Полная версия:
Магисса – Развод в 65: Приползешь, но не Пущу!
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Горечь, разливающаяся сейчас где-то очень глубоко под ребрами, была гораздо гуще, темнее и безнадежнее той, что я испытала позавчера ночью у силиконовой палатки мужа. Измена Георга разрушила долгую, укоренившуюся иллюзию моего брака, сдернула красивый фасад, обнажив гнилые несущие доски. Но поступок Виктора ударил в самое основание моей личности. Он безжалостно обесценил весь смысл моего жертвенного материнства.
Сорок лет я выстраивала вокруг Вити непробиваемый защитный купол. Я глотала обиды, прятала хроническую усталость под дежурной улыбкой, стирала в кровь руки в подвальной прачечной и притворялась абсолютно счастливой женщиной, чтобы у моего мальчика перед глазами всегда был пример крепкой, правильной семьи. Я выкраивала деньги ему на лучшие горные лыжи и городские пуховики, годами донашивая свои старые куртки. Я постоянно оправдывала холодность и отстраненный эгоизм Георга перед ребенком его великой усталостью после восхождений. Я свято, до одури верила, что моя каждодневная бытовая жертвенность покупает сыну здоровую психику и надежные ориентиры в жизни.
А на деле я своими собственными руками вылепила человека, который блестяще усвоил лишь один извращенный урок: комфорт мужчины священен, а женщина - это просто полезный домашний механизм. Удобный, бесперебойный амортизатор, который не имеет права на сбои и обязан поглощать любые жизненные удары. Мой взрослый сын примчался сюда по обледенелым серпантинам не для того, чтобы защитить униженную мать. Он приехал защищать свои будущие дивиденды, свою непогашенную столичную ипотеку и свой удобный, сытый мир, в котором мама всегда стоит у горячей плиты, а папа вещает с пьедестала. И винить в этом монстре, кроме себя самой, мне было абсолютно некого.
Дышать стало тяжело. Мне нужно было срочно за что-то ухватиться. За понятную, плотную материю, которая не умеет лгать, не требует жертв и не предает в ответ на заботу.
Я потянулась к массивной заготовке из мореного дуба, лежащей на краю столешницы. Мой Черный Король. Это удивительная, реликтовая древесина, пролежавшая на дне холодных торфяных болот не одну тысячу лет. Лишенная кислорода, она впитывает в себя соли земли, каменеет, чернеет и начинает сопротивляться резцу с глухой, вязкой яростью. Рядом с заготовкой лежал мой любимый японский штихель - инструмент с идеальной геометрией узкого лезвия, которым я еще вчера вечером безжалостно снимала стружку на одних голых эмоциях.
Но сегодня тело категорически отказывалось мне подчиняться. Внутри суставов все еще вибрировала мелкая, предательская дрожь от пережитого стресса, отбирая силу у пальцев. Я плотно обхватила кедровую рукоять, прижала скошенный край острой стали к дереву и попыталась сделать глубокий, формирующий рез вдоль плотных черных волокон.
Кисть дрогнула. Угол наклона лезвия по отношению к поверхности сбился всего на какую-то неуловимую долю миллиметра, но мореный дуб никогда не прощает суеты. Вместо того чтобы послушно снять ровную стружку, сталь сорвалась. Раздался сухой, скрежещущий, абсолютно неправильный звук. Лезвие жестко проехалось по гладкой матовой поверхности, оставляя за собой уродливый, глубокий, рваный задир. Волокна тысячелетнего дерева лопнули с глухим хрустом.
Я замерла, до болезненного спазма стиснув челюсти. Этот отвратительный звук испорченного материала ударил по натянутым нервам хлестче, чем истеричные крики сына полчаса назад. Инструмент, в который я вложила столько слепой физической силы вчера, безнадежно затупился. Он больше не мог резать чисто, он мог только рвать и калечить. Я с тяжелым выдохом опустила штихель на верстак и закрыла глаза, чувствуя, как от накопившегося бессилия к горлу подкатывает колючий ком.
Сквозь тихое шипение газовой горелки и бульканье закипающей воды в бане я услышала ровные шаги. Анастас оставил свой венский стул и неспешно подошел к моему верстаку. От него пахло нагретым животным клеем, старой пылью и натуральным табаком.
