Магдалина Шасть Арни снова голоден

Пролог

Надя медлительно водила тряпкой, задумчиво размазывая человеческую кровь по скрипучим половицам. Бесполезное это занятие – она уже битых два часа трёт, а разводы всё равно остаются! В качестве половых тряпок женщина использовала подручные материалы: колготки, штаны, детские пальто, а те выходили из строя почти моментально. Более подходящей ветоши в доме не нашлось.

Огромный чёрный пёс породы Ньюфаундленд неторопливо прошёлся по чистому, оставляя за собой бурые следы. Словно назло! Надя почувствовала, как внутри неё растёт раздражение. Нет, так дело не пойдёт!

– Арни, тупая псина, ко мне, – рявкнула женщина грозно, отчего милый, пушистый, как медвежонок, Арни приветливо завилял хвостом, но команду проигнорировал.

Добродушная, но абсолютно невоспитанная собака младшего брата подчиняться Надежде не торопилась. Так и хотелось ударить непослушную скотину грязной тряпкой по глупой морде, но Надя сдержалась. Если это увидит Олег, случится истерика. Тот любил своего кобеля до фанатизма.

Женщина зло швырнула тряпку в ведро и с трудом выпрямилась, по-стариковски закряхтев от внезапной боли в пояснице. Шутка ли – два часа ползать по широкому коридору на коленках, не разгибая спины! А тридцатипятилетняя Надежда, между прочим, не девочка. Совсем их с престарелой матерью загонял, шизофреник!

Вода в ведре снова стала грязно-красной, как кровавые помои.

В комнате Олега кто-то слабо застонал. Очнулась? Какая живучая. Но с дырой в животе всё равно долго не протянет. Надя приоткрыла дверь и недружелюбно уставилась на голую, бледно-синюшную, как курица из коммерческого ларька, девушку. Та полулежала на полу в изголовье кровати, неестественно вывернув ногу, словно сломанная кукла.

В спальне младшего брата стоял жуткий кавардак: замызганная, месяцами нестиранная простыня сползла вниз, подушка в подозрительных пятнах напоминала куль, набитый тряпками. Олег с детства ненавидел застилать свою постель, как ни пыталась заботливая мать приучить его к порядку. Видимо, психологическая травма.

– Чего вошкаешься? Больно? – буркнула Надежда, ощущая в груди что-то похожее на сожаление. Конечно, она могла бы помочь жертве спастись, но кровавые потёки на худых бёдрах и бледные, почти белые губы и так указывали на скорое избавление от страданий.

Вчера утром Олег немного разозлился и проткнул живот молодой пленницы шилом. Младший Надин брат последнее время частенько выходил из себя, потому что мучился головными болями. Мама даже сходила в аптеку и купила ему аспирин, но упрямый и капризный Олег принимать таблетки отказался. Впрочем, он и без головных болей был вспыльчивым и ранимым. Надя знала, что трудное детство испортило его сложный от природы характер.

Что вывело Олега из себя на этот раз? Ей было всё равно.

Наверняка глупая девица что-то ляпнула. Сидела бы молча, умерла бы быстро. Хотя, быстро у изощрённого убийцы никто не умирал.

Пристрастий брата сестра не разделяла, да и вообще вся эта возня с человечиной ей претила, но Олег получился таким, каким получился, и осуждать его старшая сестра не бралась. Господь не просто так даёт людям жизнь, а потом отбирает её без сожаления. Неисповедимы пути.

– По-мо-ги-те, – чуть слышно промямлила раненая, но смысла помогать живому трупу Надя не видела. Девчонка всё равно не жилец, а спасать обречённую на скорую смерть бессмысленно. Тем более, что, в случае огласки, ни в чём не повинную Надежду могли бы принять за соучастницу. А она просто помыла полы.

– Не понимаю я таких, как ты. Как можно незнакомому человеку настолько довериться? Сами пришли, а теперь «Помогите»? Странные, – бросила она презрительно.

Надя точно знала, что такие, как эта слабеющая худышка, приходили к брату, склонному к эпатажным выходкам, регулярно, но старалась не вникать. Девчонки сами выбирали, с кем идти, а Олег он же особенный.

– Хорош с собачим ужином тарахтеть. Где мать?

– А? – Надя неспеша повернулась на голос и устало вздохнула, – Скоро вернётся, жди.

