Полная версия:
Магисса – Развод в 45: Измена под бой курантов
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Резким движением он ударил меня по руке.
Телефон вылетел из моих пальцев, проскользил по паркету и врезался в ножку дивана. Видео оборвалось. Смех затих.
— Ты что, совсем охренела? — прорычал он, наступая на меня. — Ты следила за мной? Ты наняла кого-то? Докатилась, Полина! Шпионишь за собственным мужем, как параноичка!
— Мне не нужно шпионить, — мой голос был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Твою похоть видел весь торговый центр. Ты даже не прятался. Ты настолько уверен в своей безнаказанности, что решил устроить прелюдию у всех на виду.
— Это не твое дело! — рявкнул он. Его лицо пошло красными пятнами. — Я пашу как проклятый, чтобы у тебя была эта квартира, эта машина, эти шмотки! Я имею право на личное пространство!
— Личное пространство — это рыбалка с мужиками, Демид. Или баня по четвергам, — я кивнула на его оттопыренный карман. — А то, что у тебя там лежит — это не пространство. Это предательство. Доставай.
— Что? — он опешил от моего тона.
— Доставай браслет, говорю. Я хочу видеть, во сколько ты оценил нашу семью.
Он сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Секунду он колебался, сверля меня ненавидящим взглядом. А потом резко, психованно сунул руку в карман.
— Хочешь браслет? — выплюнул он. — Да пожалуйста! На, подавись!
Он выдернул бархатный футляр и с силой швырнул его на стол. Он не целился, просто кинул, чтобы отвязаться. Футляр подпрыгнул, ударился о край блюда с уткой и шлепнулся прямо в соусницу с брусничным джемом.
Темно-бордовые брызги разлетелись по белой скатерти, как капли венозной крови.
Коробочка раскрылась от удара.
Внутри, на белом шелке, лежал тонкий золотой ободок, усыпанный мелкой бриллиантовой крошкой. Изящный. Молодежный. Дорогой.
Я перевела взгляд с золота, тонущего в брусничном соусе, на огромную коробку с мультиваркой, стоящую в углу, как памятник моему унижению.
— Ей — бриллианты, — медленно проговорила я, чувствуя, как внутри все леденеет. — А жене — кастрюлю с вай-фаем? Чтобы я быстрее готовила жрать, пока ты развлекаешься?
Демид фыркнул, ослабляя узел галстука. Ему стало жарко.
— Не передергивай. Это просто безделушка. Сорока, — он махнул рукой в сторону браслета. — Ей двадцать три года, Полина. Ей нужны блестяшки. А тебе нужна техника для дома. Я о пользе думал. Ты взрослая женщина, тебе эти финтифлюшки уже ни к чему.
— Ни к чему? — эхом повторила я. — А что мне «к чему», Демид? Крем от морщин и место на кладбище?
— Перестань истерить! — он подошел к столу, схватил бутылку вина и плеснул себе в бокал, расплескав половину. Выпил залпом. — Да, я купил ей подарок. Да, у меня есть женщина. И что? Мир рухнул?
— Кто она? — спросила я. — И давно ты с ней спишь?
Он поставил бокал на стол с таким стуком, что тот едва не треснул. Повернулся ко мне всем корпусом. Его плечи расправились. Он перестал оправдываться и перешел в нападение. Теперь передо мной стоял не муж, а тот самый жесткий бизнесмен, который «отжимал» конкурентов.
— Кристина. Она администратор в моем новом филиале. И да, мы спим. Полгода.
Полгода.
Шесть месяцев. Все лето. Наш отпуск в Сочи, когда он постоянно «висел на телефоне». Его задержки на работе. Его внезапные командировки по выходным.
— Зачем? — это был глупый вопрос, но он вырвался сам собой. — Чего тебе не хватало? Я же все для тебя делала. Я дышала тобой, Демид.
Он посмотрел на меня. Взгляд был тяжелым, оценивающим и… пустым. В нем не было жалости.
