Полная версия:
Людмила Казакова Сугробы
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
С каким-то значением сказала и, не попрощавшись, вышла…
Точно баржу потянули мы сани обратно — с двумя большущими мешками, а ведь это центнер веса да по такому снегу! Пару раз мешки сваливались, и тогда мы еле вытягивали их за уголки — неуклюжие и невероятно тяжелые, они казались мне упакованными трупами… Прасковья всю дорогу ворчала, припоминая, как по молодости она (в отличие от меня), одним махом, бывало, дотаскивала такие мешки «на закорках».
Вечером, наскоро перекусив, я уселась за швейную машинку — все с тем же бывшим Олиным, а теперь Прасковьиным, халатом. Сама она, пристроившись возле печи, растирала какой-то жидкостью ногу, которую подвернула во время сегодняшнего похода. «Зингер» с тихим тарахтеньем прокладывал неторопливую, но довольно ровную строчку. Чтобы хоть как-то отвлечься, я спросила Прасковью про Игоряшу, и вот, что она мне рассказала.
Он был единственным сыном фермеров. Впрочем, так их только называли — «фермеры», потому как несколько лет тому назад (на заре, как я поняла, экономических реформ) они, действительно, работали на маленькой свиноферме. Ее организовали в Бирючевке какие-то шефы, какие — этого Прасковья не могла растолковать, да это и неважно было, понятно, что с какого-то предприятия из города. Изо всех деревенских эти шефы наняли на работу лишь двоих — Тамару и Бориса Зябловых. И те, как только сделались свинарями, сразу начали богатеть. Купили в райцентре большой ковер, большой холодильник и тоже большой телевизор, да еще цветной, какого до той поры в Бирючевке и не видали. Я вон и вовсе, — дополнила Прасковья, — безо всякого телевизора живу!
Однако, несмотря на плохие дороги и удаленность от города, начальство стало наезжать сюда слишком часто — вроде как с проверками, но без мяса ни один из них не уезжал. Увозили помногу, кто куском, кто поросенком, а кто и по целой свинье… не иначе, по чину делили. Поголовье от этих наездов таяло прямо на глазах, и уж самой последней зарезали супоросую матку. Не дотерпели до приплода. Как убивалась тогда Тамара, как ревела, чуть волосы на себе не рвала — ведь с этой свиньей их семья и работу, и все свое благополучие теряла. Они и сами мясом-то попользовались немало, каждый, почитай, день пельмени стряпали! Вон и сейчас замашки сохранились — с капусты у нее изжога, эка барыня! После закрытия фермы Тамара долго болела, а потом эту книжку, которую сегодня показала, откуда-то раздобыла и стала лечиться мочей. И всем другим советовать, и даже, вроде, помешалась на этом малость…
В этом месте ее повествования я оторвалась от машинки и повела носом — та мутноватая жидкость, которой Прасковья сейчас растирала ногу, уж не Тамариному ли рецепту?
— А Игоряша? — снова спросила я.
— А что Игоряша… — продолжила она, звонко похлопывая себя по голени. — Тридцать лет ему, а может, и больше, да только с койки слезать не любит. Одним словом, маняка… Нездоровый он у них и в армию не ходил. Борис ему каждый раз из райцентра таблеток привозит, кучею. Так он грызет эти таблетки, ровно сахар, только хрустоток идет. И молчун… молчит, молчит, а после возьмет да баню подпалит! В позапрошлом году свою же баню сожег, без остатка… Борис до сей поры не может отстроиться. С такими вот запуками парень, родителям расстройство одно. Тамарка женить его мечтает, да кого сюда в такую глухомань да на такого дурака заманишь? А ведь он опять же что учудил — к Ленушке набаловался ходить, к Чувашке-то нашей, и ночует у ней, и моется в ее бане, раз свою-то сожег…
— К Ленушке? — удивилась я, вспомнив плакальщицу. — Так ведь она пожилая…
— Пожилая и есть, пенсионерка давно. Да только выпивают они вместе, на том и сошлись. Долго ли тут до сраму-то… Ведь он еще и драться лезет, синяков ей каждый раз наставит — рожи не видать.