Перепачканный кровью мужчина с пилой в руке смотрел на неё исподлобья. Он уже почти расчленил в ванной труп одной из трёх подружек и поджидал, когда вернётся его помощница с пустыми вёдрами. Обычно разделывать тела он заставлял своих измученных и оттого покладистых невольниц, но последняя жертва настолько ослабела, что не могла поднять инструмент, поэтому хозяин возился сам.

– Сколько можно ходить? Волки её съели? У меня полная ванна костей, уже некуда складывать. Арни, на, мальчик! – кусок мяса на косточке смачно плюхнулся на только что вымытый пол.

Надя охнула.

– Олег, ну, в кого ты такая свинья? Я же только что помыла. Больше не буду за тобой убирать! – выпалила она скороговоркой, – И зачем ты кормишь собаку трубчатыми костями? Он же желудок поранит и сдохнет! Ну, и вонь у тебя в ванной стоит. Сколько они у тебя лежали? Даже я, со своим ринитом, задыхаюсь. Всё, я ухожу. Пусть мама за тобой моет.

Сестра была единственной женщиной, на чьи агрессивные выпады Олег никак не реагировал. Её бархатистый и тягучий голос умиротворял злопамятного и скорого на расправу серийника, а в смысл её слов он почти не вникал. Временами ему казалось, что это мелодичное меццо-сопрано принадлежит не Надежде, а ему самому. И плотно сбитая женская фигура в тёмно-бордовом платье лишь его второе «Я».

Глубоко верующий мужчина относился к человеческой душе с «уважением», поэтому никогда не расчленял трупы сразу после смерти. Он терпеливо ждал, пока душа покинет тело. Они (тела) сами «говорили» ему, когда готовы. Иногда счёт длился на несколько суток. Но у этого священного действа имелся естественный побочный эффект.

Следующим утром соседи нажаловались участковому на невыносимую трупную вонь, исходящую из квартиры Олега, и дверь взломали менты. Полуживая, доведённая до полного истощения жертва, у которой из-за ранения кишечника начался перитонит, успела дать показания и благополучно преставилась. По странному стечению обстоятельств о Надежде она умолчала. Может быть, просто не запомнила. Останки, которые мать не успела закопать на пустыре, стали уликами. В общем, всех ближайших Надиных родственников арестовали и неожиданно осиротевшего «медвежонка» Арни Наде пришлось забрать к себе.

Глава 1. Деревенское детство

Надюшка привычно притаилась в сарае, с наслаждением вдыхая запах ароматного сена. Ей нравилось, как в широкую и кривую щель над дверью заглядывает игривое солнышко, заботливо освещая маленького, трудолюбивого паучка в липкой паутинке. Оп, мушка попалась. Надя чуть не захлопала в ладоши от восторга. Сорвалась! Улетела. Как жалко.

– А ну, иди сюда, шалава! – раздалось совсем близко, отчего девочка машинально сжалась в напряжённый комочек, ещё глубже закапываясь в пахучий стог. Послышались глухие удары чего-то тяжелого о металлические ворота и визгливые женские причитания.

Наде нравилось разглядывать паучков и других насекомых, придумывая им имена и фантазируя, но её увлечение родители не одобряли. Мать требовала от девочки послушания и помощи по хозяйству, а отец – подчинения и хороших оценок, но сами родственники идеальным характером не отличались. Жили они, как кошка с собакой: папа частенько выпивал и гонялся за мамой по огороду, а мама иногда Наде казалось, что мама собирается папу убить. То, что мама папу ненавидит восьмилетняя Надежда чувствовала каким-то шестым чувством.

«Ничего-ничего, узнаешь ещё» – тихонько грозилась родительница срывающимся от слёз голосом, когда агрессивный выпивоха заваливался спать. Что она имела в виду?

Маленькая зелёная мушка зацепилась прозрачным крылышком за невесомую паутинку и принялась неистово биться и громко жужжать, ещё больше запутываясь. Счастливый паучок уже радостно перебирал тонкими лапками в предвкушении скорой трапезы, и на мгновение Наде показалось, что он улыбается. Выбившаяся из сил мушка замолкла, и в сарае стало до звона в ушах тихо. Но умная девочка знала, что это лишь иллюзия победы. Грядёт вторая, самая отчаянная волна сопротивления. Опьянённый противостоянием паук медленно пополз к своей жертве, но обречённое стать его сегодняшним ужином насекомое забилось в липких сетях с утроенной силой. Паутина с пауком неистово завибрировали. Какая сильная муха. Но она уже не вырвется.

