Магисса – Развод в 65: Приползешь, но не Пущу!

Глава 1. Тропа к обрыву

Удивительно, как много весит чужая боль. Физически много. Мой рюкзак тянул плечи вниз так, словно я несла в нем не десяток стеклянных ампул и легкий ортопедический корсет, а кусок гранитной скалы.

Воздух на высоте становился колючим, разреженным, он царапал горло при каждом глубоком вдохе. Мне шестьдесят пять, и мои суставы давно отвыкли от таких резких марш-бросков. Под подошвами жестких треккинговых ботинок монотонно хрустела мелкая каменная крошка. Темно-синяя мембранная куртка уже не спасала от проникающего под воротник стылого холода, который всегда сползал в ущелье с ледника Каменного Стража сразу после захода солнца.

Георг забыл свои лекарства. Как обычно. В суете перед выходом его новой эксклюзивной группы, он раздавал указания, красовался перед новичками, рассказывал свои фирменные байки у крыльца нашего гостевого дома, картинно опираясь на потертый альпеншток. Никто из этих восторженных людей в ярких куртках не видел изнанки нашего бизнеса. Никто не знал про мои гудящие от многочасовой усталости ноги, про бесконечные списки закупок на оптовых базах, про ежедневную стирку тяжелого постельного белья в подвале. Весь флер нашего горного приюта, пахнущего свежезапеченным мясом, брусничным пирогом и хвоей, держался исключительно на моем педантичном, каторжном труде. Для всех туристов это был бизнес великого Георга Строганова.

А самое важное - жесткий каркасный корсет для спины и фланелевый сверток с обезболивающим диклофенаком и витаминами - великий Георг оставил на прикроватной тумбочке.

Я обнаружила их только через пару часов после того, как группа ушла на маршрут. Если ночью на высоте у мужа прихватит старую травму, он просто не сможет спуститься самостоятельно. Его тело превратится в парализованное бревно. И я, как преданная жена, как его бессменный и надежный тыл, привычно подавила раздражение. Молча собрала небольшой штурмовой рюкзак, взяла телескопические палки и пошла следом по крутой тропе. Кто, если не я? Я всегда так делала.

Стук алюминиевых палок о камни задавал ритм моему сбивающемуся дыханию. Вдох, два шага, выдох. Лес вокруг стремительно терял краски. Запах прелой хвои сменился резким, минеральным запахом голого камня. Высокие сосны превращались в черные графичные силуэты на фоне темнеющего вечернего неба. Я шла и ловила себя на мысли, что весь мой брак - это вот такой бесконечный подъем в гору с чужим грузом за спиной.

До плато оставалось метров двести. Я остановилась, чтобы выровнять зашедшийся пульс. Оперлась на палки, опустила голову, переводя дух. Сняла правую флисовую перчатку, сунула озябшую руку в глубокий карман куртки. Пальцы тут же нащупали прохладную гладкую древесину.

Маленький горный орел, искусно вырезанный из алтайского кедра.

Я резала его всю прошлую неделю. По вечерам, когда в гостевом доме стихал гул чужих голосов, когда были вымыты горы посуды и пересчитаны запасы на складе, я уходила в свою пристройку-мастерскую. Пространство, где пахло морилкой и стружкой. Включала старую настольную лампу, доставала из кожаного чехла узкую стамеску, штихели, разложенные по размеру с хирургической точностью, и забывала обо всем. Дерево для меня - единственный собеседник, который никогда не перебивает. Оно безропотно вбирает в себя ту невысказанную усталость, которую нельзя было показывать мужу.

Кедр - удивительный материал. На срезе он розоватый, теплый, словно живое тело. Я помню, как аккуратно снимала стружку, как она золотистыми кольцами падала на дощатый пол, и как густо пахло льняным маслом, когда я бережно втирала его в раскинутые деревянные крылья. Кедр прощает мастеру мелкие ошибки, если работать правильно, двигаясь лезвием вдоль волокон. Он не сопротивляется, а словно сам подсказывает рукам нужную форму.

Я гладила огрубевшим большим пальцем изогнутую спину деревянной птицы, которую несла мужу как оберег. В этом неосознанном жесте пряталась вся суть нашего долгого союза с Георгом. Сорок лет я только и делала, что сглаживала острые углы. Мой муж всегда был на виду - непререкаемый авторитет, живая легенда нашего поселка Туманова Падь. Мужчина с красивой, густой сединой и той самой благородной хромотой, последствием давней лавины, которая придавала ему еще больше мужественного веса в глазах клиенток.

