- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Макс Игнар Изнанка
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Глава 18
23:14. Северный район. Игорь стоял у периметра, разглядывая бетонные блоки и предупредительные таблички, обтянутые выцветшей жёлтой лентой, которую натягивали раз в год. Пропуск РПРФ лежал в левом кармане, хотя читать те части инструкций, которые мешали работе, он давно перестал. Артём остался в Китеже, а Денис получил сообщение из Казани в семь утра: «Два дня. Не следи». Ответив через три минуты однослойным «хорошо», он вернулся к завтраку. Игорь вспомнил ту ночь в апреле: незнакомый мужчина из МЧС, три часа ночи, казённый голос, называющий имя, адрес и номер корпуса. Владивосток оставался единственным местом, где он позволял себе думать о ней в одиночестве. Найдя пролом в секторе «Д» — бетонный блок там сдвинули ровно настолько, чтобы протиснуться боком, — Игорь оценил по виду краёв, что тому около года. Мародёры или искатели острых ощущений находили проход всегда, ведь периметр работал исключительно против законопослушных граждан. Протиснувшись внутрь, он шагнул в темноту. Зрение обострилось само собой, отсекая лишний шум. Живых аур не фиксировалось, монстров в Северном районе не было уже год: слишком разрушено, слишком близко к нексусу, и что-то в этом месте отгоняло существ. Фон Нави лежал плотным, тихим слоем — два года осадка от тридцати семи тысяч смертей. Серебристое зарево над кварталом оказалось ближе, чем выглядело снаружи, и Игорь пошёл к нему, не торопясь. На середине квартала он нащупал барьер и сразу понял, что тот разрезан. Рука знала, что делать: ровный, без зазубрин протяжный ход, как при разрезании хорошей бумаги. Кто-то подготовил это место до апреля двадцать второго. Игорь остановился, разглядывая кристаллизованную нав-энергию в основании рухнувшего пролёта. Вручную сформированная, оставленная структура была слишком правильной для природного явления и слишком плотной для случайности. Он знал про девять нексусов и три подготовленных, но до этой секунды не представлял, как именно выглядит подготовка. Это меняло всю картину. — Ольга, — тихо произнёс он, чтобы слово стало физически ощутимым якорем. — Я понял. Прости, что так долго. Справа, за рухнувшей секцией, что-то двигалось. Игорь повернул голову и увидел её. Метр шестьдесят четыре. Узкие плечи. Пальто с коротким поясом, завязанным одной петлёй вместо двух — она всегда завязывала вторую, но та сползала к вечеру. Русые волосы в пучок. Она стояла в развалинах, и Зрение Нави не фиксировало в ней ничего неправильного: аура, плотность, контур — всё выглядело живым. Ноги перестали слушаться. Игорь стоял и смотрел, как она стоит в четырёх метрах от него среди осколков бетона, и в голове не было ни одной мысли — вообще. Потом пришла первая: «Невозможно». Потом вторая: «Здесь нет живых аур». Эти две мысли столкнулись и встали, как два поезда на одном пути. Зрение показывало живое существо. Зрение показывало пустоту. Он смотрел на неё и не мог моргнуть, потому что если моргнёт — она может исчезнуть, а если не моргнёт — придётся стоять так вечно, и оба варианта были одинаково невыносимы. Пальто. Пояс. Пучок. Он помнил, как она выглядела в тот вечер, и существо в развалинах выглядело точно так же, до складки на рукаве, до царапины на клапане сумки, которой у неё с собой не было, но которая всегда висела на плече, и Игорь однажды спросил, зачем она таскает пустую сумку, и она ответила что-то, и он не помнил что, и от этого незнания стало плохо, потому что если она стоит перед ним, он должен помнить каждое её слово, а он не помнил. Горло сжалось. Он сделал шаг — не вперёд, а вбок, потому что ноги решили за него, и упёрся ладонью в бетонный обломок, и бетон был холодный и шершавый, и это была единственная реальная вещь в радиусе пяти метров. Зрение молчало. Зрение говорило, что она живая. Зрение лгало, потому что не могло не лгать — он это знал, знал как аналитик, как некромант, как человек, который три года изучал, как Нави имитирует жизнь. Знал и стоял, и смотрел, и не мог заставить себя сказать то, что должен был сказать. Потом — на пятой или шестой секунде, он не