– Да ты же убьёшь её, идиот! Она же беременная. Изверг! Оставь-оставь! Иван, оттащи его! Иван! Убьёт бабу! Изверг!

Соседка часто вступалась за обижаемую супругом мать и даже разрешала им с Надькой ночевать у себя дома, пока дурной и пьяный Надин отец буйствовал. Но синяки с маминого лица всё равно не сходили. Мать оправдывала это тем, что у неё какая-то особенная «жидкая кровь», но маленькая Надя давно знала, что кровь жидкая у всех: у уток, у кур, у свиней и даже у неё самой, поэтому в маминых словах сомневалась.

– Надюшка, вот ты где, – соседка, тётя Варя широко распахнула дверь сенника, впуская в сарай солнечный свет, запах дыма из печной трубы и мужскую ругань, – Пойдём ко мне. Пойдём ко мне, пока дядя Ваня с твоим папкой по-мужски гутарит. Изверг. Убил твою мамку. Пойдём, не бойся.

Надя не боялась.

Она вскользь, с тупым детским равнодушием бросила взгляд на огромный беременный живот избитой матери, лежавшей в траве под забором, и позволила сердобольной соседке увести себя в пахнущую укропом кухню.

Голодная Надя с самого утра ничего не ела и безумно хотела кушать.

– Тёть Варь, я кушать хочу.

Соседка тётя Варя молча усадила горемыку за стол, расторопно налила ей в глубокую тарелку горячего куриного супа, ловко отрезала большим ножом ломоть пшеничного хлеба и куда-то убежала.

Девочка выглянула из открытого настежь окна и увидела, как суетливые, румяные от волнения женщины носятся туда-сюда в поисках телефона, пытаясь вызвать скорую помощь. Она флегматично вздохнула и принялась за еду.

Уже потом, намного позже, будучи взрослой, Надежда поймёт, что именно в тот роковой день у покалеченной в неравной схватке матери начались преждевременные роды и на свет появился тот, кого та так упорно и безропотно ждала: сын. Все эти годы очерствевшая, но не сломленная жертва привычного для обывателя бытового насилия надеялась, что родит себе защитника. И он пришёл.

Сын. Опора и защита. Только очень-очень слабенький, потому что недоношенный.

Ну, а пока Надя, довольная и радостная оттого, что никто не заставляет её пропалывать грядки и таскать тяжёлые вёдра с водой, жадно и часто хлебала горячий, наваристый бульон, обжигая губы. Честно говоря, на проблемы взрослых ей было наплевать. В глубине души она давно мечтала навсегда остаться у заботливой соседки и никогда к злым, вечно матерящимся родителям не возвращаться.

Но в тот же вечер маленькая Надюшка столкнулась с большим разочарованием. Свернувшаяся калачиком в чужой постели она познала жизнь. Колючее и душное одеяло пахло дешёвым стиральным порошком и цыплятами, в соседней комнате работал телевизор... И оказалось, что не только родители, а все, абсолютно все, мужчины и женщины ненавидят друг друга.

Телевизор орал слишком громко, чтобы расслышать грязные, не предназначенные для детских ушей подробности разворачивающейся в потёмках драмы, но то, что миролюбивые на вид хозяева ругались, девочка поняла по истерическим вибрациям высокого женского голоса и недовольному мужскому рычанию.

Надя замерла. Сейчас начнётся драка?

На обёрнутой потёртой клеёнкой тумбе стояла чадящая, то и дело грозившая окончательно потухнуть керосиновая лампа, которая распространяла по дому специфический запах горелого керосина, и Надин нос зачесался. Лампа мягко освещала скромное убранство небогатой хаты, придавая спальне уюта, и её слабый огонёк красиво вибрировал внутри прозрачного стекла, бросая на стены загадочные светотени.

По своему обыкновению, чтобы не бояться, Надя сосредоточилась на рассматривании настенного ковра, обнаружив в причудливых узорах фигурки людей и животных, и, фантазируя, совершенно отключилась от неприглядной и опасной действительности, погружаясь в мир сладких грёз.

Женщина за стеной громко всхлипнула, а мужчина зарычал особенно громко.

Если те двое за стеной начнут драться, нужно будет куда-нибудь спрятаться. Куда? В шкаф? Под кровать? Может быть, просто накинуть на голову одеяло? Но, по опыту Надежды, одеяло никогда не спасало.

Довольно скоро вымотанная за день девочка уснула, а приветливый, маленький огонёк погас. Двое за стеной понемногу успокоились.