Я как раз закончила работу, и Прасковья примерила халат. Прошлась по избе, прихрамывая и заглядывая, за неимением зеркала, в незашторенные окна. Поджала губы, хоть я и сделала все, что могла, все припуски выпустила… но, как ни старайся, а мышиную шкурку на медведя не растянешь!
— Что ж, — заключила она, — в другой раз, может, лучше выйдет.
В какой другой? — думалось мне уже ночью, уже в постели. Еще и о том подумала, что было во всей этой истории про фермеров что-то знакомое, уже слышанное… Ну, да, точно так могла бы рассказать о них и покойная Оля со своей присказкой «че ж ты маисься-то»… Неужто ничего не меняется здесь на протяжении лет? И всегда одни лишь мытарства? Хворая Тамара, больной Борис Прокопыч, а ненормальный их сынок поджигает бани и избивает престарелую подружку…
Нет, надо будет завтра прямо с утра все же взяться за письмо. И обо всем написать так, такими словами, чтобы мать, не дочитав даже, помчалась бы на почту — срочно отправлять перевод.
9
Время шло, а никто никуда не уезжал из деревни и даже не собирался. Соответственно, никто и не приезжал. Иногда мне начинало казаться, что это не мы занесены здесь снегом, а как раз наоборот — Бирючевка еще как-то живет, отгребается помаленьку, но вот все остальные, весь внешний мир, они-то, может, давно завалены, засыпаны, погребены… А что, разве на исходе тысячелетия не может произойти такое масштабное стихийное бедствие — всемирный снегопад, наподобие потопа или оледенения? И как-то раз, когда Прасковья задержалась в сарае дольше обычного, я даже достала с нижней полки буфета приемничек и, приложив к уху, послушала: вдруг да и объявлено чрезвычайное положение? Мысль, конечно, фантастическая, но ведь и приемник, с таким подходящим обстоятельствам названием «Альпинист-417», выдал лишь порцию непрерывного зловещего треска… от этого любые подозрения, даже самые нелепые, могли только усилиться.
Однажды, гуляя в маленьком Прасковьином саду, я вдруг услыхала (и это впервые за все время моего пребывания здесь) шум мотора — он доносился со стороны леса, издалека. Я замерла, чтобы не скрипеть снегом, и со все нарастающей радостью определяла, что где-то там рокотал… трактор!
— Ну и что, — сказала Прасковья, когда я ворвалась в избу и сообщила ей об этом. Уже по тону ее было ясно, что для Бирючевки этот трактор не имеет никакого значения. — Не иначе, пьяный татарин делянку в лесу искал да заплутал маленько… Они не заезжают сюда.
И снова склонилась над тазом, застучала тяпкой. Вместо обеда, которому уж и время подходило, она опять приготовляла, так называемое, «месиво» — вареный картофель и лошадиный навоз, порубленные в равных пропорциях. Отвратительный куриный корм, должно быть, ею же изобретенный. Ведерко с замороженными кругляшами навоза она ставила на плиту — оттаивать, и тогда тяжелая резкая вонь расползалась по избе на долгие часы.
Разве обязательно проделывать такие вещи в доме? Ведь не продохнуть, — раздраженно подумала я, возвращаясь обратно в садик, а по-местному, в садок. Трактора к тому времени уже не было слышно, будто его и не было вовсе… Я регулярно протаптывала сюда дорожку — к одинокой большой яблоне и ходила возле нее кругами, точно по тюремному дворику. А куда было выйти? Неоднократно порывалась я дойти до дома учительницы, которая еще на похоронах пообещала мне дать книжек из остатков школьной библиотеки, но всякий раз отступала перед сугробами. А здесь, под яблоней, заложив руки за спину и разглядывая тупые носы валенок, я частенько размышляла о том, кто же все-таки и за что мог задушить старушку Олю…
Появился новый подозреваемый — Игоряша… Парень со странностями, на которого, временами находит дурь. Как выяснилось, именно он заходил к ней последним — с банкой мочи, уж после того, как я проводила ее. Однако достоевщина какая-то получалась — с чего бы ему убивать старушку? Мотивы какие? Ну, во-первых, сама себе отвечала я, заходя на очередной круг, с ним случаются такие, как выразилась Прасковья, «запуки»… И на похоронах его не было, якобы зуб заныл, а может, совесть заныла? Совершил в очередном припадке… Когда-то по НТВ, вспомнилось мне, сюжет был про маньяка, который как раз на пожилых женщин охотился, подкарауливал их возле дачных участков, душил и даже насиловал… Ведь связался же он со старой Ленушкой и сожительствует с ней — отклонение налицо…
Отсюда, из садка, я увидела, как к сараю быстро прошла Прасковья с ведром
— кормить куриц. Это важное дело она, к счастью, не доверяла мне. А все-таки интересно, почему она тогда пряталась от меня в сарае? Это ведь была она, кто же еще… — подумала я и в этот момент отчетливо осознала, что все эти мои размышления, какие-то построения насчет убийства, что ведь они как будто… развлекают меня?! И если избавиться от них, выкинуть из головы и признать, что смерть соседки была обычной, никакой не насильственной, то не будет ли в этом даже какого-то разочарования? Не останется ли тогда, без этой головоломки, одна лишь смертельная деревенская скука?