считал, — что-то сдвинулось. Она стояла слишком ровно. Не шевелилась. Не моргала. Живой человек не стоит так, живой человек дышит, и грудная клетка поднимается, и пальцы на руке чуть двигаются, и голова чуть-чуть клонится, когда человек ждёт. Здесь не было ничего. Форма была идеальной, и именно эта идеальность была ошибкой, потому что живые люди несовершенны, а у смерти — идеальная память. — Ты лжец, — сказал он. Голос сломался на середине фразы, и он сказал ещё раз, громче, заставляя звук выйти наружу: — Ты лжец. Змей не ответил. Он никогда не отвечал. Жизнеосушение началось без предупреждения. Сначала — тепло из кончиков пальцев, словно перчатки стали тоньше. Потом — из запястий, из локтей, будто кровь замедлялась, густела. Игорь шагнул вправо, за обломок перекрытия, и почувствовал, как вместе с теплом уходит что-то другое: звук Ольгиного смеха, который он держал в памяти с четырнадцати лет, стал тише, словно кто-то повернул ручку громкости. Память не стиралась, но пустела, как пустеет дом, из которого выносят мебель. Ещё секунда — и он перестал вспоминать, пахли ли её волосы. В отчётах РПРФ этого не фиксировали. Он не стал вызывать Восставших из Китежа — там не было никого, только руины, серебристое зарево и существо, которое минуту назад носило лицо его сестры. Игорь шагнул вперёд, занося левую руку для Оков. Под подошвой хрустнул битый кирпич, и этот звук казался слишком громким, слишком обычным для того, что происходило. Оковы вышли из ладони рывком — тяжёлым, горячим, как если бы вылил кипяток сквозь кожу, — и ушли влево, в пустое пространство между двумя секциями стены. Змей скользнул вправо, двигаясь вдоль завала, и Игорь увидел, как его контур чуть дрогнул, когда Оковы прошли в полуметре. Близко, но не хватило. Змей обошёл завал и ударил. Само пространство между ними стало плотным, как ватное одеяло, наброшенное на лицо. Плечо приняло удар, и там, где должна была быть боль, оказалось онемение: кожа онемела до лопатки, а под ней — холод, глубокий, как от сухого льда. Игорь отступил на полшага, прижавшись спиной к бетону. Бетон был холодным, и это было хорошо, потому что собственное тело горело. Жизнеосушение тянуло дальше. Теперь — из грудной клетки, из горла. Он пытался сглотнуть, и слюна не пошла, горло стало сухим, как бумага. Вместе с сухостью ушёл ещё кусок: текст последнего сообщения от Ольги. Он помнил, что она написала, но слова стали плоскими, лишёнными голоса, как экран с выключенным звуком. Второй выброс Оков он сформировал правой рукой, потому что левая уже не слушалась — пальцы не сжимались, висели как у чужой куклы. На этот раз Оковы вышли вялыми, рваными, будто ткань, которая расползается по шву. Они зацепили Змея — контур дрогнул, оплыв по краям, как свеча на сквозняке, — и сползли. Не зафиксировались. Под ногами хрустел кирпич. Змей стоял в четырёх шагах, у края провала, где когда-то была лестница. Жизнеосушение тянуло ровно, без рывков, и Игорь почувствовал, как вместе с теплом уходит равновесие — мир чуть накренился, как палуба на волне. Ещё минута, и колени подломятся сами. Рассеивать на расстоянии он не мог. Оковы на таком износе не сработают. Оставалось одно: подойти вплотную, где Жизнеосушение бьёт обратно, как отражённый свет в зеркало. Игорь шагнул. Змей не отступил. Два шага. Один. Игорь выбросил правую руку и прижал ладонь к тому месту, где Зрение показывало центр нав-структуры — туда, где у живого человека была бы грудина. Ладонь ударилась обо что-то плотное и горячее, как о батарею, и Оковы вышли всем остатком разом — рвано, больно, будто через ладонь вывернули наизнанку. Жизнеосушение захлебнулось. Игорь почувствовал это как обратный толчок: то, что вытягивали из него, вдруг перестало течь, и в этом отсутствии тока была своя тошнотворная пустота. Змей замер. Контуры держались секунду — пальто, пучок, чуть приподнятая левая рука, — потом осыпались. Оранжевые осколки посыпались на бетон, горячие, шипящие, и запахло чем-то сладковато-горелым, как от перегретой проводки. Игорь стоял, прижимая обожжённую ладонь к животу, и слушал, как в ушах медленно стихает звон. Подошвой он чувствовал жар от осколков — они не остывали. Нав-энергия