– Ну, куда я её дену? Людка в больнице. Вань, ну, что ты, как сволочь? Дитё не виновато. Как её с этим душегубом оставлю? Он же не просыхает третий день.

– У неё родственники есть. Тётке отдай. Возишься с чужим дитём, как бесплатная нянька. Лучше б своего родили.

– Ваня, но ты же знаешь, что не получается.

– А как тут получится? Когда малая тут? Я, Варвара, не железный. Мне нормальная баба нужна. А у тебя вечно всё болит: то голова, то пузо. То дитя чужого в дом тащишь. Двор проходной. Ещё и за Людку впрягаться гонишь. Надоело. Пусть сами разбираются.

– Жестокий ты, Ваня. Вот, что я тебе скажу.

– Да, жестокий. Надоело мне в этой деревне гнить. Три мужика на всё село, да и те алкаши. Поговорить не с кем. Скоро сам сопьюсь. Я в город уезжаю, к сестре. Она давно меня к себе зовёт, работу хорошую предлагает – на заводе. Там комнату в общежитии дадут. Семейным-то площадь побольше, конечно, но я и без тебя не пропаду. Может, даже разведусь с тобой и другую жену возьму. А ты, как хочешь. Сама с соседом дерись.

– Вань, да как же так? Я же тоже в город хочу. Не надо со мной разводиться!

– Значит, поехали.

– Когда?

– Сейчас собирайся. Я же тебе уже пятый день намекаю и так, и эдак, совсем меня не слушаешь? Корову продали, птицу зарезали. Ничего не держит. Автобус в двенадцать.

– А картошка? А сад? А дом наш?

– Дом я продам, когда устроимся. А там и картошка, и яблоки, и апельсины с тутовником будут. Обещаю. И к медицине поближе – полечишься по-женски. Я нормальную семью хочу, а не бобылём при живой жене по земле шататься.

– Ах, Ваня, какой же ты у меня заботливый и решительный. Ой. А Надька?

– К тётке отведи. У неё ж тётка есть.

– Надюшка, проснулась? Собирайся, моя хорошая.

Вот так Надькины мечты о сытой жизни потерпели фиаско. А чего она от соседей-то хотела? Правильно мамка говорит, что чужие дети никому не нужны. Только привыкла к тёте Варваре с дядей Иваном – предательство. Но верить нельзя никому – родственники не лучше. У папиной сестры даже собака от голода сдохла. Не потому, что тётка бедно жила, в селе и победнее есть, просто баба она была жадная и ненавистная – зимой жменьку снега не выпросишь.

– Надюшка, ты меня пойми. Работящими мужиками разбрасываться нельзя, – оправдывалась тётя Варвара, пряча глаза, – Надо же – в город позвал! Радость-то какая. Наша-то деревенька совсем загибается. И вам с мамкой в город надо. Там женщины-работницы нужны, на швейную фабрику. И комнату вам дадут, только решиться надо. Хотя, куда твоей мамке сейчас, с младенцем-то? Да уж. Не повезло тебе, милая. Надюшка, пойми меня.

Надя понимала. Понимала, что хочет есть. В голодном желудке заурчало.

– Тётя Варя, а можно чего-нибудь покушать?

– Покушать? А, ну, да, ну, да. Сейчас я тебе свёрток соберу. Пирожки будешь? Только давай я тебя отведу, а ты у тёти Таи поешь, а то дядя Ваня сильно ругается.

Возле дома из белого кирпича, через две улицы, в неухоженном дворе, поросшем пыреем и пастушьей сумкой, злая и неприветливая тётка первым делом отобрала у Надюшки заветный свёрток с пирожками и приказала ей не придуриваться.

– Дети должны кашу есть, а от пирожков они жиреют. Чёрт тебя ко мне принёс, лишний рот, проклятая бездельница, – пробухтела она сквозь пожелтевшие от увлечения папиросами зубы и грубо выругалась.

Надя невольно заслушалась.

Её отец часто и много ругался, но даже он не знал таких хитрых и звучных словечек, какими владела тётка, некрасивая, худющая женщина с налитыми кровью глазами. Девочка пообещала себе, что обязательно научится ругаться так же. Зачем? А затем, что в плохих словах жила неуёмная, первобытная сила, заставляющая спины слабых сутулиться и убегать от сильных в страхе. Маленькой, вечно голодной Надежде сила не повредит.

А на следующий день Надежда снова оказалась в отчем доме. Прокормить прожорливую восьмилетнюю племянницу тётя Тая оказалась не в силах.

