Лоес Моррен [СИГНАЛ]

На шоссе едва проступала выцветшая разметка. В трещинах асфальта росли низкие берёзки и клёны, а по обочинам тянулась жёсткая серая трава. Там, где вода подмыла основание, дорога просела, и в ямах лежали тёмные неподвижные лужи.

Брошенные машины он узнавал по расположению. Когда уходил, у многих ещё была цела краска, а через открытые двери виднелись сиденья и вещи, которые люди не захотели нести. Теперь кузова проржавели, стёкла были выбиты, шины расплющились, в одну машину упала берёза.

Он проходил мимо, быстро осматривая каждый салон. Бардачки вырвали, багажники раскрыли, сиденья унесли, а из всего, что можно было снять без тяжёлого инструмента, почти ничего не осталось. Им тоже нужны были одежда, топливо и металл, и семь лет оказалось достаточно, чтобы выбрать даже то, что раньше считалось мусором.

В остове жёлтого городского автобуса лежали обрывки газеты. Крыша просела, проход между выломанными сиденьями был пуст, а возле задних колёс скопились куски пластика. За автобусом дорога уходила к перекрёстку, где прежде находилась заправка.

Маленькое кирпичное здание ещё стояло, навес над колонками ещё держался. Отсюда одна дорога вела в город, другая к промышленным кварталам. Виктор обошёл край навеса, заглянул за колонку и только потом толкнул дверь.

Внутри были голые стеллажи и вскрытая касса. Сигаретная полка пустовала, на полу лежали несколько жестянок с выцветшими этикетками, и на всём стоял толстый слой пыли. Виктор посмотрел за прилавок, проверил угол возле подсобки и вернулся к выходу.

За перекрёстком начинались частные дома. Заборы лежали на земле, калитки были сорваны, сквозь разбитые окна просматривались тёмные комнаты. Некоторые крыши просели, но стены ещё стояли, и в глубине домов могли сохраниться вещи. До его улицы оставалось несколько кварталов, однако Виктор выбрал ближайший чужой двор.

Первый дом был кирпичный, с мезонином. Он послушал у ограды, обошёл фасад и увидел, что дверь забита досками, а боковое окно разбито. Перебрался через подоконник, придерживая винтовку, и остановился, пока пыль оседала вокруг ботинок.

Возле окон света хватало, в коридоре уже нельзя было различить пол. Виктор достал фонарь, зажёг свечной огарок и закрыл огонь стеклом. Понёс его низко, прикрывая ладонью со стороны улицы, чтобы движущийся свет не был виден в окнах.

На кухне шкафы стояли открытыми. Возле холодильника темнело пятно, оставшееся от того, что прежде лежало внутри, и на полу валялись перевёрнутые кастрюли. Он обошёл их, стараясь не задеть металла ботинком.

В спальне нашлось несколько мужских маек. Одну разорвали от ворота до подола, остальные заплесневели там, где касались стены. Виктор проверил нижнюю полку и пространство за шкафом, потом оставил вещи на месте.

Он погасил свечу и перешёл дорогу. Второй дом был деревянный, с рухнувшей верандой, но задняя дверь оставалась свободной. Виктор прошёл через неё, проверил кухню и нашёл маленькую комнату с обоями в мячик. В ней стояли пустой шкаф и матрас без белья, а возле стены лежал детский рисунок с загнувшимися краями.

На листе были дом, мама, папа и жёлтое солнце с длинными лучами. Виктор поднял рисунок за угол и некоторое время смотрел на солнце, которое ребёнок нарисовал так уверенно. Потом положил обратно, расправив загнутый край ладонью.

Ещё три дома не дали одежды. В одном была пустая банка зелёного горошка, в другом мужские ботинки сорок шестого размера с прогнившими подошвами. В третьем он нашёл «Кота в сапогах», детскую книгу с картинками, у которой отсырел нижний край обложки. Полистал, проверил, не слиплись ли страницы, и убрал в рюкзак, прежде чем решить, зачем это делает.

За следующей оградой начинался знакомый перекрёсток. В конце улицы, слева, стоял его дом, двухэтажный, кирпичный, с гаражом, над которым провалился край крыши. Виктор узнал его раньше, чем разглядел окна и перекошенную дверь. Одна из яблонь лежала поперёк дорожки, вывернув корни вместе с комом земли, остальные стояли сухими.

Можно было повернуть назад, обыскать ещё десять домов и, ничего не найдя, сказать себе, что сделал всё возможное. Только девочка сидела бы зимой в его свитере, а в этом доме когда-то хранили детские вещи. Виктор поправил ремень винтовки и заставил себя сделать первый шаг к улице, которую все эти годы обходил даже в мыслях.

Каждый участок дороги был знаком. У Петровых прежде жила овчарка, и он невольно посмотрел туда, где она обычно лежала возле ворот. Возле соседней ограды Мэри высаживала помидоры, а кот раскапывал грядки, сколько ни закрывай лаз. Забор почти исчез, и Виктор всё равно посмотрел на место, где когда-то забивал доску, выслушивая жену из-за спины.