А я была просто грубой наждачной бумагой. Мелкой шкуркой, которая методично убирала шероховатости с блестящей поверхности его идеальной жизни. Забытые вещи, неоплаченные квитанции, его раздражение после неудачных сезонов, недовольство привередливых гостей, прорванные трубы в гостинице - все это тихо и незаметно устраняла я. Я обеспечивала тот самый крепкий фундамент, на котором он так уверенно стоял. И мне искренне казалось, что это правильно. Что в этом полном растворении себя, в этом тихом служении и есть настоящая любовь. Я привыкла быть тенью.

Тропа вильнула вправо, огибая массивный гранитный валун, и я наконец вышла на плоское плато базового лагеря. Сумерки окончательно сгустились, превратив ущелье за спиной в черную бездонную воронку. Над головой раскинулось ледяное, равнодушное звездное небо. Гора Каменный Страж нависала над стоянкой огромной глыбой, напоминая о том, как малы мы все перед лицом вечности. Температура опустилась ниже нуля, изо рта при каждом выдохе вырывались густые облачка белого пара. Мелкие лужицы в углублениях камней уже затянуло тонкой хрустящей коркой льда.

Лагерь спал. Желтые полусферы стандартных палаток нашего приюта темнели на фоне отвесных скал. Я знала их все наизусть, сама закупала их пять лет назад. Но в самом конце ровной площадки, хитро укрытая от прямого пронизывающего ветра за каменным выступом, светилась изнутри совсем другая палатка. Дорогая, из тонкого ветроустойчивого силиконизированного нейлона, с усиленными алюминиевыми дугами. Палатка Виоллы Синицыной.

Виолла была нашей особенной клиенткой в этом сезоне. Сорокадвухлетняя столичная владелица сети модных фитнес-клубов и ретрит-центров, которая приехала к нам искать какую-то первобытную энергию вдали от цивилизации. Ухоженная до пугающего блеска, всегда в идеальном кашемире даже у костра, она смотрела на наш деревенский быт с легкой брезгливой заинтересованностью.

Я аккуратно ставила ноги на курумник, выбирая крупные, плоские камни, чтобы не издать ни единого звука. Я слишком хорошо знала, как надо ходить по осыпи. В моей голове билась только одна тревожная мысль: Георгу стало плохо на вечернем переходе, у него скрутило спину, и его перенесли в ближайшую комфортную палатку, чтобы не тащить через весь лагерь по холоду. Я уже прокручивала в уме привычный алгоритм действий: разогреть стеклянную ампулу в ладонях, быстро сделать укол, туго затянуть ремни жесткого корсета, напоить травяным чаем.

Я подошла к закрытому тамбуру вплотную. От высокотехнологичной ткани веяло слабым, рассеянным теплом аккумуляторной кемпинговой лампы. Сквозь запах морозного камня вдруг отчетливо пробился аромат дорогого, тяжелого парфюма.

Я занесла руку в перчатке, чтобы расстегнуть металлическую молнию. И замерла.

Изнутри не доносилось никаких стонов. Не было слышно тяжелого, прерывистого дыхания больного человека, борющегося со спазмом. Оттуда звучал ровный, глубокий, абсолютно спокойный голос моего мужа. Тот самый гипнотический, бархатный тембр, которым он обычно рассказывал мистические легенды у ночного огня, собирая восхищенные взгляды.

- Ульяна? - произнес Георг. Снисходительно. Мягко. Как говорят о старом, верном псе, который уже плохо видит, но все еще приносит тапочки. - Она хорошая женщина.

Я перестала дышать. Горный ветер на секунду стих, словно прислушиваясь вместе со мной к тому, что происходило за тонким слоем нейлона.

- Но она - равнина, - неспешно продолжил муж, и в его голосе зазвучали философские нотки. - Удобная, предсказуемая, совершенно плоская равнина. А ты, Виолла - вершина. Вершина, которую я хочу покорять снова и снова. С ней я просто доживаю свой век. А с тобой - я живу.

Раздался тихий, грудной женский смех. Сытый и довольный смех хищницы, которой принесли лучший кусок мяса. Затем громко звякнула металлическая крышка термоса, наливаемого в походные кружки.

- Какой ты сложный, Георг, - мурлыкнула Виолла, шурша спальным мешком. - Настоящий артефакт.