почти исчерпана. Игорь сел на холодный бетон, ощущая, как дрожат руки и ноет плечо с небольшим отёком. Он смотрел на оранжевые осколки, потом на пустое место, где стоял Змей, и машинально подумал, что нестандартный материал осколков будет сложно классифицировать в лаборатории. Руки слушались хуже, чем нужно, а влага на глазах застывала на ветру. Минут двенадцать он просто сидел, восстанавливая дыхание, а потом уверенно встал. Подняв один оранжевый осколок — горячий даже через перчатку, — он направился к краю квартала. Камень грел ладонь изнутри, и тепло от него было ровным, неутихающим, как от угля, который не хочет гаснуть. Карты были не нужны: незнакомый мужчина из МЧС называл подробности три часа ночи в апреле позапрошлого года, и Игорь три года хранил эти координаты в памяти, намеренно не думая о них. Третий корпус, правое крыло, пятый этаж. Здание рухнуло частично: правая секция с несущими стенами держалась, а левая ушла в завал, блокируя вход. Игорь не собирался входить. Он стоял у той линии, где раньше была дверь. Зарева хватало, чтобы видеть контуры, а плотная и тихая нав-энергия просто присутствовала здесь. Он уже всё сказал у кристальной структуры сорок минут назад, и повторять не имело смысла. Холодный сухой ветер пах солью и бетонной пылью, забиваясь в горло. Глаза стали чуть более влажными, чем нужно, и остались такими достаточно долго, чтобы место запомнило. Развернувшись, он пошёл к сектору «Д» и протиснулся обратно через пролом боком. Под ногами хрустел городской снег, где-то в нескольких кварталах одиноко и быстро проехала машина, а фонарь на столбе бросал тусклый свет. Нав-энергия не торопясь скапливалась внутри. Вокзал был в двадцати минутах пешком, и Игорь просто пошёл туда, засунув руки в карманы. Оранжевый камень в правом кармане продолжал греться, ровно и настойчиво, словно что-то живое.
Глава 19
Рожкова пришла заранее. Игорь отметил про себя и отошёл от окна. Кейс — плоский, чёрный, с гравировкой «Авангард» на петлях — она поставила на стол без вопросов, и четыре секции открылись: три закрытые, одна пустая.— Снаряжение.— Вижу.Она взяла первый комплект, и Игорь наблюдал за её руками, отмечая привычный жест регистратора, отличающего дорогое от функционального.— Витязям и Магам хватает базового РПРФ до Дельта, Следопытам дольше — чистота восприятия важнее буфера. — Она держала пластину как рабочий инструмент.Игорь подумал о Денисе, который шёл по Разлому в Орехово в феврале без снаряжения выше госта и считал это лишней тратой бюджета, что работало три года назад, но сейчас уже нет.— Второй — Сенину, — Рожкова продолжала раскладывать комплекты. — Витязи работают через тело, пусть тело работает с лучшим материалом.За стеной Китежа Артём, скорее всего, слышал, потому что всегда слышал больше, чем показывал, и Игорь к этому привык.Рожкова потянулась к третьей секции и замерла.— Для тебя, хотя не уверена, что нужно. Некромант... — В таблицах РААНИ этого класса не существовало, следовательно, оборудования для него не утверждали.— Знаю.— Тогда объясни, как ты держишь Восставших без Нав-камня. Где буфер?Вопрос прозвучал как уравнение, требующее переменных.— Восставшие и есть буфер. Монстр из Нави питается от Нави. Я его поднимаю — он забирает энергию не из меня, приносит свою.Рожкова выдержала паузу, обрабатывая данные.— Значит, чем больше их у тебя, тем устойчивее система.— Примерно, с оговорками.— Какими?— Люди — другое дело.Объяснять дальше не имело смысла, и она не стала настаивать, переведя взгляд на пустую четвёртую секцию, которую не открыла.Рожкова достала из неë кристалл — синий, тусклый, почти чёрный в тени.— Осколок Изнанки с глубокого уровня. Усилителем не будет, но если Нав-энергия упадёт до нуля — пара минут резерва.Игорь взял пластину, оказавшуюся тяжелее, чем выглядела.— Цена вопроса?— Дельта-ранг без снаряжения в Разломе Мора даёт две трети процента смертности в первые двадцать минут, данные за пять лет.Игорь видел эту цифру в реестре ликвидационных потерь, где объяснений к ней не прилагалось.— Кузнец?— Восьмой уровень из «Авангарда». Лучший в Москве, Эпсилон по рангу, но практическая ценность не измеряется. Небоевые классы — его профиль.