— Вот именно, Полина, — жестко сказал он. — Ты дышала мной. Ты растворилась. Ты стала… пресной.
— Пресной?
— Да! — он взмахнул руками. — Посмотри на нас. Дом — работа — дом. По выходным — Ашан и дача. Разговоры только про дочь, про твоих учеников, про ремонт. Скука смертная! Я мужик, Полина! Мне сорок восемь, а не восемьдесят! Я еще живой!
Он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло дорогим парфюмом, который я подарила, и чужим предательством.
— Мне нужно вдохновение! — продолжал он, и в его голосе звучала обида, будто это я его предала. — Мне нужен огонь! Энергия! Когда я с Кристиной, я чувствую себя альфа-самцом. Я горы готов свернуть. Она смотрит на меня как на бога. А ты? Ты смотришь на меня как на… родственника. Как на предмет интерьера.
— Я смотрю на тебя как на мужа, которого люблю, — прошептала я.
— Любовь бывает разная, — отрезал он. — У нас с тобой — партнерство. Уважение. Быт. А страсти нет. Она умерла, Поль. Ты себя в зеркало видела?
Я вздрогнула, как от удара хлыстом.
— Видела.
— И что? — он безжалостно ткнул пальцем в мою сторону. — Ты же потухла. Ты ходишь в этих своих уютных костюмчиках, без макияжа, вечно озабоченная какими-то мелочами. Ты — мама. Ты — хозяйка. Ты — друг. Но ты не женщина, которую хочется завоевывать. Ты — прочитанная книга. Я знаю каждую твою фразу наперед.
Каждое его слово вбивало гвоздь в крышку гроба моей самооценки. Мне казалось, что он сдирает с меня кожу живьем.
— Значит, я старая и скучная, — констатировала я, чувствуя, как дрожат колени. — А она — молодая и веселая.
— Она дает мне тонус! — рявкнул Демид. — Это просто физиология, пойми ты наконец. Я не собирался уходить. Кристина — это праздник, фейерверк. А ты — это тыл. База.
Он говорил это с такой уверенностью, будто объяснял теорему Пифагора.
— Тыл? — переспросила я.
— Конечно. Я же все в дом несу. Ты ни в чем не нуждаешься. Ты живешь в элитном доме, ездишь на хорошей машине. Я оплачиваю учебу Ани. Чего тебе не хватает? Ну, гульнул мужик на стороне. С кем не бывает? Все мои друзья имеют любовниц, это нормально! Статус обязывает.
— Нормально? — у меня перехватило дыхание.
— Абсолютно. Я же не бросил тебя. Не выгнал. Я забочусь о тебе. Просто закрой глаза. Будь мудрой женщиной, Полина. У нас серебряная свадьба, столько лет за плечами… Не рушь все из-за моей маленькой слабости. Перебешусь и успокоюсь. Кристина — это временно. А мы — это навсегда.
Он потянулся к столу, взял кусок утки прямо рукой, макнул в соус (рядом с плавающим браслетом) и отправил в рот.
— Остыла уже, — недовольно проворчал он, жуя. — Разогрей. И давай без драмы. Я устал, хочу поесть и лечь спать. Завтра тяжелый день.
Он стоял передо мной — жующий, самоуверенный, сытый. Он искренне верил, что я сейчас проглочу это. Что я заплачу, поскандалю, а потом пойду разогревать утку и стелить ему постель. Потому что «куда она денется в сорок пять лет».
Я посмотрела на него и поняла: передо мной чужой человек. Не Дёма, с которым мы клеили обои в первой квартире. Не отец моей дочери. Это был циничный, зажравшийся потребитель, который использовал меня как удобную функцию.
Вся любовь, которая теплилась во мне двадцать пять лет, выгорела за одну секунду, оставив после себя черное пепелище.
Я молча протянула руку к столу и взяла свой бокал с вином. Он был почти полон. Темно-красная жидкость, цвета густой крови.