Прасковья меж тем уже выходила из сарая с зажатой под мышкой курицей.
— Вот, еще одна охромела, — сказала она, когда я вышла ей навстречу. — А все Тоська-Шишига, она наколдовала!
Я уже знала, что Прасковья недолюбливала Тосю (впрочем, кого она, «долюбливала»? ) и всякий раз, особенно когда речь заходила о курицах, поминала ту самыми недобрыми словами.
— Хуже всякого хорька, эта Тоська, — продолжала она и сейчас. — Шляется по чужим подворьям, по сараям да по наседлам, всякой-то гадости везде накидает. Уж и Ленушка в бане у себя находила — нитки намотаны и соломина торчит, за каменку было подсунуто. Окромя Тоськи, больше некому такое сделать!
Говорила, а сама ловким движеньем перехватила курицу, довольно крупную пеструшку, с сиплым хрипеньем вырывающуюся у нее из-под руки. Подошла к чурбану, что стоял перед сараем на утоптанной площадке — тому самому, на котором когда-то обучала меня колоть дрова… Я поняла, что сейчас он послужит… плахой.
Вот она уже укладывает на него жертву, крепко прижимая, приплющивая широкой ладонью, чтоб не трепыхалась… Круглый куричий глаз, немигающий, черный, с темно-желтым ободком, глянул на меня пронзительно. Я могла бы уйти, моя помощь не требовалась, но точно под гипнозом стояла рядом.
Топор ударил стремительно, точно, и голова — всего-то комочек с открытым по-прежнему глазом — скатилась на снег… А потом случилось невероятное. Обезглавленное тело подпрыгнуло, взвилось и закружилось по двору. Дымящимися струйками брызнула по сугробам кровь…
— Ах, зараза! — воскликнула Прасковья с досадой. — Лови ее скорей, беги, беги туда!
Но я и с места не сдвинулась, изумленно наблюдая, как вспыхивают на снегу яркие, сперва алые, но тут же чернеющие пятна… Разве может быть столько крови в курице? И отчего она так вертится, так долго вертится волчком? Да теперь уж не «она», а какое-то безголовое, ощетинившееся перьями нечто…
Не слушая больше окриков Прасковьи, я бросилась в избу и там поначалу просто сидела на сундуке, чтобы унять сердцебиение. А затем схватила листок с уже начатыми строками и стала поспешно дописывать: «Срочно пришли денег, мне надо скорее уехать отсюда, пожалуйста, вышли…»
Лишь немного поостыв, я смогла подробнее разъяснить ситуацию. Ведь дело было, конечно, не в курице, кровавая расправа над которой лишь подхлестнула меня написать то, что давно уже было задумано: «Она очень неуравновешенный человек, эта самая баба Паня, с ней трудно ужиться.» А ведь, и в самом деле, — подумала я, отвлекшись от письма, — она до сих пор не называет меня по имени, разве это нормально?
«Ко всему прочему, — продолжила писать, — она вовсе не нуждается ни в чьей помощи и справляется с любой работой сама. Нет никакой необходимости, чтобы я оставалась с ней и дальше, к тому же здесь мне приходится почти что голодать.