Последнее она произнесла ровно, как пометку на будущее, и Игорь убрал пластину во внутренний карман, почувствовав лёгкое тепло, слабее, чем у заряженного артефакта, пока Рожкова защёлкивала замки кейса.Денис пришёл в 18:57 с двумя стаканами кофе, а третий поставил на стол для опаздывающего без комментариев.— Рожкова, — сказал он, фиксируя её присутствие.— Орлов.Вместе они не работали, но ауры читались легко, потому что Следопыт и Витязь-Маг считывали профессионала с первого взгляда.Игорь открыл ноутбук для связи с Ивановым, который прислал из поезда сообщение: «видеосвязь в 19:00, не опаздывай».Артём вышел из Китежа в 18:59, как всегда почувствовав момент, и Игорь перестал разбирать, особенность ли это Восставших или лично его.Рожкова окинула его взглядом, отмечая тихую ауру, свойственную людям, которым больше нечего решать.— Нормальная реакция, — сказал Артём.— Извиняться не собираюсь.— Я тоже.Экран вспыхнул, показывая Иванова с синей кружкой без ручки, где чай давно остыл.— Слышу вас. Говорите нормально, без этих ваших замедленных темпов для видеосвязи, от них тошнит.Денис хмыкнул в стакан.— Три журнала, — Иванов сразу перешёл к сути. — Отправил вчера. В сопроводиловке написал: если со мной до публикации что-то случится — публиковать немедленно. Получение подтвердили.Рожкова кивнула.— Разумный риск. Я бы сделала так же.Иванов принял констатацию факта коротким кивком.— Четыре точки, — начал Игорь. — Владивосток подтверждён, Астрахань — предположительно, Якутск под вопросом.На экране карты замигали красные метки, оставляя между собой пустое пространство.— Восемнадцать месяцев — не запас, — Рожкова смотрела на карту. — Берём по одной точке, после шестой не останется времени на седьмую.— Параллельно — светимся.— У «Авангарда» есть ресурсы без публичности.— Ресурсы оставляют следы, — Игорь не повышал голос. — Мара узнает, что мы поняли схему, и ускорится. Три тысячи лет терпения — она может позволить себе ускориться.— Если ждём и берём последовательно, у неё восемнадцать месяцев на оставшиеся пять, — Рожкова развернулась к нему. — Ей хватит с двойным запасом.— Подождите, — Денис негромко подал голос. — Вы оба правы в области рисков, но...— Денис, — Рожкова не обернулась. — Подожди.Денис замолчал, сжимая стакан двумя руками, и Игорь заметил, как тот чуть пожал плечами — мол, ладно, ваше дело.— У нас нет выхода, который удовлетворит оба условия, — сказал Игорь. — Нужно больше данных. Четвёртая точка появится, когда будет ясность по Астрахани.Рожкова ничего не ответила, и Игорь не понял, приняла она это или просто отложила ответ до следующего раунда. Спор не закрылся — просто поставили на паузу, потому что дальше упираться было некуда.— По Астрахани, — подключился Иванов, и за кадром скрипнул карандаш. — Паттерн активности Разлома Мора совпадает с Владивостоком по времени от первичного ослабления барьера до первого выброса. Шесть-семь месяцев. Владивосток — восемь. Если Астрахань в начале года, окно ещё есть.— Сроки?— Данных для полной картины нет.— Что нужно?— Выход на места — кто-то с навыками работы в местных архивах, не центральных. РААНИ там не открывалась, инфа у администрации.— Светлова направлю, — сказала Рожкова, и разговор покатился по рельсам, оставив спор о стратегии висеть в воздухе. — На следующей неделе, аккредитация в трёх областях позволяет.— Якутск смотрю лично, — сказал Игорь.Рожкова выдержала паузу, взвешивая слова.— И четвёртую точку тебе нужно увидеть.— Да, Якутск.— Когда?— Как только Светлов из Астрахани вернётся. Без понимания закономерности Якутск ничего не даст.Артём протёр стол бумажной салфеткой, собирая невидимые крошки, и сложил её квадратиком, после чего Рожкова кивнула, отмечая действие.Иванов вернулся в кадр через минуту, уже без кружки.— Новгород. Пятая точка, — голос упал до шёпота. — Если барьер рухнет локально, у нас три дня. Максимум.Рожкова замолчала. Совсем. Она не двигалась, не меняла позу, не потянулась ни к кейсу, ни к телефону — просто замолчала так, как молчат, когда расчёт в голове внезапно выдаёт число, которое не должно существовать. Игорь видел, как побледнели её костяшки на левой руке, лежавшей на столе, — единственный признак того, что она всё ещё здесь.