Демид заметил это движение. Он расслабился. Уголки его губ дрогнули в снисходительной улыбке.
— Вот и умница, — кивнул он. — Выпей, успокойся. Стресс надо снимать. Сейчас посидим, поговорим нормально…
— Я посмотрела в зеркало, Демид, — перебила я его. Мой голос звучал на удивление спокойно, даже буднично.
— Что? — он замер с куском хлеба в руке.
— Ты спросил, видела ли я себя в зеркало. Видела. И знаешь, что я там обнаружила?
Я сделала шаг к нему. Он не отстранился, ожидая примирения.
— Женщину, которая слишком хороша для такого дерьма, как ты.
С этими словами я с размаху выплеснула содержимое бокала ему в лицо.
Красная волна ударила в его самодовольную физиономию, залила глаза, потекла по щекам, капая на белоснежную рубашку и дорогой пиджак. Винные пятна расплывались на ткани, как кровавые раны.
Демид захлебнулся, ослепленный вином. Он взревел, вытирая лицо ладонями.
— Ты что, больная?! Это же итальянский шелк! Ты спятила?!
— Вон, — сказала я.
— Что? — он моргал, глядя на меня красными от вина глазами. С его носа капало. Он выглядел жалко и смешно.
— Вон из моего дома, — повторила я громче. — Прямо сейчас. Забирай свой браслет, свою «энергию» и вали к своей Кристине.
— Ты не посмеешь, — прошипел он. — Это и мой дом тоже!
— Эта квартира — наследство моего отца, — напомнила я, скрестив руки на груди. — Ты здесь даже не прописан. У тебя есть пять минут, чтобы собрать шмотки. Если не уберешься — я вызываю охрану и говорю, что пьяный посторонний угрожает мне расправой.
— Полина, ты пожалеешь, — он шагнул ко мне, сжимая кулаки. — Ты приползешь ко мне на коленях, когда у тебя закончатся деньги! Кому ты нужна, старая дура?
— Время пошло, Демид. Четыре минуты пятьдесят секунд.
Я развернулась и пошла к окну, чтобы не видеть, как он, матерясь и проклиная меня, мечется по квартире, собирая свои вещи.
Идеальный ужин закончился. Началась новая жизнь. И пусть в ней пока пахло не счастьем, а брусничным соусом и пролитым вином, зато воздух в ней был чистым. Без примеси лжи.
Глава 3
— Четыре минуты, Демид.
Мой голос прозвучал глухо, словно я говорила из-под толщи воды. Но в ушах не шумело. Наоборот — слух обострился до предела. Я слышала, как тикают настенные часы в виде солнца, как гудят пробки за тройными стеклопакетами, как тяжелые капли вина падают с подбородка мужа на дубовый паркет. Кап. Кап. Кап.
Демид стоял, растопырив руки, чтобы не запачкать брюки. На его лице, перекошенном от ярости и унижения, читалась работа мысли. Он все еще не верил. Он думал, что это блеф. Истерика климактерички. Сцена из дешевого сериала, которую можно прекратить, просто повысив голос.
— Полина, хватит, — он дернул головой, отбрасывая со лба мокрую прядь. — Ты переходишь границы. Я понимаю, ты на эмоциях, тебе больно, но это не повод устраивать цирк.
Он потянулся к пачке бумажных салфеток на столе, выдернул сразу несколько штук и начал промокать рубашку. Движения были нервными, дергаными.
— Это, между прочим, химчистка, — буркнул он, глядя на расплывающееся багровое пятно. — Итальянский шелк. Знаешь, сколько она стоит?
Меня накрыло волной ледяного бешенства. Он говорит о рубашке. Я только что узнала, что он полгода трахает девицу, годящуюся ему в дочери, а он переживает за тряпку.
— Три минуты, — сказала я, глядя сквозь него.
