Лори Лансенс Пять дней в горах

Берд остановился, широко расставив ноги в оленьей траве, закрыл глаза и велел мне сделать так же.

– Плиты двигаются. Ты чувствуешь?

– Кажется, да.

– Мой дядя Харли говорит, что чувствовать это – дар.

– Я что-то чувствую, – не хотелось, чтобы Берд счел меня лишенным дара.

Потом Берд подвел меня к невысоким остролистным кустикам с белыми цветами, которые росли на западной стороне небольшого овального озера.

– Это исчезающий вид, – сказал он. – Горный флокс. Поэтому озера и нет на картах. Он тут повсюду, так что смотри под ноги.

Берд не был бы так серьезен, даже если бы предупреждал меня о минах.

– Откуда ты о нем знаешь?

– Дядя научил меня всему, что знает сам, – сказал Берд, а потом добавил: – А он знает все.

После этого он отвел меня к длинной гладкой гранитной плите с подветренной стороны от воды, откуда мы могли наблюдать за озером с возвышения. Но прежде чем мы сели, Берд показал мне опасный обрыв в ее конце. Я понял, что это – еще одно место, где мне нужно смотреть под ноги. Судьба неблагосклонна к беспечным.

Сидя на прохладном разреженном воздухе и глядя на волнующиеся воды этого секретного озера, мы пили из старой камуфлированной фляжки Берда с вмятиной на горлышке и железным привкусом в воде. Я решил, когда мы вернемся на нижнюю станцию канатной дороги, купить ему новую фляжку – тем утром Фрэнки, терзаемый чувством вины из-за того, что был плохим отцом, подарил мне пятьдесят долларов из своих покерных выигрышей. В сувенирном магазине я видел огромную стойку с желтыми фляжками. Не знаю, почему мне в голову не пришло, что этот жест может не подобать мужчине или может быть неверно истолкован, но я об этом не подумал.

– Нам нужен бинокль, – сказал я.

– У меня есть. Возьму с собой в следующий раз. Еще нам нужен приличный фотоаппарат. На снимках дикой природы можно неплохо заработать. У меня есть только старый «полароид».

Мы наблюдали за возней бурундуков в высокой траве. Я не замечал ни беркута, ни ястреба Купера, ни белоголового дятла в окружающих соснах, пока Берд не показал на них. Наклонившись навстречу ветру, я уловил запах койотов, и обонятельная память тут же связала его с катастрофическим походом с отцом в Траверс-Сити, когда мне было восемь.

Повернувшись на запах, я заметил пару диких псов, облезлых и тощих, вовсе не похожих на тех упитанных щенков, которым мы кидали сосиски в лагере. Берд тоже их увидел – звери разглядывали нас с дальней стороны зарослей шалфея. Один из койотов схватил зубами воздух, прищурился и облизнулся, а потом вместе с приятелем скрылся ниже по склону.

– Койоты, – улыбнулся Берд. – Мой народ.

– И мой, наверное, тоже, – сказал я.

Берд увидел, что я заметил выпуклость в его левом носке. С ухмылкой он вытащил оттуда довольно большой швейцарский армейский нож.

– Класс, – произнес я. – А зачем он?

– Зачем?

– Что ты им делаешь?

– Все. Колю щепки на растопку, открываю банки, свежую кроликов.

– Ты свежуешь кроликов? – я не мог решить, вызывает ли у меня это известие восторг или отвращение.

– Я бы мог, – сказал он и в подтверждение остроты лезвия поцарапал им свой ноготь.

– Ты убивал с его помощью? – спросил я.

– Я бы мог, – пообещал Берд.

– Если бы был голоден?

– Если бы был голоден. Или если бы животное умирало. Если бы у птицы было перебито крыло.

– Ты бы убил птицу с перебитым крылом?

– Конечно.

– Ножом?

– Голыми руками, если бы пришлось.

– Я бы никогда не смог.

– Ты бы смог, – сказал он. – Нужно делать то, что должен.

У нас ушло несколько месяцев посменной работы на заправке (куда меня нанял опекун Берда, его дядя Харли Диас), чтобы накопить деньги на камеру, штатив и объектив, которые, как мы надеялись, принесут нам деньги и славу в качестве фотографов дикой природы. Мы с Бердом сделали сотни фотографий за те дни, что проводили на Тайном озере. Иногда мы работали с камерой по очереди, но обычно я был фотографом, а Берд наблюдал и вел учет замеченным нами зверям: сотни оленей, семнадцать полосатых скунсов (или один и тот же скунс семнадцать раз), шестнадцать сусликов, семьдесят три карликовые лисицы, полевка (во всяком случае, мы думали, что это полевка), сотни бурундуков, оленьих мышей и древесных крыс, десятки филинов, беркутов, ястребов и соколов, сотня дятлов, пересмешников и соек, красивых желтых танагр, воробьиных сычей, зябликов, дроздов и прочая, и прочая.

Однажды мы сидели на каменной плите у Тайного озера, когда Берд услышал треск, словно от работающей поливалки на газоне, и показал в место под кустиком полыни, где свернулась огромная гремучая змея. Я чуть не обмочился, когда шестифутовая змеюка широко раскрыла пасть и я увидел последние подергивания исчезающего в ее глотке хвоста древесной крысы. Мне не хотелось, чтобы Берд увидел, что я трясусь. Он казался бесстрашным. К тому же он очень хотел сфотографировать змею крупным планом, как и я.

Мы осторожно и тихо спустились с камня.

– Нужно сфотографировать ее с открытой пастью, – спокойно произнес Берд.

Я начал красться дюйм за дюймом, трясясь от страха, поднял камеру и наконец поймал змею в объектив. Я уже собирался сделать снимок, когда змея вскинула хвост и затрясла погремушкой. Выронив камеру, я бросился прочь через высокую траву. Когда я перестал кричать и перевел дыхание, то услышал громкий смех Берда, отражавшийся от камней. Он завывал так, будто ничего смешнее в жизни не видел. Потом комизм ситуации дошел и до меня, и я тоже от души рассмеялся.

В среднем мы проводили на горе не меньше двадцати часов в неделю и все это время ни разу не видели на Тайном озере других людей, кроме того памятного вечера, когда мы убедили пару девчонок из колледжа сходить туда с нами.

Меня поразило, что в этот самый день, год назад, мы с Бердом и теми двумя девчонками, должно быть, разминулись с Нолой и ее мужем, отмечавшими годовщину свадьбы в последний раз.

В день, когда мы заблудились, я вел Нолу и Бриджет через сосны, и с каждым шагом мне становилось все тревожнее. Мне совершенно не хотелось снова увидеть Тайное озеро. Для Нолы оно могло быть полно ностальгических воспоминаний, но для меня это было место преступления.

Я шел быстрым шагом, но Бриджет со своим хвостиком легко держалась со мной наравне.

– Это ведь очень большая высота? – спросила она.

– Восемь тысяч футов.

– А на такой высоте люди страдают от недостатка кислорода или нужна высота как на Эвересте?

– Да.

– Даже на такой высоте? – уточнила она.

– И даже на меньшей.

– Головокружение? Тошнота?

– Да.

– Я ничего подобного не чувствую. Кажется, разреженный воздух мне подходит.

В Бриджет все было тонким, кроме волос и, наверное, губ. Неудивительно, что тонкий разреженный воздух ей подошел.

Примечания