Глава 2. Надежда и опора

Через некоторое время загадочная и заметно похорошевшая мать вернулась домой с молчаливым свёртком.

– Надька, иди сюда. Хочешь на мою надежду и опору посмотреть? – доверчиво подмигнула она сидевшей на скамейке под яблоней дочери, – Нет, не так. Надежда – это ты. А он – моя опора. Опора и защита, – мамка широко улыбнулась, обнажая ряд жёлтых и неровных зубов. Передний резец у неё во рту почему-то отсутствовал. Наверное, папа выбил, – Ну, чего, как мумия, сидишь? А ну, иди сюда, сказала.

Надюшке совсем не хотелось смотреть на содержимое свёртка, но спорить с матерью она не решилась – обречённо приподнялась и двинулась родительнице навстречу, чтобы краем глаза заглянуть в детское одеяльце, изображая любопытство.

«Опора» оказалась жёлтой и чудовищно сморщенной, а «защита» невероятно худой и маловесной. Некрасивый, желтушный младенец в плюшевом конверте меньше всего походил на человека и напоминал искусственно состаренную куклу.

– Смотри, какой красивый, – мать улыбнулась ещё шире, отчего её впалые щёки покрылись тонкими морщинками, – Красивый? Чего молчишь, глупая? Мужчина. Сын. Твой брат, – она слегка потрясла свёртком возле Надькиного носа, – Где отец? Где эта скотина шляется? Совсем себе голову отбила? Чего молчишь всю дорогу? Надька. Эй!

– Не отбила я, – буркнула Надежда, воинственно нахохлившись. Болтовня матери ей наскучила. Хотелось куда-нибудь спрятаться и разглядывать пауков и паутину, освещённую солнечными лучиками. Но, скорее всего, предаваться размышлениям сегодня не получится, потому что сейчас начнётся визг и смертоубийство, так как папа ушёл к местной самогонщице Райке. Хитрая дочь проследила за ним из-за густых зарослей малины, – Папа к тёте Райке пошёл, – доложила она, потупившись.

– К Райке? – Рая была замечена не только в самогоноварении, но и типичном для легкомысленной особи поведении, и мать привычно нахмурилась, – Да и чёрт с ним, – решила она через пару секунд, на удивление легко пуская семейное благополучие на самотёк.

Маленькая Надя никогда не понимала, почему глупая мать так бесится из-за того, что отец ходит к другим женщинам. Ведь пока его нет дома, можно было спокойно заниматься своими делами, и никого не бояться. Но мамка упорно искала супруга по соседкам, матерясь и проклиная «бледнорожих» соперниц, и неминуемо налетала на крепкий мужнин кулак. Даже тётя Варя ругала её за спесивый и гордый нрав.

Но сегодня мамка по-настоящему Надю удивила. Наверное, и правда «опору и защиту» родила. И успокоилась. Может, даже папку бросит.

Надюшка внутренне улыбнулась. Отца она боялась и совершенно точно не любила. Последние дни, пока они жили без мамы, небритый, заросший, как снежный человек, он очень много пил и время от времени обзывался на кого-то невидимого. Слава Богу, о Надьке он почти не вспоминал и поэтому девочку не трогал. Та кормилась объедками со стола, пока родитель слонялся по деревне, либо спал в бурьяне между грядками, и отсиживалась в любимом сарае, когда батя просыпался. Поначалу избегать случайных встреч было довольно сложно, но со временем их биоритмы синхронизировались, и дочь с отцом почти не встречались. Благо, от непрерывных возлияний пьяница сильно ослабел и стремления к воспитанию детей не проявлял.

Людмила положила младенца в свою постель, заботливо перепеленав того в чистое, и проспала рядом с ним до самого утра. Ребёнок оказался, на редкость, тихим, побеспокоив мать среди ночи всего пару раз. Он не заорал даже, когда обкакался, а лишь чуть слышно закряхтел.

Святой! Богом данный!

Спокойный ребёнок – счастливая мать. Женщина была на седьмом небе от счастья. Она поняла, наконец, что её день настал. Теперь жизнь изменится к лучшему. Навсегда.

А в соседней комнате спала умиротворённая, наконец-то, искупавшаяся перед сном в большом, алюминиевом тазу Надежда, понемногу начинавшая осознавать, что у неё появился маленький братик, и жизнь никогда не будет прежней. Ей всю ночь снилось, как они бегают со сморщенным, как старичок, братишкой по лугу, ловя разноцветных бабочек сачком.