— Да прекрати ты этот отсчет! — взорвался он, комкая грязные салфетки и швыряя их на стол, прямо в салатницу с оливье. — Никуда я не пойду. Ночь на дворе. Я устал, я выпил. Мы ляжем спать, — он выделил это «мы» с нажимом, будто ничего не произошло, — а утром, на трезвую голову, поговорим. Я все объясню. Ты поймешь. Ты же умная женщина.
«Умная женщина». В его словаре это означало «терпила». Умная — значит, глотает обиды, молчит и делает вид, что дождь из плевков — божья роса.
— Ты прав, Демид. Я умная. Наконец-то поумнела.
Я развернулась на каблуках, чувствуя, как подол платья хлестнул меня по лодыжкам, и направилась в спальню.
— Ты куда? — крикнул он мне в спину. — Полина! Я с тобой разговариваю!
Я не ответила. Я шла маршем расстрельной команды. Внутри не было страха, только чистый, концентрированный адреналин, который сжигал остатки жалости.
Спальня встретила меня полумраком и запахом лаванды — я всегда клала саше в бельевой шкаф. На кровати, застеленной покрывалом, которое мы выбирали вместе месяц назад, лежали декоративные подушки. Уютное гнездышко. Склеп.
Я рванула дверцу гардеробной. Свет автоматически вспыхнул, освещая ряды его костюмов, рубашек, джемперов. Все это я стирала, гладила, отпаривала, подбирала по цветам. Я была хранительницей его имиджа.
На верхней полке лежала спортивная сумка. Черная, кожаная. Та самая, с которой он ездил в свои «командировки» по выходным. Теперь я знала, что в этих поездках он качал не мышцы в спортзале, а свое эго в постели с Кристиной.
Я сдернула сумку. Она упала на пол с глухим стуком.
— Ты что творишь? — Демид влетел в спальню. Он задыхался, лицо все еще было красным от вина и бега.
Я молча открыла молнию.
Первым под руку попался стопка его любимых джемперов. Кашемир. Мягкий, дорогой, бежевый. Я сгребла их в охапку, не заботясь о том, помнутся они или нет, и запихала в сумку.
— Не смей! — взвизгнул он. Да, именно взвизгнул. Властный бизнесмен исчез. Остался мелочный мужичонка, трясущийся за шмотки. — Это кашемир! Ты его испортишь! Полина, прекрати немедленно!
Следом полетели джинсы. Рубашки прямо с вешалками. Носки, свернутые в аккуратные клубочки. Я швыряла его жизнь в эту черную дыру сумки, как мусор.
Демид подскочил ко мне и схватил за руку. Его пальцы больно впились в мое предплечье.
— Я сказал — хватит! — прорычал он мне в лицо. От него разило алкоголем и яростью. — Успокойся, истеричка!
Боль отрезвила меня окончательно. Я дернулась, но он держал крепко. Тогда я посмотрела ему в глаза — спокойно, почти с любопытством — и сказала очень тихо:
— Убери лапы.
— А то что? — он оскалился. — Ударишь меня?
— А то я сейчас закричу, — пообещала я. — Я закричу так, Демид, что через минуту здесь будут соседи. Марья Петровна с нижнего этажа, у которой бессонница. Охрана с первого этажа. И я расскажу им всем, как уважаемый Демид Андреевич избил жену, потому что она отказалась терпеть его шлюх. Ты этого хочешь? Скандала? Позора на весь дом?
Он замер. Статус. Репутация. «Что люди скажут». Это были его болевые точки. Он мог быть тираном дома, но на людях он был безупречным джентльменом. Мысль о том, что соседи увидят его в таком виде — облитого вином, втягивающего жену в драку — подействовала как ледяной душ.
Его пальцы разжались.
— Ты больная, — выдохнул он с отвращением, отступая на шаг. — Психичка. Тебе лечиться надо.
— Лекарство я уже нашла. Это диета. Избавление от лишнего веса в сто килограммов дерьма.
Я швырнула в сумку еще пару трусов, которые попались под руку, и с силой дернула молнию. Она застряла на полпути, зажевав рукав голубой рубашки. Плевать.