Под берёзой он устроил дочери песочницу. Сейчас там лежали листья, слой за слоем, и бортики давно ушли под землю. Виктор отвёл взгляд и проверил окна соседнего дома, потому что воспоминание не могло заменить осмотр улицы.

У калитки он увидел красный череп. Тот проступал на стене справа от входа, выцветший, с осыпавшейся краской, но два круглых глаза и грубые зубы ещё можно было различить с дороги. Виктор стянул винтовку с плеча и присел за оградой раньше, чем успел узнать рисунок.

Так краснолицые отмечали дома, в которые заходили. Самих краснолицых больше не было, он позаботился об этом, а череп остался на стене. Дождь и снег семь лет смывали краску, но не смыли до конца.

Двор был пуст. В соседних окнах ничего не двигалось, по улице не шли люди, и звук реки здесь уже не доходил до него. Потом поднялся, толкнул калитку и переждал её долгий ржавый стон, прежде чем войти.

Винтовку держал перед собой, приклад возле плеча. Обошёл ствол упавшей яблони, переступил через ветку и поднялся на крыльцо. Дверь была приоткрыта, не настежь, как тогда, но достаточно, чтобы в щели виднелась прихожая. Виктор нажал стволом на край, дождался, пока створка остановится, и вошёл, проверив угол за косяком.

В прихожей пахло пылью и чем-то давно горевшим. Он прикрыл за собой дверь, зажёг свечу и увидел перевёрнутую обувную полку, пустую вешалку и светлый прямоугольник на стене. Там висела семейная фотография, а теперь рамка лежала на полу, без стекла. Сам снимок был под шкафом, лицом вниз, и Виктор отвёл фонарь, не пытаясь достать его сейчас.

Кухонные шкафы раскрыли, стол перевернули, стулья сломали. На стене оставалось тёмное пятно с высохшими потёками, и он не стал подносить к нему свет ближе. Он знал, что это, знал ещё с того дня, когда вернулся домой.

В гостиной разрезали диван и вытащили набивку. Телевизор лежал экраном вверх, разбитый, словно кто-то надеялся найти полезное внутри даже после того, как он навсегда погас. Книжный шкаф выворотили, книги растоптали и смешали с обломками дерева.

Он вернулся в коридор и пошёл наверх. В спальне вспороли матрас, шкаф был пуст, а по зеркалу разбежались трещины. Его лицо разделилось между осколками, и он отвёл фонарь, не желая смотреть, что именно осталось узнаваемым.

У маленькой кровати выломали бортик, полки опустели, а на полу лежали полосы сорванных обоев. Среди них виднелся плюшевый заяц с одной лапой. Виктор узнал его сразу и присел, опустив винтовку так, чтобы ствол не упёрся в пол.

Дакота называла его Зай. Клала под подушку, вытаскивала перед сном и держала за мягкую лапу, которой теперь не было. Потом расстегнул рюкзак и убрал игрушку внутрь, не выбирая место и не думая, нужно ли объяснение такому поступку.

В коридоре он постоял, держа фонарь неподвижно. Вещей не осталось, и каждый открытый шкаф повторял то, что он уже увидел в чужих домах. Сюда могли приходить много раз, искать, ломать, уносить то, что первые грабители не сочли нужным взять. Он начал спускаться и у нижней ступени вспомнил про подвал.

Там до Сигнала стояли стеллажи и ящики с инструментами. Когда они переехали, он укрепил полки, а Мэри притащила с блошиного рынка два старых сундука, которые сначала хотела поставить в прихожей. Места не хватило, и сундуки спустили вниз.

В одном хранили зимнюю одежду и обувь. В другом были детские вещи, маленькие, уже ненужные, и большие, полученные от знакомых или купленные заранее. Мэри называла их вещами на вырост и не позволяла отдавать, пока не разберётся со всем сама. Второй сундук задвинули под дальний стеллаж, а Дакота села на крышку, мешая закрыть, и Виктору пришлось сначала поднять её на руки.

Дверь в подвал выбили вместе с частью косяка. Он отодвинул доски ногой, поставил фонарь на верхнюю ступень и послушал, не донесётся ли снизу движение. Из темноты тянуло холодной землёй, но больше ничего не было.

Бетонные ступени уцелели. Внизу лежал обломок полки, а за ним открывался маленький подвал, три на четыре метра, с бетонными стенами и земляным полом. Стеллаж завалился набок, на земле валялись банки из-под краски, доски и ящик без дна.

Первый сундук стоял у стены, открытый и пустой. Второго не было видно, пока Виктор не поднял фонарь и не заметил под стеллажом медный угол, тёмный от сырости. Он оттащил доску, потом ещё одну и увидел крышку. Сундук стоял на кирпичах, в стороне от мокрого пятна, а навесной замок ещё висел на креплении.

Он расчистил перед ним место и поставил фонарь на уцелевшую полку. Дуб под пылью оказался холодным, но крепким, и вода, похоже, не добралась до дна. Сундук могли не заметить под обломками или заметить и оставить, не сумев быстро открыть.