Он не стал заглядывать мне в лицо с навязчивым, липким сочувствием. Не стал произносить пошлых дежурных фраз о том, что мне нужно успокоиться, выпить чаю или подышать свежим воздухом. Он просто протянул свою большую ладонь, испещренную старыми белесыми шрамами от сорвавшихся лезвий и химических ожогов. Протянул ладонью вверх и стал молча ждать.
Я посмотрела на его крепкую, мозолистую руку, затем перевела взгляд на испорченную дубовую заготовку. И, помедлив секунду, вложила свой затупившийся штихель в его сухие пальцы.
Анастас отступил на полшага назад. Он поднес мой инструмент к свету старой настольной лампы с пожелтевшим абажуром, профессионально прищурился, вдумчиво изучая поврежденную режущую кромку металла. Затем он медленно выдвинул нижний отсек своего инструментального ящика и достал тяжелый, прямоугольный двусторонний водный точильный камень. Положил его на свободный край моего стола.
Капнул на серую, пористую поверхность абразива немного прозрачного технического масла. Резкий, чистый запах минеральной смазки ударил в ноздри и начал окончательно вытеснять из углов моей мастерской остатки нервного столичного парфюма Виктора.
Анастас прижал скошенную грань японского штихеля к камню. Движения шли строго от себя. Выверенный, идеальный наклон кисти. Мягко, но с ощутимым, мужским нажимом.
Звук скользящей по мокрому камню стали заполнил мастерскую. Ровный, шероховатый, гипнотический шелест. В тишине выстуженного помещения этот монотонный ритм начал работать как надежный, тяжелый маятник. Вдох. Выдох. Сталь скользила по абразиву, смешиваясь с маслом в темную густую суспензию, сбрасывая с себя микроскопические частицы замятого, мертвого металла, возвращая себе первозданную геометрию.
Я сидела, ссутулившись на табурете, и неотрывно смотрела на то, как работают его руки. Внутри меня медленно, со скрипом проворачивался какой-то огромный, невидимый механизм, навсегда меняя саму систему координат моей жизни.
Сорок лет я была именно этим серым точильным камнем. Я была жесткой наждачной бумагой, об которую Георг каждое утро методично правил свое раздутое эго. Я десятилетиями поглощала трение его неудач на сложных маршрутах, сглаживала его раздражение после падения доходов, брала на себя самую черную, неблагодарную, невидимую работу, чтобы он мог выходить к туристам на крыльцо и сиять идеальным, безупречным лезвием своей легендарной харизмы. Мой каторжный труд воспринимался моей семьей как базовая, встроенная функция. Как гравитация. Как воздух, о котором никто не задумывается и не вспоминает, пока он внезапно не исчезнет.
И вот сейчас передо мной стоял взрослый, спокойный мужчина. Он не требовал к себе восхищенного внимания. Он не рассказывал театральных баек о своих победах над стихией. Он не пытался учить меня жизни и не раздавал приказов. Он методично, с абсолютным уважением к моему ремеслу, восстанавливал мой рабочий инструмент. Анастас обслуживал мою потребность творить. В этом простом, рутинном техническом действии было столько надежной, первобытной заботы, что у меня внезапно перехватило дыхание. Не от слабости. От пугающего, оглушительного осознания того, что нормальность действительно существует. Что этот мир не состоит исключительно из тех, кто привык только брать, ломать и потреблять. В нем есть люди, которые умеют чинить.
Звук трения стих. Анастас взял со стола кусок чистой хлопковой ветоши и бережно протер лезвие штихеля, снимая остатки грязной масляной суспензии. Металл снова тускло блеснул идеальной фаской. Затем мастер провел проверочный тест - классический прием старых столяров. Он слегка, без нажима коснулся острой кромкой ногтя своего большого пальца. Сталь не скользнула по пластине, она мгновенно, цепко впилась в роговой слой. Заточка была безупречной.
Он перехватил штихель и молча подал его мне деревянной рукоятью вперед.
- Угол был завален, - ровно констатировал Анастас, не делая из своей помощи никакого подвига. Он уже отворачивался, чтобы вернуться к своей кипящей водяной бане и венскому стулу. - Мореный дуб не прощает тупой стали. Ему всегда нужна правильная геометрия, иначе он будет сопротивляться до последнего.
- Спасибо, - мой голос прозвучал тихо, но удивительно чисто. Без утренней хрипоты и надрыва.