В этот момент я не закричала. Не выронила из рук алюминиевые палки с громким стуком на камни. Знаете, как бывает, когда внезапно лопается перетянутая гитарная струна? Происходит один резкий, короткий, почти беззвучный щелчок где-то очень глубоко внутри. И музыка заканчивается навсегда. Наступает абсолютная, ватная глухота.

Сорок лет брака. Сотни холодных ночей, когда я ждала его возвращения с опасных штормовых маршрутов. Годы, проведенные на душной кухне нашего приюта, где я стирала в кровь пальцы об ножи и терки, чтобы утром накрыть идеальный стол для его гостей. Тысячи невидимых часов, вложенных в его комфорт, в его статус, в его спокойствие. Вся моя жизнь, методично стертая в пыль ради поддержания его пьедестала.

И все это он только что назвал «удобной равниной». Не со зла. Без скандала. Он просто буднично констатировал факт перед чужой, красивой женщиной.

В груди стремительно разлился ледяной холод, намного страшнее и жестче того, что спускался с горных вершин. Привычная картина мира просто исчезла. Как выключенный свет в комнате. Оказалось, мой муж - не великий горный орел. Он просто стареющий мужчина, который до одури боится своего возраста и готов скормить жизнь своей жены чужому тщеславию ради глотка свежего обожания.

Моя психика мгновенно отключила эмоции, передав управление телом чистой, выверенной моторике. Сработал защитный рефлекс взрослого человека, привыкшего выживать и полагаться только на себя.

Я бесшумно опустилась на одно колено прямо на острые камни возле тамбура палатки. Осторожно, чтобы случайно не звякнул металлический язычок молнии, приоткрыла край влажной от конденсата ткани.

Ночью на этой высоте уже стоял уверенный минус. Если просто оставить ампулы на открытом камне, к утру стекло гарантированно лопнет от мороза. Даже сейчас, в момент страшного предательства, мой мозг продолжал работать логически, отказываясь вредить живому существу. Я скинула рюкзак с плеч. Достала жесткий ортопедический корсет и аккуратно положила его на край туристического коврика в холодном предбаннике палатки. Внутрь корсета, как в надежный защитный чехол, сунула плотный фланелевый сверток с ампулами и шприцами. Там они точно не замерзнут до утра.

А затем я снова вытащила из кармана куртки кедрового орла. Мои замерзшие пальцы, еще хранившие остатки тепла гладкого дерева, медленно разжались. Я поставила искусно вырезанную фигурку прямо поверх черного медицинского корсета.

Как жирную точку. Как мою немую подпись на невидимых документах о нашем неминуемом разводе.

Я медленно выпрямилась. Спина привычно хрустнула от напряжения. Посмотрела на светящийся мягким желтым светом силуэт дорогой палатки. За тонкой тканью мелькнули и плавно слились воедино две темные тени.

Я застегнула воротник куртки до самого подбородка. Развернулась спиной к спящему лагерю, поправила сползшую лямку опустевшего легкого рюкзака, крепко перехватила холодные рукояти треккинговых палок и сделала первый уверенный шаг на узкую каменистую тропу. Тропу, уводящую вниз, в спасительную кромешную тьму ущелья. Никакой горы за моей спиной больше не существовало.

Глава 2. Наждачная бумага

Спускаться всегда физически тяжелее, чем подниматься. Любой человек, хоть раз ходивший в горы, знает эту безжалостную истину. При подъеме работают легкие и сердце, ты борешься с нехваткой кислорода, мышцы горят от напряжения, но при спуске в дело вступает чистая, неумолимая гравитация. При каждом шаге вниз весь вес твоего тела обрушивается на коленные суставы с удвоенной силой. Гора словно пытается вбить тебя в землю, напоминая, что ты состоишь из хрупких костей, стирающихся хрящей и стареющих связок.

Мои жесткие треккинговые ботинки ритмично скользили по осыпи. В темноте курумник покрылся предательской, невидимой глазу ледяной коркой изморози. Температура уверенно держалась на минусовой отметке, вымораживая влагу из воздуха. Алюминиевые наконечники моих телескопических палок издавали монотонный, сухой стук при столкновении с гранитом. Вдох - два шага - выдох.

