Лоес Моррен [СИГНАЛ]

Глава 1

Небо лежало над лесом низко и неподвижно, цвета грязного олова. К полудню в тучах открывались светлые пятна, и тогда можно было различить дальний склон и собственные пальцы. Виктор называл это днём, хотя прежде такой свет означал только приближение дождя.

Семь лет назад, в августе, погасло электричество. Тучи пришли спустя полгода, когда люди ещё ждали, что кто-нибудь разберётся с проводами, починит станции и вернёт свет в дома. Они ждали даже после того, как в магазинах стало нечего брать и пришлось выламывать двери складов.

Виктор проснулся в темноте и некоторое время лежал, слушая дом. За стеной шумела река, в камине осыпался уголь, а под крышей скреблась мышь, до которой он пока не добрался. Он повернул голову, и в левом виске отозвалась боль, тупая и знакомая, как давление пальца на старый ушиб.

Он сел на край топчана, упёрся локтями в колени и дождался, когда перестанет мутить. Потом размял шею и плечи, слушая сухой хруст суставов, натянул штаны и сунул ноги в ботинки. Тело продолжало выполнять приказ подъёма раньше, чем он успевал решить, стоит ли вообще вставать.

На крюке висела куртка, под ней — выцветшая кепка с треснувшим козырьком. Виктор оделся, проверил нож на поясе и приподнял засов, придерживая его второй рукой, чтобы дерево не ударило о скобу. Снаружи потянуло холодом и мокрой хвоей.

Дом стоял на холме, среди сосен и елей, в стороне от тропы. Низкую крышу закрывали ветви, труба сливалась с серыми стволами. Виктор нашёл хижину во вторую неделю после ухода из города, когда уже искал место, где никто его не найдёт. За прошедшие годы он залатал крышу и укрепил ставни, чтобы дом держал холод и чужой удар.

В тридцати метрах за домом земля обрывалась в каньон. Внизу билась о камни горная река, белая на перекатах, и её шум доходил до хижины даже сквозь закрытые ставни. По бокам холм прикрывали ольшаник и густые заросли малины, переплетённые с поваленными деревьями.

Он спустился к ручью и перешёл его по выступавшим из воды камням. На одном подошва скользнула, но он удержался, ухватившись за тонкую ольху, и постоял, пока боль в голове не вернулась к обычному глухому нытью. Дальше начиналась звериная тропа, где он поставил три силка.

В первом силке бился кролик, волоча задние лапы по размокшей земле. Виктор опустился на колено и быстро закончил дело, потом снял петлю и расправил проволоку. Второй силок был пуст, а возле третьего трава лежала примятой широким кругом. Там висел ещё один кролик, поменьше, уже неподвижный, с белёсой шерстью на животе.

Он ощупал обе тушки большим пальцем, проверяя, сколько мяса осталось на костях. Под мокрой шкурой выступали рёбра, и живот был впалым даже у того, что покрупнее. Когда-то таких животных он бы не взял и наверняка нашёл бы объяснение своей разборчивости.

— Ну вот, — сказал он, продевая шнур под задние лапы. — Один на обед, другой на ужин. До запаса вы не доросли, ребята.

За домом находились четыре грядки, обложенные камнями, и загон из досок и ржавой проволоки. В нём жили четыре курицы и петух, рыжий, с чёрными перьями в хвосте, которые даже в этом свете отливали зеленью. При виде Виктора петух вытянул шею и побежал вдоль ограды, поднимая лапы над мокрой землёй.

— Спокойно, Командир, свои, — сказал он, присев возле сетки. — Пока вас не ем, так что можешь не поднимать тревогу. Ты лучше своим объясни, что за постой пора платить.

Куры сгрудились под навесом и смотрели на него круглыми неподвижными глазами. Он откинул крышку над гнёздами и нашёл два яйца, по одному в каждом углублении из сухой травы. Скорлупа ещё хранила тепло, и он немного подержал яйца в ладонях, прежде чем спрятать их в карман.

В последнее время яйца появлялись редко. Не хватало света и зерна, а одной варёной картошкой птицу было не прокормить, сколько ни добавляй травы и кухонных остатков. Иногда Виктору удавалось выменять пригоршню кормового зерна, и тогда он расходовал его понемногу, отмеряя старой ложкой.

Сарай он собрал из досок, снятых с заброшенного дома. Внутри держалась прохлада, а в ящике, переложенном мхом, хранились картошка, морковь, лук и несколько стручков перца. Он выбрал овощи для рагу и закрыл разбухшую дверь ударом плеча.

На несколько шагов ему показалось, что он идёт домой обычным утром. Мэри обернётся от плиты, а Дакота обхватит его за ногу, мешая пройти, и попросит взять её на руки. Он моргнул, и перед ним опять были закрытая дверь и пустое крыльцо.

Со стороны тропы донёсся металлический звон, три коротких удара. Под кустами была натянута бечёвка, соединённая с пустыми жестянками, и кто-то задел её. Виктор замер и прислушался, удерживая овощи у груди.

Он положил овощи и кроликов на землю, а яйца переложил в снятую кепку. Из дома взял винтовку, трофейный полуавтомат с магазином на десять патронов. Проверил магазин, дослал патрон и пошёл вниз, не задевая стволом веток.

Через несколько шагов он перешёл на бег. На склоне приходилось ставить ноги боком, обходя камни, и он делал это, не глядя вниз, потому что знал каждую неровность. Возле тропы остановился за толстой сосной, перевёл дыхание и выждал.