В этой деревне нет магазина, с продуктами туго. Вот на днях умерла наша соседка, непонятно от чего, может, от недоедания как раз. Накануне она жаловалась мне, что нечего купить… — (это я нарочно вставила про Олю, чтобы мать посильней обеспокоилась и не посчитала бы, что я ною от скуки). — Одним словом, странная какая-то смерть. Впрочем, не хочу тебя расстраивать, я-то пока здорова… Как там Гусева, не спрашивала про меня? Передавай привет…»
Запечатав письмо в заранее приготовленный конверт с ромбами «авиа-почты» (только такой отыскался в буфете), я немедля отправилась к Почтальону.
— Ты куда? — спросила меня во дворе Прасковья. Она оттирала снегом окровавленные руки. Умерщвленной курицы нигде не было видно.
— К почтальону, письмо отправлю.
— Вот оказия! Захвати-ка ведро да принеси говна лошадиного! У меня как раз кончилось, а Енька мне обещал.
Да-да, так и брякнула — «говна», не могла культурно назвать навозом, а когда я уже вышла за ворота, крикнула вдогонку:
— Зряшное дело, письмо-то… Не поедет он никуда! Конверт только зря истратишь…
Слова эти, какими бы жестокими ни были, конечно, не остановили меня. И кто бы говорил — то злополучное письмо, которое отправила она сама, благополучно дошло до адресата!
Почтальон жил, как я выяснила еще прежде, на самом краю деревни — противоположном от нас. Пришлось, поэтому, пройти из конца в конец по всей улице, которая показалась мне на этот раз невероятно длинной. А все оттого, что редкие дома разделяли пустыри, образовавшиеся на месте бывших подворий. Черные эти избушки были точно ненадолго уцелевшие зубы в уже почти беззубом рту.
Подступы к последней избе оказались самыми трудными — снег наползал на нее плотными бурунами, даже сомненья взяли, жилая ли она? Однако оттуда, изнутри, донеслась музыка, и когда я, начерпав полные валенки снега, пробралась-таки к крыльцу, то даже определила, что это надрывно хрипела Распутина — «Иг-г-грай, муз-з-зыкант…» Никто не ответил на мой стук, и я вошла так, без приглашения, ведь здесь и не принято было стучаться.
Первое, что я увидела, был носок — толстый шерстяной носок с залатанной пяткой. Вместе с ногой он был выставлен далеко за край кушетки, чуть не поперек двери. Другая нога скрывалась под темным байковым одеялом, под которым и угадывались, уже в целом, очертания лежащего человека — кого же еще, как не Почтальона? Во всю мощь гремела в углу большая старинная радиола, посвечивая оттуда желтой лампочкой (сразу напомнившей мне куриный глаз). В полутьме я чуть было не наступила на какую-то тряпку, валявшуюся у порога. Но тряпка вдруг заскулила и отползла к кушетке — то оказался крохотный щенок.
— Добрый вечер! — погромче сказала я, чтобы перекричать радиолу, хотя был,
конечно же, не вечер еще, а просто сумрачный день.
Почтальон не шелохнулся. Одеяло было натянуто до самых темных очков, и оттого неясно было и тревожно — спит он или смотрит сейчас на меня? И рука у него как-то странно свисала, плетью… Я шагнула поближе, наклонилась даже:
— Добрый…
Только тогда он приподнял голову. Стал тереть пальцами очки, не снимая их, и будто не узнавал меня.
— Я принесла письмо, как мы договаривались.
— А-а… — протянул он, нашаривая сапоги, которые стояли тут же, возле кушетки.
Встал и сразу наступил на щенка — тот, взвизгнув, опрокинулся на спину, засучил лапами.
— Так, так, — пробормотал Почтальон, разглядывая конверт, к самым очкам его поднеся. — Марка старая, надо добавить… — пошевелил губами, высчитывая в уме, — надо добавить сорок восемь рублей.
— Я не взяла с собой денег, — опешила я.
— После тогда принесешь. Не забудь, я помечу.
Отряхиваясь от мелких перьев, которые отчего-то сразу, как он встал, разлетелись по избе, подошел к радиоле пружинистой, чуть вихлястой походкой. Склонив ухо, сдирижировал, взмахнул рукой на припеве: «Иг-г-грай, муз-зыкант!», и только тогда убавил, наконец, к моему облегчению, ненормальную громкость — я не терпела ни Распутину, ни песен ее.
