- Рейтинг Литрес:4.9
- Рейтинг Livelib:5
Полная версия:
Магдалина Шасть Арни снова голоден
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– У, так у тебя ещё и брат есть? Вот это да! Познакомишь? Я всегда мечтала о старшем брате, – клянчила Катька, пытаясь напроситься к Осинцевым в гости.
– Ему четыре года, – вяло отмахивалась Надежда.
– Маленький какой. А я думала, что у тебя старший брат. Жалко, что маленький.
– Кать, мама не любит гостей.
– Ты же сказала, что она на работе? Мы быстро. Я люблю ходить в гости к своим подружкам! Это так интересно!
– Вдруг она заметит, что кто-то приходил?
– Как она заметит?
– Вдруг комендантша увидит?
– Надь, я не пойму, ты маму боишься? Или не хочешь, чтобы я к тебе в гости шла?
Конечно, Надежда не хотела видеть Катьку у себя в гостях, но почувствовала что-то вроде стыда. Если рыжая дрянь разнесёт по школе, что Надя боится маму, может возобновиться травля. Девочка не боялась ни травли, ни мамы, и единственное, чего ей по-настоящему хотелось – снова стать незаметной и маленькой, чтобы никто не приставал и не беспокоил.
– Ладно, пойдём. Только быстро.
Общежитие коридорного типа с выкрашенными красной краской деревянными половицами встретило девочек священной тишиной. Пахло кислыми щами и папиросным дымом, но помещения всё ещё пустовали – взрослые возвращались с работы не раньше начала шестого вечера.
Надежде нравилось одиночество. Она могла часами бродить по пустынным коридорам, напевая «Песню о Щорсе» и слушая многоголосное эхо. Жаль, что пауки, за которыми она когда-то любила наблюдать, в общежитии не водились, зато на кухне можно было вдоволь порезвиться. Надя отводила душу, как могла: рассыпала соль и сахар, прятала спички, путала столовые приборы и ещё ни разу не попалась!
Но сегодня её настроение было безвозвратно испорчено: погулять не удастся – придётся развлекать рыжую прилипалу.
Катька послушно скинула туфли у входа в комнату, но на этом её вежливость закончилась.
– Ух ты, раскраски! Я люблю раскрашивать картинки, хоть и взрослая. Ещё и красивые такие! – бросилась она к письменному столу без предупреждения и, схватив в руки одну из раскрасок, послюнявила палец и перелистнула страницу. Её серые глаза удивленно округлились, – А что это с ними?
– А что с ними? – Надя непонятливо уставилась на картинку, затёртую зелёным карандашом до дыр, – А, это Олег раскрашивал.
– А это? – Катька задумчиво приподняла со стола обломки зелёного карандаша. Она недоумённо нахмурила брови, пытаясь свести полученную информацию в логическую цепочку, – Поломал?
Надя разозлилась: как объяснить нахальной дурёхе, что Олег иногда грызёт карандаши? Мама говорила, что это оттого, что брату не хватает кальция, и у Нади не было оснований маме не верить. Кто-то ест мел, кто-то побелку со стены, а он, её младший брат, ел карандаши. Нормально. Но ставить об этом в известность болтливую Катьку почему-то не хотелось.
– Поломал, наверное, – соврала Надежда обыденно.
Обескураженная Катька насторожилась и приставать с расспросами перестала. Она листала странички раскраски одну за другой и хмурилась. Все листы до единого были исполнены в зелёном цвете и дырявые.
– Ему нравится зелёный цвет? – наконец, выдавила она из себя и повернула в сторону Надежды озабоченную, а оттого немного глуповатую физиономию. На секунду Наде показалось, что она слышит, с каким жутким, чудовищным скрипом работают несмазанные мозги в Катькиной голове.
– Нет. Не думаю. Просто весна началась.
Весна у художника Олега зелёная, лето жёлтое, осень красная, а зима чёрная. Надя, по части зимы долго не соглашалась, но мама убедила её, что мир творческих людей отличается от мира всех остальных тем, что он нестандартный.
Катька отшвырнула испорченную раскраску в сторону и с любопытством обвела глазами комнату. Разглядывать было нечего. Письменный стол с тремя табуретками, на одной из которых сидела она сама, кровать, массивный платяной шкаф, забирающий почти половину жилой площади. Да, обстановка более, чем скромная, но было заметно, что Надина мама старательно соблюдает чистоту. Гладко отутюженные занавески на окне мягко приглушали солнечный свет, придавая комнате загадочности и красиво оттеняя бедность и ветхость убранства.