— Кто-то третий? — спросила она наконец, голос ровный, но тише обычного.— Не знаю.Игорь смотрел на пять горящих меток, складывая пазл в голове.— Если это не Мара, значит, противников двое, и второй умеет ломать барьер так же или почти так же.Денис поставил стакан на стол, глядя на карту с изменившимся лицом, и ничего не сказал.— Артём, — Рожкова повернулась к Сенину. — Новгород. Сроки?— Светлов вернётся в конце недели, — Игорь перехватил вопрос. — Раньше идти бессмысленно.Иванов кивнул на экране, и в повисшем молчании каждый уже начал просчитывать следующий шаг.Иванов отключился в 20:07, а Рожкова ушла через пять минут, оставив Игорю листок с контактами Светлова для Ухты.Артём остался стоять у стены, выжидая момент, и Игорь почувствовал его присутствие краем сознания.Денис посмотрел на него, перевёл взгляд на Игоря и сказал, что выйдет.— Я выйду, — сказал он и вышел, не дожидаясь ответа, потому что его чувствительность к обстановке иногда граничила с телепатией.Артём подождал, пока закроется дверь.— Можно попросить об одном?Игорь смотрел на него, понимая, что вопрос задан в лоб без подготовки.— Маме. В Екатеринбурге.Система не давала ничего, потому что здесь не было задачи с решением — была только просьба, и Игорь промолчал, чувствуя, как в голове пусто там, где обычно крутятся алгоритмы.— Ты понимаешь, что это невозможно объяснить в двух словах.— Понимаю. Поэтому и прошу в двух.— Что именно сказать?Артём опустил взгляд, словно листая заготовленные фразы.— Что я в порядке. Что меня не нужно искать. — Он помедлил. — И что извиняюсь за посуду. Я там чашку разбил, она поймёт за какую.Последняя фраза прозвучала тихо, без объяснений, и Игорь смотрел на него, осознавая, что перед ним парень двадцати лет, мёртвый восемь месяцев, помнящий о разбитой чашке.— Ладно.— Спасибо.— Не стоит.— Тогда — ладно, — Артём кивнул и ушёл в Китеж, просто перестав существовать в комнате.Денис заглянул в дверь через минуту.— Всё ок?— Да.Денис слышал зазор между словом и смыслом, но не стал лезть.— Я внизу, если что.Карта лежала на столе, отмеченная красными метками: Владивосток, Астрахань, Якутск, Новгород — четыре точки из девяти, пять нексусов в работе, четыре неизвестны, восемнадцать месяцев в запасе.Игорь взял карандаш и поставил у Якутска вопросительный знак, потому что Точка Разрыва там была, но тип оставался под вопросом. Он набрал номер Иванова, и тот взял трубку после второго гудка.— Всеволод, что мы пили в Орехово?Пауза.— Липовый. Из термоса Аркадьевича, который он забыл на подоконнике. Ты ещё сказал, что он на вкус как картон.— Принято.— Ты проверяешь.— Привычка.— Понимаю. Что по существу?— Пока ничего. Жду Светлова.Игорь положил трубку и открыл ноутбук, но тут же завибрировал телефон — сообщение от Иванова: файл без сопроводительного текста, только вложение и строка в теме: «Прочитай один».Игорь открыл.Отчёт от сегодняшнего вечера, помечен «срочно». Три лесных локации первого уровня — Тверская область, Карелия, под Петербургом. Следы Лесного Царя. Время фиксации — синхронное. В примечании внизу — одна строка: «Перемещение территориального класса без деградации невозможно».Игорь перечитал дважды.Лесной Царь не перемещался добровольно, это было аксиомой, как направление времени или гравитация, — сущность, привязанная к территории так, как корень привязан к почве, и перемещение без деградации значило, что либо аксиома была ложной с самого начала, либо кто-то нашёл способ её обойти.Он положил телефон на стол экраном вниз.Математика перестала сходиться. Девять нексусов, два противника, восемнадцать месяцев — это было уравнение с двумя переменными, сложное, но решаемое. Теперь в нём появилась третья, и не просто переменная — он не знал даже, к какому классу она относится, не знал, что она измеряет и измеряется ли она вообще чем-то, что он умеет считать.Игорь смотрел на карту, на которой красные метки и вопросительный знак у Якутска внезапно перестали быть элементами задачи, превратившись в метки на местности, где правила, по которым он до сих пор работал, могли не действовать.Он выключил свет.Темнота карту не скрыла.