Я перехватила гладкую кедровую ручку. Металл инструмента еще хранил едва уловимое, живое тепло его пальцев. Пульсирующая боль в правом плече окончательно отступила на задний план, сменившись привычной, рабочей мышечной тяжестью. Мое сердцебиение выровнялось.
Я снова придвинула к себе массивную заготовку Черного Короля. Поставила лезвие точно в начало уродливого, рваного задира, оставленного моим недавним бессилием. Сделала глубокий вдох, наполняя легкие ледяным сквозняком, смешанным с запахом горячего клея и машинного масла. И одним сильным, абсолютно уверенным движением провела кистью вдоль волокон.
Правильная, острая сталь вошла в неподатливое тысячелетнее дерево, как в плотное теплое масло. Инструмент в моих руках даже не дрогнул. Из-под лезвия беззвучно вышла тончайшая, глянцевая черная стружка. Она завилась красивым упругим кольцом и мягко упала на дощатый пол.
На месте изуродованной грани остался безупречно ровный, сияющий глубоким темным цветом срез. Внутренний механизм моей жизни снова был отлажен, очищен от иллюзий и смазан холодной ясностью. Мои инструменты были заточены, и теперь я знала: какое бы давление ни попытался оказать на меня сегодня Георг, я встречу его во всеоружии. Я больше не сломаюсь.
Глава 10. Фантомные боли
Фантомная боль - удивительно точный медицинский термин. Говорят, что люди могут десятилетиями чувствовать мучительный зуд, холод или пульсацию в ампутированной конечности. Мозг отказывается принимать потерю и продолжает посылать нервные импульсы в пустоту. С человеческими отношениями все работает по точно таким же безжалостным законам физиологии.
Анастас Линьков ушел минут двадцать назад. В дальнем углу мастерской, туго стянутый холодными металлическими струбцинами, сох старинный венский стул. Воздух в пристройке медленно остывал, терпкий запах нагретого животного клея постепенно смешивался с чистым, резким ароматом машинного масла, оставшегося на точильном камне.
Я сидела на деревянном табурете у верстака и медленно, методично растирала ноющее правое плечо сквозь плотную шерстяную вязку моего свитера. Именно там, где пальцы моего взрослого сына с пугающей мужской агрессией впились в сустав. Боль была настоящей, физической, но гораздо сильнее меня накрывало то самое фантомное чувство - выдрессированный годами материнский рефлекс. Мое тело по старой памяти требовало сорваться с места, позвонить Вите, успокоить его, извиниться за то, что расстроила, пообещать, что мама все исправит и вернет его удобный, сытый мир на прежние рельсы.
Потребовалось несколько долгих, глубоких вдохов стылого воздуха, чтобы окончательно выключить этот механизм. Конечность ампутирована. Иллюзия того, что я вырастила чуткого, понимающего мужчину, срезана под корень. Витя сделал свой выбор, встав на сторону эгоизма и собственных дивидендов, и мне оставалось лишь признать этот сухой факт. Разум стал абсолютно холодным и прозрачным, как лед на горных лужах. Я знала своего мужа сорок лет и прекрасно понимала: если агрессивный силовой напор через сына провалился, Георг пустит в ход свою самую тяжелую, проверенную десятилетиями артиллерию. Образ благородного мученика. Нужно было просто подготовиться.
Тело, перенесшее стресс, требовало калорий. Я не собиралась сидеть в театральной прострации и голодать на потеху публике. Повернувшись к своему дорожному чемодану, я достала бумажный сверток, который благоразумно прихватила с кухни еще ранним утром, до прихода гостей. Внутри лежал увесистый кусок твердого крафтового сыра и половина буханки плотного ржаного хлеба с тмином. Налив в алюминиевую кружку горячий травяной чай из термоса, я устроила себе спартанский обед прямо на краю чистого верстака.
Отрезая ножом тонкий ломтик сыра, я бросила случайный взгляд в заиндевевшее окно. На задний двор гостевого дома, сухо хрустя мелким гравием, медленно заехал белый коммерческий фургон с логотипом дорогого ресторана из райцентра. Из кабины выскочили двое парней в униформе и начали торопливо выгружать тяжелые термоконтейнеры с готовой едой.