– Мило у вас тут, – произнесла Катька, почёсывая конопатый нос. Дома у рыжей Катьки было едва ли лучше. Разве, что у них на подоконнике бегония в горшке стояла, а в Надькиной комнате почему-то не оказалось ни одного цветка. Застеленная светлым покрывалом кровать-полуторка и сложенная в углу раскладушка привлекли особое Катькино внимание, – Как вы все на кровати помещаетесь? Папа, мама Кто-то на раскладушке спит? Брат? Вот ему повезло. Я обожаю спать на раскладушке!
– Не-е, папа в другой комнате, а на раскладушке я сплю. А Олег с мамой на кровати.
– С мамой?
– Ему четыре года. Он ещё маленький.
– Да, маленький, – покладисто согласилась Катька и неожиданно сорвалась с места, подобно взмывшей по ветру искорке. Не успела Надя и глазом моргнуть, как новоявленная «подружка» уже разлеглась на материной кровати, как ни в чём не бывало. Хорошо, хоть разулась возле порога, как попросили.
Надя злобно насупилась: какая всё-таки Катька Гадюка наглая и бессовестная девочка! Она почувствовала, что кровь в жилах потихоньку начинает закипать. Ну, не за волосы же рыжую и бесстыжую Катьку с кровати стаскивать, в самом деле? Хотя, та упрямо нарывалась. Весь день выпрашивала. Надя сжала кулаки. Как можно не понимать очевидных вещей? Чужое – значит не твоё. А если не твоё, можно и неприятностей огрести. А неприятность – это неприятно и иногда больно. Даже очень больно. Надя знает. Ей ли не знать? Даже сама Надя не позволяет себе лезть на мамину постель с ногами!
Вдруг, ни с того ни с сего Катька резко вскрикнула, будто её ужалила оса, и вскочила со злополучной кровати, зажав рот рукой.
– Ты чего? – буркнула Надя недовольно.
Признаться, меньше всего в эту минуту ей хотелось знать, какое насекомое и за какое больное место укусило раздражавшую её нахалку, но та уже протягивала худосочную руку, указывая дрожащим пальцем на старенькую репродукцию на стене.
О, Боже! Нашла, чего испугаться. Всего лишь человеческие головы. Такая наглая и такая впечатлительная. Хозяйка заметно расслабилась.
– Что это? – пискнула трусливая гостья.
– Это картина художника Теодора Жерико «Головы, отрубленные гильотиной», – с чувством собственного превосходства объяснила Надежда побледневшей, как стена, и без того белокожей Катьке, – Это французский романтизм. Явление культуры. Жерико рисовал отрубленные конечности и трупов. Он гений. Ему привозили трупы прямо из морга. У мамы много таких картин есть. Показать?
– Н-не надо. В другой раз. Я пойду, наверное. Проводишь? А то я у вас тут не ориентируюсь и могу заблудиться.
– Да, пойдём, – Надя чуть не захлопала в ладоши. Эврика! Нашлась на беспардонную особу управа: трусливая Катька боится мертвецов! Скатертью ей дорога! Кажется, Надя нашла максимально эффективный способ отвадить надоедливую приятельницу. И душить никого не надо. Спасибо товарищу Теодору! Она быстро выпроводила прилипалу из комнаты, с радостью показала ей, где лестница, и презрительно фыркнула на прощание, – Тут вниз и направо, не заблудишься.
И облегчённо выдохнула.
После перенесённого напряжения ей мучительно захотелось хоть как-то отвести встревоженную попыткой вражеского вторжения душу. Пожалуй, ещё было время для того, чтобы выпотрошить папиросы одноногого соседа-фронтовика. Тот очень кстати оставлял их в верхнем ящике стола.
Опасавшаяся, что после принудительного присутствия при забое домашней курицы у мальчика появятся навязчивые страхи, Людмила решила приобщить ребёнка к высокому искусству. К её безграничному счастью, картины с мёртвыми животными в стиле анимализма малышу понравились и паники не вызывали. Чуть позже появились и другие сцены: с убитыми, часто расчленёнными трупами людей. Эта та глубокомысленная и философская тема, которая вызывала особенное восхищение у самой матери. Реалистичные, прорисованные до мельчайших деталей картинки заставляли её задумываться о чём-то вечном.