Ключ давно потерялся. Мысль выстрелить в замок пришла привычно и так же быстро ушла, потому что тесный подвал и незнакомый теперь город не подходили для такого шума. Он поставил винтовку рядом, в пределах руки, и оглядел остатки мастерской. Между досками нашёл короткий гвоздодёр, ржавый на рукояти, но с целым рабочим концом.

Виктор присел перед сундуком и подвёл железо под крепление. Петля держалась, а дерево вокруг старых шурупов начало подаваться, когда он перенёс вес на рукоять. После каждого хруста он останавливался и слушал дом.

Наконец петля отошла. Он подхватил её вместе с замком, прежде чем железо ударилось о пол, и положил рядом с гвоздодёром. Ничего не изменилось, только пыль медленно оседала в свете свечи.

Он провёл ладонью по крышке, оставив тёмную полосу. Крышка присохла, и Виктору пришлось потянуть сильнее, поддев край пальцами. Петли заскрипели, а он удержал тяжёлую доску, чтобы она не ударилась о стену.

Внутри лежали вещи. Их было столько, что первые секунды он видел только сложенную ткань, не различая, что именно нашёл. Потом узнал розовую куртку и коротко засмеялся, сдавленным хриплым звуком, которого сам от себя не ожидал. Сразу замолчал, прижал ладонь ко рту и послушал, не отозвался ли кто-нибудь наверху.

Он поставил его на пол, сел устойчивее и только тогда потянулся к куртке. Маленькая, с меховым воротником, она была куплена Дакоте ещё до Сигнала и тогда оказалась слишком большой. Мэри убрала её до холодов, сказав, что дочь подрастёт, и теперь воротник лежал перед Виктором таким же, каким он помнил его в магазине.

Под курткой был белый свитер с оленями. Дальше тёплые штаны на флисе, серое термобельё в нераспечатанной упаковке и шерстяные носки, связанные Мэри. Он коснулся узора из косичек, заметил короткий конец нитки в одной петле и задержал пальцы.

Под зимним лежала одежда на осень. Лёгкая куртка с капюшоном, дождевик, синие и чёрные джинсы, футболки с единорогом, котом и радугой. Виктор проверял размеры, прикидывая длину рукава по ладони, и складывал найденное на сухую крышку ящика.

Ниже оказались летние вещи. Ситцевое платье в горошек, сандалии, босоножки и панама с широкими полями, которую Мэри надевала дочери перед поездкой за город. Платье было слишком маленьким, и Виктор всё равно расправил его, убрав с подола крошку дерева.

На дне лежала обувь, завёрнутая в ткань. Зимние ботинки с мехом, резиновые сапожки с подкладкой, розовые кроссовки и тапочки в виде зайцев. Виктор согнул подошву ботинка, потянул за край и проверил, не отходит ли клей. Резина на сапоге растрескалась у сгиба, но ботинки и кроссовки держались, и он поставил их возле выбранной одежды.

Потом сел на низкий ящик и взял розовую куртку. Поднёс к лицу, вдохнул запах нафталина, старой ткани и слабой подвальной сырости. Под этим на мгновение почудилось что-то знакомое, настолько стёртое, что он не смог бы назвать. Он прижал ткань к лицу и закрыл глаза, удерживая локти возле колен.

В горле стало тесно. Он дышал через нос, медленно, потому что иначе дыхание сбивалось, и куртка оставалась холодной возле щеки. Наверху молчал дом, в котором никто не ждал, пока он закончит сидеть.

Виктор опустил куртку. Поставил перед собой рюкзак, вынул флягу и лепёшку, расправил дно и проверил шов возле лямки. Книгу и зайца завернул в рубашку и уложил вдоль спинки, чтобы не помять страниц и не вытянуть последнюю игрушечную лапу. Потом стал складывать одежду, начиная с того, без чего девочке не пережить холод.

Свитер, штаны и бельё легли вниз. Футболки он свернул туго и втиснул по бокам, носки сложил отдельно, чтобы потом набить ими обувь. Каждую новую вещь на секунду задерживал в руках, будто проверял размер ещё раз.

Ботинки он набил носками и уложил рядом с одеждой. Выше поместил кроссовки, дождевик и лёгкую куртку, прижимая всё ладонями, чтобы внутри не оставалось пустоты. Маленькое платье и потрескавшиеся сапожки уже не входили, да и пользы от них было бы немного. Он оставил их в сундуке, затем поднял розовую куртку, которую держал до последнего.

Она заняла почти всё, что ещё оставалось. Виктор сложил рукава, выпустил воздух нажимом ладоней и с усилием стянул клапан, чувствуя, как натягиваются швы. Флягу закрепил снаружи, лепёшку убрал в карман, а ремни подтянул до предела, который ещё выдерживала старая ткань. Некоторое время стоял на коленях перед сундуком, потом опустил крышку на оставшиеся вещи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.