Глава 20
Штаб «Родины» стоял на Ленинградском проспекте. Восемь этажей, стекло и белый камень, полосы солнечной плёнки на фасаде выдавали ту дорогую сдержанность, которая свойственна организациям, не нуждающимся в доказательствах своего статуса. Игорь знал это здание по данным реестра как крупнейший гильдейский штаб Москвы, первый по количеству координационных соглашений с РПРФ. Вся эта публичная информация служила удобным способом умалчивать о том, чего в ней нет. Охрана на входе состояла из двух Витязей с аурой уровня Эпсилон. Они проверили лицо по планшету быстрее, чем длится стандартная процедура, что само по себе выдавало подготовку к визиту. Один из охранников указал на лифт и сообщил, что на четвёртом этаже Игоря встретят, однако коридор оказался пуст. Дверь без таблички ждала у стены, и Игорь постучал. — Войдите. Кабинет Крата выполнял сразу две функции. Для посетителей предназначался крупный стол у окна с видом на проспект и два кожаных кресла, расставленные так, чтобы гость оказывался напротив света. Рабочая зона располагалась у правой стены: там стоял боковой стол с планшетом, открытыми таблицами и канцелярией в строгом порядке. Крат стоял у окна и повернулся при появлении Игоря. Ему было сорок восемь, он носил тёмно-серый пиджак без галстука и держался с осанкой человека, давно утвердившегося в своём положении. Его улыбка сочетала вежливость с профессиональной привычкой. Аура оставалась ровной, серой, без тёмных затяжек по краям, выдавая человека, научившегося жёстко контролировать своё состояние. — Козлов, — произнёс Крат. — Рад, что нашли время. Присаживайтесь. Он указал на ближнее кресло, но Игорь сел в дальнее, нарушив предложенную расстановку. Крат проследил за этим движением, промолчал и опустился в своё кресло у бокового стола, в рабочую зону. — Астраханская область, — сразу начал Игорь, опуская светские прелюдии. — Что там с паттерном Мор-активности? Крат не торопился с ответом, подбирая формулировку. — Астраханский сектор нам интересен, — произнёс он ровным тоном. — Паттерн там специфический, временная структура нестандартная. Интервалы между активностями длиннее, чем во Владивостоке, примерно в полтора раза. Процесс словно тормозит что-то или кто-то регулирует. — «Регулирует» — это ваша формулировка или аналитиков? — уточнил Игорь. Крат посмотрел на него с холодным интересом. — Моё. Я смотрел данные лично. Глава крупнейшей гильдии Москвы лично читает аналитику по конкретному Разлому, и этот факт выходил за рамки стандартного отчёта. — Общая схема Разломов Мора за последние два года, — продолжил Игорь. — Есть гипотезы по структуре локаций? Крат помолчал, складывая руки на столе. — Паттерн есть, геометрически несимметричный. Прямой привязки к нексусам я не вижу, но ваши люди, очевидно, считают иначе. — В чём разница взглядов? — У них только отчёты, у нас — увиденное изнутри, — ответил Крат. — Это разные вещи, Козлов. — Знаю. Разговор уткнулся в тупик: регистратор, признающий разрыв между полевой работой и бумагами, ломал должностной жанр. Аура Крата оставалась серой и стабильной. Игорь выдержал паузу, давая беседе остыть, и задал третий вопрос. — Вы знаете профессора Иванова? Крат поднял голову от бумаг и на мгновение замер. — По публикациям, — ответил он. — Стандартная академическая работа. РААНИ его знает лучше, чем мы. Пауза перед словом «стандартная» была слишком заметной. Людям, знающим человека лишь по публикациям, не требуется время на выбор эпитета. Крат знал Иванова лично и пытался это скрыть. Они встретились взглядами, но ни один не стал прояснять возникшее напряжение. Разговор продолжился ещё четырнадцать минут в профессиональном русле. Крат предложил координировать данные по Астраханскому направлению с указанием имён аналитиков и сроков, а Игорь поблагодарил его. Глава гильдии заверил, что «Родина» открыта к сотрудничеству с независимыми операторами на задачах национального масштаба, на что Игорь ответил, что учтёт это. Оба выполнили ритуал до конца. Когда Игорь поднялся, Крат добавил: — Если будут ещё вопросы, мои координаты у вас есть. — Есть. Рукопожатие оказалось плотным и ровным, рукой человека, привыкшего контролировать свою силу. У Витязей руки рабочие, у Крата — администратора. На боковом столе лежала неопрятная стопка рабочих бумаг, которую забыли убрать к визиту. Игорь не смотрел на неё прямо, но зрение Нави не требовало прямого взгляда. На верхнем листе он успел зацепить одну строку: «РПРФ/МО — первичный реестр — Козлов И.