Я едва заметно усмехнулась, отпивая обжигающий чай с чабрецом. Георг никогда не был беспомощным инвалидом в быту, каким любил казаться в мелочах. Поняв, что молодая Ксенья безнадежно испортила продукты в умном пароконвектомате, он оперативно достал телефон, задействовал связи и за свой счет заказал доставку премиальной еды для VIP-группы. Катастрофы от голода не случилось. Муж спас желудки своих инвесторов. Вот только эксклюзивный, домашний «Приют Строгановых», пахнущий свежей выпечкой и моим личным каторжным трудом, прямо в эту секунду превратился в обычный, безликий отель на трассе. Иллюзия величия начала обходиться Георгу слишком дорого.
Я дожевала хлеб, когда на дорожке, ведущей к моей пристройке, показалась знакомая фигура.
Георг шел медленно. Его появление было продуманным, выверенным до миллиметра шедевром театрального искусства. На нем был надет роскошный темно-серый кашемировый свитер с высоким горлом - безупречно чистый, подчеркивающий его седину и широкие плечи. Наверняка подарок Виоллы. Но сама его пластика кричала о безмерном, фатальном страдании. Он шел, тяжело и обреченно опираясь на свой потертый альпеншток, заметно приволакивая ту самую ногу со старой травмой. Он намеренно не надел сверху штормовую куртку, несмотря на ощутимый мороз, чтобы всем своим видом показать, насколько он беззащитен, растерян и выбит из колеи.
Он подошел к моей двери. Раздался стук - не требовательный, не властный, а мягкий, интеллигентный, словно стучал тяжелобольной человек, у которого едва хватает сил поднять руку.
Я стряхнула крошки с флисовых брюк, подошла к двери и с глухим лязгом отодвинула массивную щеколду. Я не стала распахивать створку широко и не сделала приглашающего жеста внутрь. Просто осталась стоять на пороге, заполнив собой проем, преграждая путь в мое личное пространство.
Георг тяжело, с надрывом выдохнул. Морозный воздух мгновенно наполнился тонким ароматом его дорогого парфюма с нотами сандала. Он оперся плечом о деревянный косяк, словно его ноги отказывались держать этот вес.
- Улечка... - начал он своим фирменным, бархатным баритоном, в котором сейчас мастерски вибрировали нотки вселенской усталости. - Посмотри, до чего мы довели Витю. Мальчик уехал отсюда с нервным срывом. У него ипотека, дети, а мы с тобой ведем себя как подростки.
Я молчала, глядя прямо в его красивые, умные глаза. Хирургическое вскрытие его слов происходило в моей голове само собой. Он не сказал «я довел». Он сказал «мы». Мгновенный, виртуозный перенос ответственности и попытка связать нас общим чувством вины перед сыном.
- У меня со вчерашнего вечера скачет давление, - продолжил Георг, картинно потирая переносицу свободными пальцами. - Колено раздулось так, что искры из глаз летят при каждом шаге. Я не спал всю ночь. Я заказал для гостей ресторанную еду, нанял девочек из деревни для уборки номеров, все под контролем... Но я даже не смог найти свои таблетки от тахикардии в нашей ванной. Ты ведь всегда клала их на третью полку за зеркалом.
Он сделал паузу, ожидая реакции. Совсем недавно этот страдающий, потерянный тон сработал бы безотказно. Мое сердце бы болезненно сжалось, я бы бросилась в дом искать его тонометр, забыв о том, что еще вчера он предал меня. Я бы снова стала его удобным амортизатором. Но сейчас я смотрела на него и испытывала лишь холодное, отстраненное любопытство исследователя. Георг прекрасно знал, где лежат его таблетки. Ему просто нужно было, чтобы я сорвалась с места, начала суетиться и принесла их, закрепив старый рефлекс прислуги. Он ни разу не извинился. Он вообще стер факт наличия Виоллы из этой речи, словно ее силиконовой палатки никогда не существовало.
- Уля, здесь так холодно и пусто без тебя, - он сделал слабую попытку протянуть руку, чтобы мягко коснуться моего плеча. Классический, закрепляющий жест покровителя.
Я сделала один короткий шаг назад. Его пальцы схватили пустоту. Маска великого страдальца на его лице дрогнула, когда он наткнулся на мой абсолютно ровный, пустой взгляд.
- Давай заканчивать эту забастовку, - его голос чуть утратил бархатистость, в нем прорезались металлические, раздраженные нотки. - Возвращайся в дом. Гости нервничают, бизнес страдает. Мы сядем вечером у камина и спокойно поговорим, как взрослые люди. Я куплю тебе новые инструменты, если хочешь.