В огромной общей кухне в эти часы обитало только насмешливое эхо. Надька уже достала из ящика стола заветную пачку папирос, когда на пороге кухни совершенно некстати появился их хозяин: заспанный, по-своему истолковавший девичий жест, вояка. Оказалось, что сегодня у него отсыпной.
– Куда? А ну, положи! Курить собралась? Ах, ты, плутовка! Ты же девочка! – беззлобно пристыдил испуганно вжавшую голову в плечи Надежду дядька-фронтовик, в общем-то, добродушный и весёлый мужик, и беззлобно рассмеялся, – Вот девочки пошли. Как же тебе не стыдно, Надя? Я всё мамке расскажу.
Так неуловимая, как мститель из одноимённого фильма, Надя в первый раз попалась, и на какое-то время кухонные злоумышленники хулиганить перестали. А дядька-фронтовик её так и не сдал. Пожалел.
Глава 6. Советские дети ходят в детский сад
В тот вечер мать пришла с работы позже обычного, возбуждённая и недовольная. Она приказала Олегу идти в кровать, но нервный мальчишка принялся капризничать и сопротивляться. Выйдя из себя, раздражённая женщина грубо схватила непослушного ребёнка за шиворот, несколько раз потрясла его для острастки и швырнула на пол. Дезориентированный пацан на несколько секунд замолк, резко выдохнул, всхлипнул, набрал полные лёгкие воздуха и заорал.
– Заткнись, глупое отродье! – злобно процедила мамка в сторону опрокинутого сына под его набиравший обороты рёв.
Она никогда не толкала слабенького Олежку в полную силу, опасаясь покалечить его и без того хлипкий организм, но, тщедушный и хрупкий, он всё равно ушибся и уже закатывался в диком, нечеловеческом крике. Олег всегда визжал громко и пронзительно, как свинья при забое.
Надины уши заложило. Девочка сглотнула. Ничего себе голос – сирену перекричит. С таким горлом только врагов глушить. Молодец, брат. Революционер. Так и надо. А с мамкой-то что опять случилось? Отец запил? Начальник поругал?
По опыту девочка знала, что вспышка необоснованной материнской ненависти закончится, как всегда, слезливыми причитаниями и слюнявыми объятиями, поэтому поспешила ретироваться в коридор. Не весть какое спасение, но хотя бы безопасно. Попадать под крепкую мамкину руку не хотелось. Мать минут десять будет кричать, обзываться и драться, а потом предсказуемо успокоится, как будто ничего не случилось. Про таких людей говорят «отходчивая». А Надька терпеливая. Подождёт.
Вечером в коридоре общежития стоял вибрирующий на разные лады гул. Пахло подгоревшим маргарином. Неопрятная соседка в кое-как застёгнутом грязном халате, с дымящейся кастрюлей в руках пронеслась мимо, с деловитым равнодушием. Тут и там открывались и закрывались двери, кашляли мужики, бранились женщины. Словно огромный пчелиный улей, общага гудела, шумела, жила и вызывала желание сбежать от этих звуков и запахов подальше. В деревню. В сарай. В пахучий стог сена.
– Ненормально это, когда ребёнок в садик не ходит!
– Да тебе-то дело какое, Сима? Людка сама разберётся, – раздалось совсем рядом.
Надежда невольно прислушалась. Интересно. Это про какую они Людку? Уж не про её ли мать? И брат Олег – единственный из здешних детей ребёнок, который всё ещё не посещал детский сад. Но мамка говорила, что у брата слабое здоровье. Разве можно ходить в детский сад с таким слабым здоровьем? Если надо, участковый педиатр то же самое про Олежку подтвердит и справку выпишет.
На кухне разговаривали двое. Одинокая еврейка тётя Сима, у которой никогда не было мужа, знала, как воспитывать детей, лучше всех семейных. Эта тощая и вечно голодная женщина совала свой длинный нос повсюду, куда могла его засунуть. И сегодня, видимо, настал черёд нелюдимых Осинцевых. Сима недолюбливала молчаливую и недружелюбную Людмилу, но до поры до времени связываться с ней опасалась. Уж слишком охоч был до драки глава их странного семейства. Но страх, как говорится, страхом, а дурной характер покоя скучающей гражданке не давал. И сегодня она не сумела утерпеть.
