей.

Вот путь с рождения до самого конца

мучительно тревожный и никчемный.

Уж лучше мне не знать тогда отца,

чтоб не рождаться больше в жизни бренной,

чтоб в тридцать лет хотелось умереть,

а в тридцать пять я принял уже яд!..

Как можно жить! тебе, Бене, смотреть!

что мы стоим, построенные в ряд,

к могиле… ожидая смерть!

БЕНЕ.

Две стороны у каждой есть медали.

Всё извратить, перевернуть — нехитрый труд.

Когда мы жизнь в руках своих сжимали,

мы думали, что нам уже зачтут:

смотрите-ка, желанье роковое

покончить с жизнью счёты на корню,

мол, жизнь сама есть средство дармовое,

могу я жить, а захочу — убью!..

…Кричащая и лёгкая забота

нас возвращает к жизни на лету,

жизнь — наслажденье, жизнь — не работа,

Создателя её я вечно чту!..

Я разношу по свету цвет любви

духовного и вечного начала,

чтоб были белыми цветы моей души,

чтоб Мор не сеял семена обмана.

…Рождается младенец с криком счастья,

мать улыбается, томясь ещё от боли,

отец теперь не знает выше власти,

когда в ребёнке струи его крови.

Торжественно природа принимает

в свой светлый мир жизнь нового лица.

Мирская плоть сама жизнь порождает,

не может быть источником конца!..

Он вступит в мир с любовью и без страха,

не мучаясь тревогой умереть.

Рожает плоть поэта и монаха,

чтоб красоту по-своему воспеть!

Ты удивлён, соединил я вместе

как будто разные, не схожие дела.

Нет, Глент, в едином всё замесе,

а я тяну колосья из снопа.

…Тебе ли жизнь сегодня обрывать,

обидой мучиться незрелого отца,

ты, просто, должен заново начать

и быть умней послушного юнца.

ГЛЕНТ.

Послушай, друг, Бене мой откровенный,

что я боюсь, боюсь уже его,

я стал послушным, стал ему смиренным

он захватил сознание моё.

Не вижу сил ему сопротивляться,

готов я снова выпить его яд,

и ты над этим можешь посмеяться,

но я боюсь, и сам себе не рад.

Большая сила в нём, скажу, таится,

он так умело может говорить,

что я легко могу с ним согласиться,

чтоб жажду свою к смерти утолить.

Опять придёт, раскинет свои речи,

и я невольный раб уж перед ним.

Укол ввели, мне стало будто легче,

и он ушёл, но был неумолим!..

Как только здесь не станет вдруг тебя,

но я один… и снова я не узнаю себя:

он мне внушает ласковое зло.

А он вернётся — вот здесь чувствую его.

Поверь, мне признаваться в этом стыдно,

что власть его сильнее надо мной,

и оттого мне более обидно,

что помогает только шприц с иглой.

Могу лишь два часа я без него прожить,

как наркоман я привязался к маку,

поддался лишь однажды тому смаку,

и вот готов теперь ему служить.

БЕНЕ.

Ну что же, Глент, я остаюсь с тобою,

мы вместе одолеем его бред;

я сяду здесь, к тебе у изголовья,

нам легче будет дать ему ответ.

Нелёгкая, скажу тебе, работа,

чтоб говорить с слугою сатаны,

но пусть пробьёт нас до седьмого пота,

я уведу тебя от той беды!..

Раскрепостись; удобное здесь место;

чтоб не терять рассудка перед Мором,

ему поставим мы сегодня кресло,

и выше будем над его забором.

Гляжу я, бьёт тебя озноб!?

Позвать врачей? Чтоб сделали укол??