Луч налобного фонарика выхватывал из густого мрака лишь узкую полоску каменистой тропы и голые корни сосен, похожие на скрюченные от артрита старческие пальцы. Темно-синяя мембранная куртка отводила влагу от вспотевшей спины, но лицо буквально горело от колючего горного ветра, спускающегося с ледников. Я шла в поселок на чистом, въевшемся в подкорку автоматизме мышечной памяти, перенося вес с одной ноги на другую.

Именно здесь, на крутом и опасном участке у старого каменистого оползня, я поймала себя на абсолютно новом, непривычном ощущении. Раньше этот ночной лес пугал меня до тошноты. Если Георг задерживался на маршруте, если погода резко портилась, я выходила на крыльцо нашего приюта и смотрела в темноту ущелья с бешено колотящимся сердцем. Я вздрагивала от каждого шороха, изводила себя страшными картинами порванных страховочных тросов, сошедших лавин, его поврежденной ноги. Я лелеяла этот страх, носила его в себе как драгоценную хрустальную вазу, потому что искренне верила: мое беспокойство хранит его. Я считала, что моя тревога - это и есть любовь.

А сейчас внутри меня царила абсолютная, звенящая пустота. Ватная, спасительная глухота, накрывшая меня там, на плато, у дорогой силиконовой палатки Виоллы, постепенно отступала. На ее место приходила холодная, как этот ночной воздух, ясность. Страха больше не было. Потому что самое страшное уже произошло, и бояться больше было нечего.

Картина моего мира не просто дала трещину - она рассыпалась на тысячи мелких, не подлежащих склейке осколков. Мужчина, ради которого я сорок лет перемалывала свою молодость, свои собственные маленькие амбиции, свой покой и свое здоровье в мелкую муку, буднично назвал меня удобной равниной. Оказывается, я была не партнером по связке. Я была просто ровной, забетонированной площадкой, на которой ему было удобно ставить свой красивый, сверкающий лагерь перед очередной победой.

Тропа вильнула в последний раз, выровнялась, переходя в грунтовую дорогу. Впереди показались темные, неровные силуэты домов Тумановой Пади. Поселок спал тяжелым, глухим сном межсезонья. В окнах не было ни единого огонька.

Я подошла к нашему гостевому дому со стороны черного служебного входа. Массивное трехэтажное здание из темного бруса высилось на фоне ночного неба, как неприступная крепость. «Приют Строгановых». Наша местная легенда. Наша гордость. Наша кормилица. Точнее, его блестящая гордость и моя круглосуточная, невидимая вахта.

Я бесшумно, чтобы не разбудить спавших на втором этаже постояльцев, отперла тяжелую металлическую дверь и шагнула в спасительное тепло тамбура. Привычным жестом прислонила телескопические палки в угол к стене. Стянула флисовые перчатки, скинула с плеч опустевший легкий рюкзак, расшнуровала и сняла треккинговые ботинки, аккуратно поставив их на резиновый коврик для грязной обуви. Сняла мембранную куртку, повесив ее на железный крючок. Оставшись в плотном шерстяном свитере и походных брюках, я прошла на кухню.

Здесь не было ночи. Здесь было мое личное, вечно работающее производство. Я не стала включать яркий верхний свет, щелкнула только тумблером маленькой желтой лампы над широкой столешницей рабочей зоны.

Кухня встретила меня запахами. Густой, пряный аромат остывшего в огромной духовке свиного окорока с розмарином и чесноком. Легкая, будоражащая кислинка брусничного соуса в сотейнике. Едва уловимый, стерильный запах хвои от чистящего средства, которым я вчера вечером до зеркального блеска отдраила медные поверхности. А еще - живой, теплый запах дрожжей. В огромной эмалированной миске, заботливо укрытой чистым вафельным полотенцем, мерно дышало и поднималось тесто для утренних блинчиков. Завтрак для гостей должен подаваться ровно в восемь утра, горячим, сытным и безупречным.

Моя система функционировала идеально. Механизм, смазанный моим каторжным трудом, работал без единого сбоя. Гудели мощные промышленные холодильники, забитые отборными продуктами. Кладовые ломились от бакалеи, а в буфете ровными, выверенными стопками лежали накрахмаленные льняные салфетки.

Я стояла посреди этого царства уюта и смотрела на него совершенно чужими глазами. Глазами отстраненного аудитора, который пришел описывать чужое, не принадлежащее ему имущество.