– А я говорю, ненормально! Прячет ребёнка от общества! Мамкин сынок растёт. Он будущий коммунист или собачонок кудлатый? Непорядок. Я везде уже сказала. И куда надо доложила. Партия разберётся. Если надо, я на них в органы опеки нажалуюсь. Не посмотрю, что, – Сима осеклась, запоздало заметив выглядывающее из-за угла широкое Надькино плечо, – Хотя, оно-то правда – Людка – женщина умная, ей виднее. Хорошая женщина Людмила.
– Так ты же уже сказала, куда надо? Это ей теперь Олежку в садик сдать придётся, – Сима резко дёрнула соседку за рукав, приказывая замолчать, – Чего? Чего? Ну, ты же сама
Вооружённая важной информацией, до глубины души возмущённая поведением любопытной тётки Симы Надя уже знала, что предпринять. Мать, конечно, вспыльчивая и скорая на расправу, но дочь свою по-своему любит и понимает. Кто у Надьки есть, кроме матери и брата? Никому чужие дети не нужны.
Хотят слабенького младшего брата в детский сад упечь? Вот, сволочи, неграмотные люди. Все знают, что в садике инфекции. Даже шестиклассница Надежда. А если он заразится и умрёт? Наде стало дурно. Мать не переживёт. Тоже помрёт. А Надьке что делать? Как с отцом жить? Батя опять пить начнёт, кидаться станет, а её в детский дом отправят. А там, в детском доме, караул. Надька точно долго не протянет.
Таких, как Сима, стукачей в революцию истребляли и правильно делали! Ох, не поздоровится теперь несносной и болтливой тётке Симе. Надька нетерпеливо облизнула пересохшие от предвкушения скорой расправы губы.
Она демонстративно не спешила. Умная девочка точно знала, что с кухни ей в спину опасливо глядели двое, и нарочно не подавала виду, что в курсе опрометчивого поступка досужей соседки.
Подумаешь, по этажу гуляла. Разве это запрещено? Может, и слышала что-то, но кто же признается? Чутьё подсказывало ей, что тётку Симу прежде времени пугать не нужно. Та и в милицию настучит, с перепугу. Худые люди особенно мнительные и боязливые. От худых людей всего можно ожидать. А они с мамкой обязательно что-нибудь придумают. Вот тогда пусть глупая Сима стучит, сколько влезет, всё равно ничего не докажет.
– Мам, я знаю, кто нас сдал! – чинно произнесла она с порога, когда вернулась в свою комнату.
Как Надежда и ожидала, мать сидела на кровати с успокоившимся, мирно посапывающим Олежкой на коленях и нежно того обнимала, слегка покачиваясь. Как будто и не ругалась. Тщедушный, белокурый мальчик со смешным хохолком на лбу расслабленно обмяк, осоловело глядя в потолок сонными глазами.
– Тихо. Олег засыпает. Ему нужно много спать, ты же знаешь.
– Я знаю, кто нас сдал, – прошептала Надя, торжественно складывая пухлые ладони на груди в молитвенном жесте, – Поэтому тебе придётся отдать Олежку в садик.
– Кто?
– Знаю, мам. Всё знаю.
***
Мучавшаяся мочевым пузырём тётя Сима частенько вставала в туалет посреди ночи. Обычно она использовала подручное средство: жестяное ведро, заполненное с вечера водой. Но сегодня то ли от переживаний и дурных предчувствий, то ли после выпитого вечером кислого молока барахлил ещё и кишечник.
Как назло, отключили электричество, а луну в окне заволокло тяжёлыми тучами, поэтому во всей общаге стояла непроглядная темень. Женщина спешно нащупала и выдвинула верхний ящик трельяжа, где хранила восковые свечи, и с неудовольствием обнаружила, что те закончились. Конечно, у неё была заначка где-то в шифоньере, но В животе настойчиво заурчало. Спички! Этого добра у запасливой хозяйки всегда хранилось в избытке. Только бы не отсырели.
Страдающая животом Сима проворно схватила из ящичка заветный коробочек, извлекла из него спасительную спичку и чиркнула ею об тёрку. Спичка вспыхнула. Бодрый огонёк заплясал в костлявой руке, освещая запертую дверь. Туда и назад. Подумаешь. Метров десять. Она опасливо отперла засов и высунула любопытный нос наружу, озираясь. В коридоре никого не было.
Спички хватило, чтобы дойти до цели.
Облегчившись, повеселевшая тётя Сима снова чиркнула спичкой и вышла из общего туалета, пританцовывая. Ярко вспыхнувшее пламя обожгло её чувствительные пальцы. Женщина тихо ойкнула. Огонёк упал на пол, оставляя перед глазами тягучий оранжевый след, и погас. Вот чёрт! Она снова нащупала коробку в кармане халата.