- Никакой забастовки нет, Георг, - мой голос прозвучал сухо и плотно, как звук закрывающейся банковской ячейки. Я не стала вспоминать любовницу, не опустилась до базарных упреков. - Есть юридический и фактический статус. Я больше не работаю в твоем приюте и не являюсь твоей женой. Бумаги на развод я подам на следующей неделе. А сейчас мы решим вопрос с имуществом.
Георг замер. Он даже перестал опираться на свой альпеншток, инстинктивно перенеся вес на обе ноги. Вся его «болезненная» слабость мгновенно испарилась.
- Я даю тебе ровно семь дней, - продолжила я, чеканя каждое слово. - Ты выкупаешь мою половину гостевого дома по рыночной стоимости. Деньги переведешь на мой личный счет, одной суммой, чтобы я могла спокойно купить себе жилье и уехать. Либо, если через неделю мы не подписываем соглашение у нотариуса, я официально выставляю свою долю бизнеса на открытые торги. Думаю, конкуренты из соседнего ущелья с огромным удовольствием купят половину твоей легендарной империи.
Лицо моего мужа начало медленно наливаться неровным, кирпичным румянцем. Мышцы на его крепкой челюсти закаменели. До него наконец-то дошло. Он понял, что я не торгуюсь за его внимание, не набиваю себе цену и не жду раскаяния. Я методично, по всем правилам логики ликвидирую наш совместный проект. И удар по его деньгам и статусу оказался для него страшнее любых обвинений в неверности.
- Ты блефуешь, - зашипел он, подавшись вперед. В его глазах полыхнула настоящая, неприкрытая ненависть человека, у которого из-под ног выбивают пьедестал. - Ты ничего не сможешь продать без моего согласия! Я найму лучших адвокатов!
- Семь дней, Георг. Время пошло.
Я не стала слушать его крики. Не стала оправдываться или доказывать свою правоту. Я просто плавно потянула тяжелую дверь на себя и закрыла ее прямо перед его побелевшим лицом. Металлический засов скользнул в паз с резким, финальным щелчком, навсегда отсекая его от моего мира.
Я не прислонялась спиной к двери, не сползала по ней на пол в слезах, как это делают в дешевых мелодрамах. Мое дыхание было абсолютно ровным. Вернувшись к своему столярному верстаку, я взяла в левую руку деревянную фигурку Черного Короля, вырезанную из мореного дуба. В правую руку лег идеально заточенный Анастасом японский штихель.
Я провела большим пальцем по гладкому, безупречному срезу на твердой древесине. Металл снял все лишнее, обнажив чистую, благородную суть материала. Партия нашей совместной жизни официально перешла в жесткий эндшпиль. И мой муж только что осознал, что окончательно потерял в ней свое главное преимущество - свою удобную, безотказную королеву. Я прижала лезвие к дереву и сделала новый, сильный рез. Работы оставалось еще очень много.
Глава 11. Вспышка
Щелчок камеры смартфона прозвучал в тишине мастерской сухо и по-городскому неестественно.
Я отложила кусок плотного войлока, которым втирала льняное масло в основание Черного Короля, и подняла глаза. Анастас вернулся в мою пристройку минут десять назад. Он заглянул ближе к вечеру специально для того, чтобы проверить натяжение металлических струбцин на проклеенном венском стуле - старое буковое дерево могло капризно повести себя при высыхании животного клея. Убедившись, что реставрация идет по плану, мужчина уже собирался уходить, но его взгляд зацепился за мой верстак.
Он отодвинул в сторону стеклянные банки с морилкой, расчистил ровный прямоугольник прямо в золотистой кедровой стружке и выстроил на ней мои новые фигуры.
Это были совсем не те гладкие, безликие, уютные шахматы, которые я десятками вырезала долгими зимами для продажи в местной сувенирной лавке. Армия из реликтового мореного дуба, которую я закончила полчаса назад, получилась пугающей. Угловатые, грубые, с искаженными, анатомически точными суровыми лицами. Они чернели на фоне светлых опилок, словно куски остывшей, но все еще опасной вулканической лавы.
Анастас чуть склонился над столом, выверяя угол, и сделал еще один кадр.
- Зачем ты это фотографируешь? - спросила я, вытирая ладони чистой ветошью. Мой голос в выстуженном помещении прозвучал чуть хрипло от долгого молчания.