Мой взгляд медленно переместился в центр просторной столовой зоны, совмещенной с кухней. Там стоял он. Огромный, почти трехметровый гостевой стол из цельного массива дуба. Сердце нашего приюта. За ним с комфортом помещалась целая группа туристов. Георг заказал его много лет назад, потратив половину нашей зимней выручки, просто потому что "настоящий альпинист должен принимать гостей за настоящим деревом".

Во главе этого стола находилось любимое место мужа. Его негласный трон. Оттуда открывался лучший вид на потрескивающий в камине огонь и, что важнее, на восхищенные, смотрящие в рот лица клиенток. Я подошла ближе и провела кончиками замерзших пальцев по краю столешницы. В этом конкретном месте полиуретановый лак, которым был покрыт дуб, слегка помутнел и покрылся микроскопической матовой сеткой царапин. Георг любил сидеть, тяжело опираясь локтями на стол, подавшись вперед, когда своим бархатным, гипнотическим голосом рассказывал мистические легенды о покоренных вершинах.

Молодые, истеричные героини в дешевых сериалах в такие моменты бьют посуду. Они срывают скатерти вместе с тарелками, кричат в пустоту, рыдают на полу, швыряют об стену совместные фотографии в стеклянных рамках. Но мне шестьдесят пять лет. Я слишком долго работала руками, чтобы не знать цену вещам, и давно отучилась тратить энергию на бессмысленный, театральный шум.

Моему телу, скрученному от невысказанного потрясения и избытка адреналина, требовался немедленный физический выход. Но я привыкла направлять любую разрушительную силу в работу.

Я развернулась и вышла из теплой кухни в холодный коридор, ведущий к моей неотапливаемой пристройке-мастерской. Там, среди запахов пролитого льняного масла, кедровой стружки и можжевельника, царил мой личный порядок. Я подошла к стеллажу с расходными материалами и выдвинула нижний деревянный ящик.

Мне не нужна была мягкая шлифовальная губка. Не нужна была мелкая наждачная шкурка для нежной, финишной полировки, которой я обычно доводила до идеала свои шахматные фигурки. Мои пальцы безошибочно нащупали рулон жесткой, агрессивной наждачной бумаги на плотной тканевой основе. Маркировка Р40. Самое крупное зерно. Абразив, похожий на наколотый базальт. Эту бумагу столяры используют для грубой обдирки, когда нужно безжалостно снять мертвые, сгнившие слои или толстую корку старой, въевшейся краски, чтобы наконец добраться до живого дерева.

Я отрезала тяжелым строительным ножом широкий прямоугольник, туго закрепила его на деревянном бруске-держателе и вернулась на кухню.

Я встала у места Георга. Положила ладони на деревянный брусок. Сделала глубокий, прерывистый вдох, наполняя легкие воздухом, пахнущим дрожжами и розмарином. И со всей силы, навалившись всем весом своего тела, провела бруском по лакированной столешнице.

Шррр-хх.

Резкий, хищный, царапающий звук разорвал тишину спящего дома. Крупный корунд безжалостно вгрызся в гладкую, идеальную поверхность, оставляя глубокие, уродливые белесые борозды на глянце.

Шррр-хх. Шррр-хх.

Я начала работать. Движения от себя и к себе. Строго вдоль древесных волокон. Мои плечи, еще нывшие от тяжести походного рюкзака, мгновенно включились в новый, жесткий ритм.

Шррр-хх.

Вместе с химической пылью старого лака я методично сдирала со стола свое прошлое. С каждым агрессивным движением рук, с каждым миллиметром снимаемого прозрачного покрытия я уничтожала, стирала в порошок пласты своей многолетней покорности.

Я сдирала год, когда у меня была температура под сорок, но я встала в пять утра лепить домашние пельмени, потому что у Георга заехала очень важная группа из столицы, и им непременно нужен был "настоящий деревенский уют". Шррр-хх.

Я сдирала тот провальный сезон, когда я слезно просила нанять мне хотя бы временную помощницу в прачечную, потому что от дешевых химикатов у меня до крови трескалась кожа на руках. А он посмотрел на меня своим фирменным, мягким взглядом с поволокой и проникновенно сказал: "Улечка, ну ты же знаешь, нам сейчас нужно обновить снаряжение. Моя нога просто не выдержит старых креплений. Потерпи еще немного, ты же мой надежный тыл. На ком мне еще держаться, если не на тебе?". И я терпела. Шррр-хх.