А по утру деревенские мужики притащили к ним на подворье полумёртвого Надькиного батю, физиономия которого напоминала кровавое месиво: синяки вместо глаз, свёрнутый набок нос, деформированный лоб. Нетрезвые мужики грубо, словно мешок картошки, волочили грузного собутыльника по земле, совершенно с ним не церемонясь. Кажется, отец провалился в выгребную яму и вонял так, что от отвращения морщились даже кошки.

– Люсь, его бы в больницу. Но сначала отмыть. Не уберегли, Люсь. Прости, – пробасил батин приятель, виновато потупившись, – Я его пальцем не трогал, – зачем-то добавил он, пряча стёсанный кулак за спину.

Не скрывающая своего удовлетворения мать велела бросить пострадавшего возле крыльца и равнодушно отправилась в дом кормить младенца.

– Настигла расплата, – радостно бросила злопамятная женщина мужикам на прощанье и ухмыльнулась, – Будет знать, скотина.

Надежда уставилась на избитого мужчину с наивным любопытством. В первый раз она видела сильного и злого отца в таком состоянии. Обычно бил он, а не его.

Опухшее, багрово-синюшное лицо распростёртого на земле человека отекало прямо на глазах, и голова, казалось, выросла вдвое. Много позже Надя увидит похожую голову в документальном фильме про пришельцев. Меньше всего это чудовище походило на её отца. Инопланетный монстр слабо зашевелился, резко кинулся в сторону, и из его мерзкого рта потекла тёмно-красная жидкость. Теперь завоняло не только испражнениями, но и кровью. Запах крови девочка не спутала бы ни с чем другим. Даже в своём юном возрасте, опытная не по годам Надежда, регулярно помогавшая матери рубить уток и кур, знала, как пахнет кровь: сладко, тягуче, до тошноты приторно. Но кровь этого существа пахла особенно мерзко. Позже Надежда поймёт, что неприятную вонь придавала соляная кислота в желудочном соке. А то, что вусмерть пьяный пропойца каким-то чудом перевернулся, спасло его никчёмную жизнь от удушения собственной блевотиной.

Страшно девочке не было. Скорее, ей было интересно, умрёт пришелец или нет? Лучше бы умер. Неужели мамка повезёт его в больницу? Им было бы так хорошо вдвоём. Нет, уже втроём!

– А-а-о-у, – застонал пьяница громко, с трудом разлепляя фиолетовые веки, и потянулся к дочери слабой рукой. На минутку он захлебнулся и закашлялся, брызгая кровавой слюной во все стороны, и вдруг принялся плеваться выбитыми зубами. Один из зубов довольно ощутимо ударил задумавшуюся девчонку в лоб. Надюшка резво вскочила и бросилась в дом, споткнувшись о материны туфли.

Каким образом мамка отмыла и переодела этот кусок человеческого мяса, Надя не знала, но к обеду охающий на разные лады, избитый и беспомощный родитель уже лежал в чистой рубахе на кровати возле выложенной белыми кирпичами печи. Батя некрасиво скалился кроваво-серыми пеньками зубов и выл, как собака, но встать без посторонней помощи не мог, поэтому никто его не боялся. Вечером он и вовсе тронулся умом, принявшись ожесточённо с кем-то спорить, и мамка позвала сельского фельдшера. Та чертыхнулась, перекрестилась и со словами «Так козлу и надо» посоветовала молчаливо ухмыляющейся Людмиле отвезти пострадавшего в больницу.

– А то скажут, что ты убила, – шепнула медичка умиротворённой, отрешённо кормящей младенца грудью хозяйке, заговорщицки кивая куда-то в сторону, – Все знали, что не ладили вы. Чё с дитями будет, если тебя приберут? Люсь, не дури. Да и я не могу не отреагировать. У него точно с башкой что-то. Гематома, мож. В больницу надо. На рентген. Не дури, Люсь.

Умиротворённая и светлая, похожая на деву Марию с иконки, мамка снисходительно кивнула, опустив голубые глаза на жадно впившегося в грудь ребёнка. На мгновенье невероятно похорошевшее женское лицо осветило клонящееся к горизонту солнце, беспощадно заливая их с малышом кровавыми лучами. Очарованная Надюшка невольно залюбовалась открывшейся ей картиной. Девочку невольно охватил священный трепет, а дыхание спёрло – к ним с мамкой спустился сам Иисус!