А. — должность: ст. регистратор, отд. первичной обработки». Досье завели на должность, которую он занимал до Замоскворечья, до Системы, до того, как всё начало меняться. Наблюдение велось с января. Провожать Игоря не вышли. Он шёл по длинному коридору с паркетом и кашпо, мимо охранника у лестничного пролёта. Охрана была тяжёлой, слоёной. Несколько густых, давящих аур, стандартные фоновые сигналы и одна, от которой Зрение Нави инстинктивно отводило фокус. Это был стандартный срез для штаба, который готовился к войне. Кто-то в РПРФ докладывал о нём очень давно, и этот кто-то имел доступ к первичным записям. Лифт приехал через двадцать секунд, двери открылись с тихим шелестом. В зеркальных стенах кабины Игорь смотрел прямо перед собой, прокручивая услышанное. Нападение в подъезде, четверо, профессиональный охват и постановка. Планирование такой операции требует информации. У Крата был человек с доступом, и Крат знал маршрут Иванова. Рожкова услышит этот вывод. Она тогда на совещании произнесла «мой человек» по отношению к Иванову, и эти слова весили ровно столько, сколько весят слова таких людей. Писать Рожковой нельзя — если у Крата есть человек в первичной обработке РПРФ, он читает и внутренние логи. Придётся встретиться лично сегодня вечером. На улице было морозно, серое небо нависало над сухим декабрём, запах выхлопа бил с проспекта. Игорь убрал телефон в карман и не торопясь дошел до ближайшей станции метро, где поезд уже ждал у платформы. Дверь закрылась, и Крат выждал полминуты, прежде чем подойти к окну. Проспект хорошо просматривался с четвёртого этажа. Через две минуты Козлов вышел из здания в куртке с руками в карманах и ровным шагом направился к метро. Крат смотрел ему вслед, пока фигура регистратора не скрылась за углом, после чего вернулся к боковому столу. Он убрал верхний лист в закрытую папку. Досье Козлова-регистратора лежало на виду — незначительная ошибка, которую следовало устранить до визита. Козлов увидел лишь строку, хотя именно этот регистратор умел делать из строк выводы. Крат сел и взял карандаш, просто чтобы занять руки. Регистратор, некромант, связанный с «Авангардом» — после Орехово-Борисово это перестало быть секретом. Он пришёл с тремя вопросами: Астрахань, схема Мора, Иванов. Первые два вопроса стали зондированием, третий оказался настоящей целью. Козлов пришёл проверить, что знает Крат. Получать информацию он не собирался. Это был совершенно другой класс вопросов. Крат положил карандаш и посмотрел на стол. Четыре года назад в Новосибирске было двенадцать имён, которые он помнил до сих пор. Ночь, Разлом Мора над промышленным кварталом, выброс, двенадцать человек за четыре часа. Он стоял у периметра и считал, а потом пришёл Морок. Тогда казалось, что у решений есть границы, которые он не переступит. Иванов — пожилой профессор, академическая статья раз в полгода, кружка холодного чая на рабочем столе. Граница была. Он взял трубку городского телефона и набрал номер. Два гудка сменились тишиной без ответа, как всегда по протоколу. Сообщение получено, встреча состоится по расписанию. Крат положил трубку на рычаг. За окном проспект был почти пуст, серое небо давило на город в обычный рабочий день. Москве оставалось восемнадцать месяцев, но город об этом не знал. Крат открыл следующий файл, так как данные по Астрахани ждали, а работа продолжалась.