- Свет сейчас правильный, - просто и ровно ответил он. Мужчина даже не оторвал взгляда от экрана телефона, смещая объектив чуть вправо. - Солнце уже село за перевал, тени ложатся глубоко. Фактуру мертвого дуба очень хорошо видно именно в таком косом освещении. Плюс контраст со свежей стружкой.
Он не стал рассыпаться в дежурных комплиментах. Не произнес ни единого слова о том, что это искусство или что в этих фигурах застыла вся моя невысказанная ярость последних двух дней. Анастас вообще не лез в те углы чужой души, куда его не приглашали. Он просто спрятал телефон в карман своей потертой фланелевой рубашки в крупную клетку, подошел к свободному табурету и снял со спинки тяжелую брезентовую куртку цвета хаки. Неспешно надел ее, застегнув пуговицы до самого горла.
- Клей схватился намертво, волокна не поползли, - констатировал он, кивнув в сторону зажатого в металл стула. - Завтра утром сниму зажимы и заберу его к себе в цех на шлифовку. До завтра, Ульяна.
- До завтра, Анастас.
Дверь пристройки закрылась, сухо щелкнув замком, и тяжелые шаги реставратора быстро растаяли в сгущающихся сумерках заднего двора.
Я осталась одна. Синий, колючий горный полумрак начал стремительно заползать в узкие окна мастерской. Температура воздуха падала с каждой минутой. Старый масляный радиатор в углу усердно щелкал реле, пытаясь нагреть помещение, но его мощности хватало лишь на то, чтобы отгонять ледяной сквозняк в радиусе полуметра от себя. Изо рта при каждом выдохе уже вырывались едва заметные, прозрачные облачка пара.
Чтобы не замерзнуть ночью насмерть, нужно было растопить кирпичную печь-голландку, занимавшую часть стены у входа. Но дровяной ящик в мастерской оказался пуст. Вся обрезь и щепки ушли на растопку еще ранним утром.
Я стянула рабочие перчатки, сняла с крючка свою темно-синюю мембранную куртку и накинула ее прямо поверх толстого шерстяного свитера. Застегнула молнию до подбородка, подхватила с пола плотную брезентовую переноску с двумя прочными ручками и вышла на улицу.
Воздух был обжигающим. Он пах близким снегом, морозным камнем и горьковатым дымом из печных труб соседних домов Тумановой Пади. Под подошвами моих жестких треккинговых ботинок монотонно захрустел подмерзший мелкий гравий.
Основной запас сухих колотых дров всегда хранился под массивным навесом, который примыкал к главной открытой террасе второго этажа нашего гостевого дома. Мне нужно было пересечь двор и зайти на территорию, которая юридически еще считалась общей, но фактически уже стала для меня абсолютно чужой зоной.
Пока я шла к навесу, мое тело инстинктивно сжалось, ожидая привычной мышечной тяжести. Десятки лет я бегала по этому самому двору, сгибаясь под весом огромных пакетов с фермерским мясом, мукой, сахаром и картофелем. Я носила тяжести, чтобы накормить толпу чужих, состоятельных людей и обеспечить безупречную репутацию своему мужу. Я знала каждую выбоину на этой дорожке. А сейчас в моей руке болталась легкая брезентовая ткань. И дрова, которые я собиралась принести, предназначались исключительно для того, чтобы согреть меня саму. От этого простого, эгоистичного осознания в груди вдруг стало на удивление легко и просторно.
Я подошла к поленнице. В густой тени под навесом пахло берестой и сухой древесной пылью. Я наклонилась, выбирая не слишком толстые поленья, которые быстрее займутся огнем, и начала методично, одно за другим, укладывать их в переноску. Сухое дерево звонко, с приятным глухим стуком билось друг о друга.
- ...и это совершенно не то, о чем мы договаривались в Москве, Георг.
Голос прозвучал прямо над моей головой. Резкий, чистый, лишенный всяких эмоций. Голос Виоллы Синицыной.
Я замерла, так и не выпустив из руки очередное березовое полено. Настил террасы второго этажа был сделан из плотно подогнанных лиственничных досок, но звук в морозном воздухе летел вниз с пугающей акустической точностью. Сверху прямо на серый гравий у моих ног упал крошечный, тлеющий столбик сигаретного пепла и мгновенно погас во льду. Виолла вышла на открытый балкон покурить, а мой муж, судя по тяжелым, шаркающим шагам, вышел следом за ней.