На нем надет был сегодня узкий зеленоватый пиджак, типа френча, с туго застегнутыми металлическими пуговицами. Пятерней пригладив волосы, он уселся за низенький столик, который поставлен был поперек избы и являлся, очевидно, чем-то вроде конторки. Во всяком случае я, стоявшая по другую сторону, сразу ощутила себя просителем.
— Ну-с, — он придвинул к себе консервную банку, из которой высовывался одинокий карандаш, и одновременно достал из нагрудного кармана блокнот. — Запишем, внесем, так сказать, в реестр. От-пра-вить пись-мо. Точка. Марку оплатить. А то после не разберешься с делами, за зиму-то столько всего накопится. Одному то, другому это надо… Вот, пожалуйста, — он ткнул черным ногтем в страничку, и в самом деле, мелко исписанную. — Купить таблеток Игорю, оплатить электричество Оле… ага, этот пункт вычеркиваем, потому как ей теперь освещенье не понадобится, а мне, стало быть, одним делом меньше… Далее, Борису Зяблову, проверить оплату обязательной страховки и узнать условия добровольной, с таким сынком-поджигателем всю пенсию теперь ухлопает на страховку. Они тут думают, что я не почтальон, а прямо будто пресс-секретарь какой-то…
— А что за таблетки вы покупаете Игорю? — вдруг перебила я его, хотя и не мое ведь это было дело.
— Разные, — сухо ответил он, по-прежнему углубленный в свои записи. — Какие подешевле, но больше-то анальгин…
И опять подправил, подчеркнул что-то. Сейчас, при плохом свете, с темными своими очками, реденькой пегой челкой и выступающей вперед челюстью, он смахивал на какого-то рок-певца… Вот ведь всякий раз он кого-то напоминает, причем, разных каких-то типов, и я мучительно перебираю — кого…
— Тринадцать жителей всего, а сколько поручений, — продолжал жаловаться он. — Вот, одну теперь вычеркиваем, нету ее, зато теперь ты будешь тринадцатой! Цифра-то какая, а?
— Меня не записывайте! — возмущенно воскликнула я. — Я ведь не здешний житель и скоро уеду!
— Скоро… — осклабился он (ну, в точности, Стив Тайлер — зубастый лидер «Аэросмит»! — наконец-то вспомнила я). — Скоро отсюда еще никто не уезжал. Разве только вверх по дороге, мимо клуба… там теперь большая деревня посреди поля за рощицей образовалась, да ты теперь знаешь. Мы убываем, а там прибывает. Так что лучше не торопись…
Разумеется, я сразу поняла, что он намекал на кладбище — не слишком ли много он позволяет себе, этот всего-навсего Почтальон? Однако не подала и виду, что меня как-то встревожила его зловещая шуточка.
— Уж вы, пожалуйста, — начала я, как завзятый проситель, — Евгений…
— Семеныч, — подсказал он, и даже пуговицы его металлические блеснули холодно.
— Пожалуйста, Евегний Семеныч, отправьте мое письмо побыстрее, это очень важно!
— Хм… а ведь я, кажется, разъяснил обстановку. Что это никак не может зависеть от меня. Вот установится антициклон, тогда посмотрим.
Точно приговор мне зачитал. Мы с ним к тому моменту совсем уж в темноте сидели, вернее, он-то сидел, а я стояла. В довершение ко всему, где-то под кушеткой опять заскулил щенок.
— Симпатичный у вас щеночек, — подхалимски сказала я, чтобы хоть как-то разрядить эту мрачную атмосферу. — У вас, говорят, еще были…
— Были, верно, да все издохли. Один вот остался. А кто говорит об этом? — он оторвался, наконец, от блокнота и поглядел на меня.
— Прасковья Егоровна. Что ж они… заболели? — неуместно улыбнулась я, но уж так хотелось расположить его к себе — ведь от него теперь все зависело!
— Почти… почти что заболели, — даже сквозь очки я чувствовала его пристальный взгляд. — Я лишь немного помог им.
Что-то странное было в его словах, а между тем скулеж за кушеткой становился все отчаянней.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.