Чирк.
Он стоял метрах в двух от неё, перегородив дорогу домой, огромный, тёмный и молчаливый. И вдруг стал стремительно приближаться. Сердце в худосочной женской груди в последний раз громко ухнуло и рухнуло куда-то вниз живота. Сима не успела сориентироваться и закричать, как стальные, холодные пальцы уже впились в её тощее горло, выдавливая из него жуткий предсмертный всхлип. Спичка потухла. Коридор погрузился в кромешную темноту. Завоняло палёным
***
Утром, с тихим злорадством, Людмила с Надькой наблюдали из дверного проёма своей комнаты, как насмерть перепуганная, бледная и лохматая Симка с огромным чемоданом в руках стремглав несётся по коридору к лестнице.
Всё-таки и от неверного Людкиного мужа случился толк. Напугал так напугал! Будет знать проклятая старая дева, как и без того мудрых людей уму-разуму учить.
Людмила глядела на побеждённую Симку свысока и неспешно размышляла.
Мать сама знает, что для её ребёнка лучше. Ей сердце материнское подсказывает. А те, у кого никогда детей не было, что о воспитании могут знать? Начитаются умных книжек и лезут в чужую семью со своими советами. Поганые теоретики. А Симка ещё и замужем никогда не была, с мужем-извергом пуд соли не ела, долгими ночами от боли во всём теле не стонала, живого места на себе не находя. Что эта старая тётка о жизни настоящей знает? Прожила полвека пустобрёхом-пустоцветом, горя не видела, слёз не лила, а туда же. В детский сад несмышлёного пацанёнка отправила. А что такого особенного в том детском саду? Чем детский сад лучше матери родной, которая и подскажет, и накажет, и приголубит потом?
– Спасибо тебе, моя любимая дочь Надя, за заботу и за оперативность. Проучили курву, – произнесла она, наконец, с философским видом, и скрестила руки на груди.
– Проучили, мам, да. Но это папке надо спасибо сказать, а не мне, – откликнулась Надя, довольная, что угодила матери.
– Папке-папке Тебе! За оперативность. А твоему папке одно удовольствие – чужую бабу в потемках потискать. Его, гада, и просить не надо.
– Она ж старая, мам.
– Много ты понимаешь, дурёха. Иди отсюда. Маленькая ещё.
Но от «рассадника инфекций» вещего Олега батя так и не избавил.
Глава 7. Детский сад. Прячься, кто может
– Людмила, прояви сознательность. Мы не какие-нибудь буржуи – мамкиных сынов воспитывать. Эдаким манером ты его и в армию не пустишь, а Родину кто пойдёт защищать? Сама? Ты мужчину растишь или слюнтяя?
– Да что вы понимаете?
– Детский сад № * на Ленина. Вы туда записаны. Завтра. Поняла меня? Лично проверю!
– Отгул на завтра дайте! Не имеете права!
– Люда!
– Вы ребёнка у матери забираете, изверги! Отгул дайте.
– Какой отгул? Я и так на тебя с сыном полгода глаза закрываю. Не заработала ты отгула.
– Я заболела. Сердце. Сердце. Надя, принеси водички, доченька. Изверги. Ребёнка у матери…
– Люда, прекрати. Устроила концерт. Иди завтра в отгул. Но чтоб во вторник, как штык. Ничего с Олежкой не случится. Там есть, кому приглядывать. Все так живут. Все детей в детский сад водят. Пацану нужна твёрдая рука. Он же будущий коммунист!
– Сердце, Надя, сердце!
Надька молча побежала на кухню за водой. Молодец, мамка. Как она про сердце лихо! А эта, начальница её, белобрысая, с губами накрашенными, какая бессовестная! Вот кого надо стыдить и раскулачивать. Одни сапоги чего стоят! Где это видано, чтобы простая советская женщина в таких сапогах расхаживала? Наверняка заграничные. Небось, и на машине её возят. Обувь-то, вон какая чистая – носы так и блестят, смотреться в них можно, будто в зеркало. Мамка-то свои «чоботы» каждый день чуть не с «Санитой» моет, и всё равно грязь в подошву въелась. А бедная Надька и вовсе в дырявых ботинках расхаживает. Всё равно зима заканчивается, а нога за лето вырастет. Смысла новую обувь покупать нет. Ох, сразу видно, что начальница у мамки бессовестная. Прикатила в воскресенье вечером собственной персоной, будто дел других не нашлось. В пальто модном.