Я схватила ручки и поволокла сумку к выходу. Она была тяжелой, но я этого не чувствовала. Я могла бы сейчас сдвинуть с места товарный вагон.
Демид шел за мной, как приклеенный. Он что-то бормотал, пытался преградить путь, но не решался тронуть меня снова. Он видел мое лицо. Наверное, я выглядела страшной. С размазанной помадой, растрепанными волосами и глазами убийцы.
Мы вышли в прихожую.
Я сдернула с крючка его пуховик — тот самый, темно-синий, в котором он обнимал Кристину на видео. Сдернула шапку, шарф.
— Одевайся, — бросила я, открывая входную дверь.
Тяжелая металлическая дверь подалась легко. В лицо пахнуло прохладой подъезда — стерильной, безжизненной чистотой элитного дома.
Я вышвырнула сумку за порог. Она проехала по мраморной плитке общего коридора и уткнулась в стену. Рукав рубашки жалко торчал из расходящейся молнии, как белый флаг капитуляции.
Следом полетел пуховик. Он упал бесформенной кучей сверху.
— Выметайся, — сказала я.
Демид стоял в дверном проеме. Он смотрел на свои вещи на полу, потом на меня. В его взгляде что-то сломалось. Надежда на то, что «пронесет», исчезла. Осталась только голая, неприкрытая ненависть.
Он начал обуваться. Медленно, нарочито долго, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он не завязывал шнурки, просто сунул ноги в ботинки. Выпрямился.
На тумбочке в прихожей все еще лежал тот злополучный пакет. Я схватила его. Коробочка Tom Ford внутри стукнулась о картон.
— А это, — я сунула пакет ему в руки, больно ткнув острым углом в грудь, — твое вдохновение. Забирай. Надушишься, когда будешь объяснять Кристине, почему ты приперся к ней на ночь глядя с чемоданом и без денег.
Он перехватил пакет. Его лицо исказилось в гримасе презрения. Он шагнул за порог, в коридор, где горел яркий, беспощадный свет ламп.
Теперь мы стояли по разные стороны баррикад. Я — в своей крепости. Он — в изгнании.
Он оправил испачканный пиджак, провел рукой по седым волосам, пытаясь вернуть себе вид хозяина жизни. И, глядя на меня сверху вниз, произнес речь, которую, видимо, готовил все эти пять минут.
— Ну и дура, — сказал он. В его голосе было столько яда, что им можно было отравить водопровод целого города. — Стой здесь, в своей гордости. Радуйся. Ты думаешь, ты победила? Ты проиграла, Полина.
Он сделал паузу, чтобы слова дошли до цели.
— Посмотрим, как ты запоешь через месяц. Ты же ноль без меня. Пустое место. Кто ты? Логопед с копеечной зарплатой? Кому ты нужна в сорок пять лет? Старая, никому не интересная тетка с прицепом проблем.
Я молчала, вцепившись побелевшими пальцами в дверную ручку. Каждое слово было ударом под дых, но я стояла прямо.
— Приползешь сама, — продолжал он, упиваясь своей жестокостью. — Приползешь на коленях, когда деньги кончатся. Когда поймешь, что за квартиру платить нечем, а Ане нужны деньги на учебу. Ты будешь умолять меня вернуться. А я…
Он усмехнулся — злой, торжествующей улыбкой.
— А я буду счастлив. Я буду жить полной жизнью. С молодой, красивой женщиной, которая меня ценит. А ты сгниешь здесь в одиночестве со своей мультиваркой.
— Забери мусор, Демид, — перебила я его. Мой голос не дрогнул. — Пакет у двери.
Я кивнула на коробку с мультиваркой, которую выставила за порог еще в начале скандала.
Его лицо дернулось. Мое равнодушие бесило его больше, чем крики.
— Ключи, — потребовала я, протянув ладонь. — Сюда.