В воздух медленно поднялась мелкая, едкая пыль. Она оседала на темных рукавах моего свитера, путалась в седеющих волосах, щекотала ноздри. Кухня заполнилась запахом трения, нагретого полиуретана и высвобождающейся из-под химического панциря старой древесины.

Георг никогда не кричал на меня матом. Не бил кулаком по столу. Его тирания была завернута в дорогой, благородный бархат. Он просто методично, год за годом, заставлял меня поверить, что моя жизнь имеет вес только тогда, когда я обслуживаю его интересы. Что я должна быть бесконечно благодарна за то, что такой великий, красивый мужчина позволяет мне стирать его вещи и вести его сложную бухгалтерию.

Равнина. Он назвал меня плоской равниной.

Я навалилась на брусок с удвоенной силой, до скрипа стискивая зубы. Дыхание сбилось на тяжелый хрип. Мышцы спины горели пульсирующим огнем.

Но ведь равнина - это место, где растет хлеб. Где текут полноводные реки. Где строится жизнь и стоят теплые, крепкие дома. Равнина кормит, согревает и рождает новое. А его вожделенная "вершина" - это просто кусок голого, безжизненного камня, покрытого вечным льдом. Там нет кислорода. Там можно только тешить свое больное тщеславие, рискуя сломать шею на потеху публике, а потом все равно спуститься вниз, чтобы в тепле и сытости жрать то, что вырастила и сберегла равнина.

Время потеряло свой счет. Я вошла в тот медитативный, спасительный транс, который знаком лишь людям тяжелого физического труда. Когда измученное тело превращается в простой механизм, в поршень, раз за разом совершающий одно и то же монотонное действие, а мозг в это время очищается от липкой шелухи иллюзий.

Я даже не заметила, как чернота за широкими окнами кухни начала бледнеть. Небо над глубоким ущельем сменило цвет с глухого графитового на мутно-сизый. Наступал рассвет.

Я остановилась только тогда, когда сквозь ритмичный звук сухого трения пробился острый, влажный звук скольжения, а ладони обожгло резкой, внезапной болью.

Я замерла, тяжело опираясь на край стола и жадно глотая ртом сухой, пыльный воздух. Опустила глаза вниз.

Я работала без защитных перчаток. Грубая, почти каменная поверхность наждачной бумаги безжалостно прошлась по моим рукам. Костяшки указательного и среднего пальцев на правой руке были стерты в кровь. Тонкая кожа лопнула, обнажив воспаленную, ярко-красную плоть.

На месте Георга во главе стола больше не было глянцевого лака. Там зияло огромное, размером с поднос, пятно первозданного, светлого дуба. Дерево было непоправимо изуродовано глубокими царапинами от грубого зерна. И прямо на эти светлые, беззащитные обнаженные волокна падали густые, темные капли моей крови со стертых рук.

Я молча смотрела на испорченный стол. На уничтоженный фасад нашего идеального быта. Восстановить это локально было уже невозможно - чтобы убрать перепад высот и выровнять цвет, придется выносить тяжелую столешницу из дома и отправлять ее в промышленный цех на глубокую циклевку. Стол был безнадежно, окончательно испорчен. Как и наш брак.

Именно в эту секунду, стоя в тишине и глядя на свою кровь, мгновенно впитывающуюся в сухую древесину, я приняла окончательное решение. Никаких ночных слез в подушку. Никаких изнурительных выяснений отношений. Никаких попыток "все склеить ради сохранения семьи", которых от меня наверняка будет ждать общество и наш взрослый сын. Я подаю на развод. Точка. Рубикон перейден, и мосты позади меня весело и жарко полыхали, согревая озябшую спину.

Я медленно выпрямилась. Уставшая спина отозвалась протяжным, болезненным хрустом. Отложила окровавленный деревянный брусок в сторону, прямо на светлую древесную пыль.

Подошла к глубокой раковине из нержавеющей стали. Повернула хромированный рычаг смесителя. Ударила ледяная вода. Я сунула под тугую струю свои израненные руки. Вода окрасилась розовым и закружилась в воронке слива. Я взяла жесткий кусок серого хозяйственного мыла и начала методично, совершенно не жалея себя, намыливать открытые ссадины. Боль была ослепительной, пронзительной, она заставляла шипеть сквозь плотно стиснутые зубы. Но это была правильная, отрезвляющая боль живого человека, а не та тягучая, тупая фантомная боль вечной прислуги, с которой я жила последние годы.