На секунду Надька задумалась, почёсывая тёмно-русый затылок. Пальто-то светлое, а мамка вчера томат варила, густой, ядрёный, багрово-красный. Никто из знакомых Надиных женщин в светлых пальто не ходит. Ни работницы из общежития, ни учительницы. Что это за мода такая: в светлом пальто ходить? А если оно запачкается? В химчистку нести? Это ж сколько на химчистку денег надо? Буржуйская мода, не наша. Надька не удивится, если вдруг обнаружится, что мамкина начальница у трудящихся зарплату ворует.
Девочка открыла кран и налила в алюминиевую кружку немного холодной воды, полезла в «Юрюзань»2[2] за томатом. Томат у мамки особенный, сваренный по деревенскому рецепту: вязкий, тягучий, густой. Ложкой его не провернёшь. Надо разбавлять.
– Ой!
– Я же тебе воды, сказала, принести, а не томата! Надя, в кого ты такая бестолочь?
Но левая пола новенького пальто уже приобрела характерный кроваво-красный оттенок. Красиво!
– Моё пальто!!! Новенькое, муж из Риги привёз!!! Что делать-то? – высокопоставленная гостья оглядывала себя с неприкрытым ужасом в голубых глазах. От шока она совершенно растерялась.
– Мы люди простые, в общежитии живём. К нам одежду попроще надевайте. А ещё у нас тараканы.
– Как же теперь это оттереть? Где у вас вода? – незадачливая модница запоздало вскочила с ветхой табуретки и бросилась шарить по карманам испорченного пальто в бесплодных поисках.
«Ищи-ищи, что ты там ищешь. Как раз ткань получше пигмент впитает, пока клювом щёлкаешь», – подумала Надя с ехидной усмешкой.
Наконец, невезучая женщина нашла то, что искала, и извлекла из внутреннего кармана вопиюще маленький и отвратительно белый носовой платок, тщетно пытаясь промокнуть им безнадёжно огромное, багряное пятно. Платок почти мгновенно стал красным, будто в крови. Мамкин томат так просто не ототрёшь!
– А воды нет, отключили. Поэтому я маме томата налила. Ей томат от сердца очень помогает.
– Все вы тут заодно. Чтоб завтра утром на работе была. Никакого тебе отгула, – что-то заподозрившая начальница подняла белокурую голову, метнула в сторону матери и дочери испепеляющий взгляд, резко развернулась и вышла прочь. Её колотило от злости, но обвинить криворукую девочку-подростка и вытрясти денег на химчистку не хватало смелости. Чутьё подсказывало неглупой и опытной женщине, что связываться с экспрессивной Людмилой Осинцевой не нужно. Странная семейка. Девочка явно с особенностями поведения, а мальчик… мальчик пойдёт в сад.
– Ну, Надюха! Ну, голова! – похвалила Надьку мать, восхищённо присвистнув, – Только не зазнавайся.
– Ну, чё ты, мам? Я ж за Олега горой. Ты прости меня. Теперь из-за меня тебе отгул не дадут?
– Дадут, куда эта курва денется? Разве это я виновата, что муж ей из Риги такую маркую тряпку привёз? Привозил бы тёмное, как у всех. Заграничные фасоны для эгоистов и белоручек. А советская работница думает, прежде всего, о том, какую пользу обществу приносит.
Тем временем, вещий Олег тихонько сидел в уголке и играл с козявками из собственного носа, равнодушно разбросав по полу исписанные открытки. Сегодня мальчик был, на удивление, спокойным. Он как будто предчувствовал, что его безмятежное пребывание возле мамкиной юбки безвозвратно подходит к концу.
На следующий день Людмила с малолетним сыном отправились в детский сад № * по улице Ленина. Шокировать работниц дошкольного учреждения.
Уже минут двадцать воспитательница с нянечкой недоумевали. Новенький уселся на коврик возле батареи и ни в какую не хотел оттуда уходить. Любая попытка подойти воспринималась им, как агрессия, и сопровождалась оглушительным визгом с попыткой укусить.
Первой пришла в себя более опытная нянечка.
– Давай не будем его трогать. Сам успокоится. Первый раз всегда так.
– Наверное, в ясли не ходил. Давай.
Пришло время завтрака.