Он полез в карман брюк. Достал связку ключей с брелоком в виде маленького поршня — подарок от партнеров.
— Подавись, — он не вложил их мне в руку. Он с силой швырнул их на пол, прямо к моим ногам.
Звон металла о керамогранит прозвучал как выстрел. Он хотел, чтобы я наклонилась. Чтобы я поклонилась ему напоследок.
Я посмотрела на ключи. Потом на него.
Медленно, глядя ему в глаза, я подняла ногу в изящной туфле-лодочке и носком пнула связку. Ключи заскользили по плитке, перелетели через порог и остановились у его грязных ботинок.
— Сдохни от счастья, любимый, — сказала я.
И захлопнула дверь.
Грохот металла отрезал меня от него. Я тут же повернула задвижку. Раз. Потом верхний замок. Два оборота. Нижний замок. Четыре оборота. Щеколда.
Лязг запоров звучал как музыка. Самая грустная и самая прекрасная музыка на свете.
Я прижалась спиной к холодной поверхности двери. Затылком почувствовала вибрацию металла — он, наверное, ударил по двери кулаком с той стороны. Или пнул ее. Но я уже не слышала ни звука. Хорошая звукоизоляция. Дорогая.
Тишина обрушилась на меня внезапно, как бетонная плита.
Секунду назад здесь были крики, звон, запах перегара и ненависти. А теперь — вакуум.
Я стояла в прихожей, глядя перед собой невидящим взглядом. Адреналин, который держал меня все это время, схлынул, оставив после себя сосущую пустоту и слабость. Ноги стали ватными. Колени подогнулись сами собой.
Я медленно сползала по двери вниз, пока не села на пол, прямо на холодный керамогранит, где минуту назад лежали ключи.
В квартире было тихо. Пугающе тихо. Только на кухне монотонно гудел холодильник, отсчитывая секунды моей новой, одинокой жизни.
Напротив, в зеркале шкафа-купе, отражалась женщина. Красное платье задралось, открывая колени. Тушь потекла, превращая глаза в черные провалы. Одна туфля слетела с ноги и валялась рядом, как подбитая птица.
Это была я. И не я.
Я ждала слез. Ждала, что сейчас меня прорвет, что я буду выть, кататься по полу, рвать на себе волосы.
Но слез не было. Внутри все вымерзло. Было только странное, звенящее чувство… свободы? Или конца света? Я пока не могла разобрать.
С кухни донесся резкий, требовательный писк.
Пик-пик-пик.
Это сработал таймер духовки. Утка, которую я готовила три часа, которую мариновала в меде и специях, окончательно остыла. Она никому не нужна. Как и я.
Я закрыла лицо ладонями, вдыхая запах собственных духов и чужого предательства, и осталась сидеть в темноте прихожей, слушая, как где-то далеко, за стенами этой крепости, город продолжает готовиться к празднику, который для меня уже закончился.
***
❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/I-Pp Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора"вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️
Глава 4
Я не знаю, сколько я просидела на полу в прихожей. Час? Два? Мой зад онемел от холодного керамогранита, а ноги затекли так, что, когда я попыталась встать, их пронзило тысячей иголок. Я зашипела от боли, хватаясь за край обувницы.
В зеркале шкафа-купе отразилось какое-то пугало. Всклокоченные волосы, красное платье, сбившееся на бок, одна нога босая, другая в туфле. И черные дорожки туши на щеках, похожие на трещины в фарфоре.
— Красавица, — прокаркала я в пустоту. Голос сорвался.
Я поплелась на кухню. Ноги ступали тяжело, будто к лодыжкам привязали гири.
Там, в центре моего бывшего рая, царил хаос. На столе, среди белоснежной сервировки, расплывалось уродливое винное пятно — след от моего выстрела в лицо мужу. Салфетка, которой он вытирался, валялась в миске с оливье, как грязный бинт.
А посередине стояла утка.
Золотистая, блестящая, с хрустящей корочкой. Я потратила три часа, чтобы она получилась идеальной. Я выбирала лучшие яблоки на рынке, торговалась с бабушкой за пучок тимьяна. Я вложила в эту птицу всю свою любовь, заботу, желание порадовать.
Теперь она выглядела как труп.
Меня замутило. Резкий запах мяса и сладких специй, который раньше вызывал аппетит, теперь казался тошнотворным запахом гниения.
Я схватила блюдо. Жир уже застыл белыми хлопьями. Я подошла к мусорному ведру под раковиной, нажала педаль и, не дрогнув, опрокинула тяжелую тушку прямо в пластиковый пакет с очистками. Следом полетели печеные яблоки и чернослив.
Глухой шлепок еды о дно ведра прозвучал как последний удар молотка по крышке гроба нашего брака.
— Жри сам, — прошептала я.
Я повернулась, чтобы уйти, и споткнулась о коробку. Чертова мультиварка REDMOND. Она все еще стояла здесь, в углу, своим глянцевым боком напоминая мне, кто я есть. Кухарка. Обслуга. Функция.
Я размахнулась и со всей силы, с оттяжкой, пнула картонную коробку босой ногой.
Боль прострелила пальцы, но я даже не вскрикнула. Физическая боль была хоть чем-то реальным в этом кошмаре. Коробка перевернулась, глухо стукнув о стену.
— Ненавижу, — выдохнула я. — Ненавижу тебя. Ненавижу себя. Ненавижу этот Новый год.
Я побрела в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот вечер. Смыть этот запах Tom Ford, который все еще витал в воздухе, запах его предательства, запах собственной глупости.
В ванной я включила воду на полную мощь. Яркий, безжалостный свет галогеновых ламп ударил в глаза.
Я подняла голову и посмотрела в зеркало.
«Ты себя в зеркало видела?» — прозвучал в голове голос Демида.
Я видела.
На меня смотрела уставшая женщина средних лет. Под глазами залегли тени, кожа казалась тусклой, серой. Я приблизила лицо к стеклу. Вот они — морщинки в уголках глаз. «Гусиные лапки», как ласково называют их косметологи. А вот носогубная складка, ставшая глубже за последний год.
— Старая, — прошептала я, трогая свое лицо пальцами. — Он прав. Я старая.
Конечно, ему нужна Кристина. У нее кожа как персик, натянутая, упругая. У нее нет шрама от кесарева. У нее грудь не потеряла форму после кормления. У нее в глазах нет этой вековой усталости и тревоги за ипотеку, за дочь, за здоровье родителей.
Я схватила ватный диск, налила мицеллярную воду и начала тереть лицо. Яростно, грубо. Я стирала эту дурацкую красную помаду, этот «боевой раскрас», который не помог мне выиграть войну. Я хотела содрать с себя кожу.
Ватный диск стал черным от туши и красным от помады. Лицо горело.
Я опустилась на пол, прижавшись спиной к холодному кафелю под раковиной. Силы кончились. Плотина, которую я держала все это время, рухнула.
Я завыла.
Не красиво, не кинематографично, как плачут героини мелодрам, роняя одинокую слезу. Я рыдала в голос, с подвываниями, размазывая сопли по лицу, икая и давясь воздухом. Мне было жалко себя. Жалко свои двадцать пять лет, отданные человеку, который вытер об меня ноги. Жалко то платье, которое я выбирала неделю. Жалко Аню, которая приедет завтра и узнает, что у нее больше нет семьи.
Я плакала о том, что я никому не нужна. Что я действительно «прочитанная книга», которую сдали в макулатуру.
Резкий звонок в дверь разрезал мои рыдания, как нож.
Я вздрогнула и замерла, зажав рот рукой. Сердце ухнуло и забилось где-то в горле.
Демид.
Это он. Он вернулся. Он понял, что натворил. Он сейчас стоит там, за дверью, с цветами (где он их взял ночью?), на коленях. Он скажет, что был пьян, что бес попутал, что любит только меня…