Их было шестеро, если не считать ребёнка. Грязные люди в лохмотьях двигались гуськом, неся топоры, ножи, дубины и заточенные железки. Виктор осмотрел руки, ремни и свёртки за плечами, но огнестрельного оружия не увидел.

Ветер принёс запах немытой кожи и испорченного жира, знакомый по городским подвалам. Среди мужчин шла девочка лет восьми, худая, с посиневшими пальцами. На левом запястье была верёвка, которую держал мужчина с топором за поясом.

Она старалась не отставать, но обрывки ботинок цеплялись за землю. Мужчина дёргал верёвку, заставляя её прибавить шаг. Виктору не понадобилось долго гадать, зачем они тащат ребёнка туда, где никто уже не покупал пленников.

В висок ударила боль, острая, до белой полосы перед глазами. Он прижал ладонь к голове и переждал, наклонившись к стволу, пока лица на тропе снова не обрели чёткие края. В такие минуты его пугало только одно: что однажды он не сможет удержать оружие. Сейчас пальцы слушались, и он шагнул из-за сосны.

— Стоять, — сказал он, направив ствол на первого. — Это моя тропа. Кто вас сюда пустил?

Люди остановились, натыкаясь друг на друга. Один, широкошеий, начал снимать с плеча топор, но шедший впереди резко обернулся и схватил его за локоть. Виктор узнал главаря, которого в городе называли Мясником, и отвёл прицел от его лица к груди.

— Балор, не надо, — сказал он. — Мы идём, куда велено, и твоё место не трогаем. Грязнолицый помнит про плату, у нас с собой спички и керосин, всё отдадим, только опусти ствол.

— Девочку оставьте, — сказал Виктор. Он произнёс это негромко и дождался, когда Мясник перестанет двигать губами. — Верёвку снимите и отойдите от неё.

— Ты чего, Балор, — сказал он. — Нам ещё до зимы дотянуть надо, а внизу уже и крыс нет. Это наш запас, мы за него сами заплатили.

Виктор почувствовал, как напряглись челюсти. Его не удивили слова, но то, насколько спокойно Мясник их произнёс, оказалось хуже самих слов. Мужчина с верёвкой отступил, потянув девочку за собой, и положил свободную руку на рукоять топора. Виктор перевёл ствол и выстрелил ему в бедро.

Выстрел прокатился по склону, отразился от каменной стены и ушёл за деревья. Мужчина упал на бок, выпустил верёвку и обеими руками вцепился в ногу. Между пальцами быстро проступила кровь, и он начал кричать, задирая голову так, что стали видны гнилые зубы.

— Успеете донести живым, — сказал Виктор, не меняя положения винтовки. — Вот вам запас. Теперь отвяжите ребёнка.

Мясник кивнул стоявшему рядом, и тот присел перед девочкой. Узел не поддавался дрожащим пальцам, пришлось разрезать верёвку ножом. Когда она упала, девочка оставила руку в прежнем положении, будто всё ещё была привязана.

— Поднимайте его, — сказал Виктор, кивнув на раненого. — И идите обратно, пока я даю уйти. Спички с керосином заберите.

Двое взяли раненого под мышки, третий подхватил за здоровую ногу. Тот закричал ещё громче, и Мясник велел ему заткнуться, но велел слабым голосом, без прежней уверенности. Они попятились, разворачиваясь на узкой тропе, и Виктор всё время держал их перед собой.

— Грязнолицему передай, — сказал Виктор, когда Мясник сделал первый шаг. — Я знаю, где вы ночуете, и если придёте сюда ещё раз, пойду туда сам. Ночью.

За поворотом широкошеий догнал Мясника и ухватил его за рукав. Они отстали от раненого на несколько шагов, и теперь тот кричал впереди, среди деревьев. Широкошеий дышал ртом, пытаясь говорить тише.

— Шестеро нас, — сказал он. — Один он там, ты видел. Можно было с двух сторон зайти.

— Про торговый центр слышал? — спросил он. — Про краснолицых, которые там сидели? Они тоже думали, что их много.

— Они в его дом залезли, пока его не было, — сказал Мясник. — Жену забрали и маленькую, дочь его, а он нашёл, куда они ушли. В торговый центр вошёл один и вышел один, и после того дня краснолицых никто не видел.

— Поэтому ногами работай, — бросил он через плечо. — И рот держи закрытым. Пока он не решил, что передумал.

Виктор дождался, когда затихнут шаги и крик. Ещё минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к тропе, и лишь потом опустил винтовку. На земле осталось тёмное пятно, рядом лежал обрезок верёвки.

Вблизи она оказалась ещё меньше. Тёмные волосы сбились в колтуны до плеч, под глазами лежали серые тени, а губы потрескались так, что кровь засохла в уголках рта. Из разошедшегося ботинка выглядывал носок, почерневший от воды и земли.

Он присел, положил винтовку поперёк колен и перевернул свободную ладонь вверх. Пальцы были грязными, на костяшках белели старые рубцы, и он вдруг подумал, что показывать такую руку ребёнку — сомнительное утешение. Но другой у него не было.

— Меня Виктор зовут, — сказал он. — Можешь так и звать, без этого их Балора. А тебя как?

Она посмотрела за его плечо и метнулась в чащу. На третьем шаге зацепилась за корень, и Виктор поймал её за предплечье, не дав упасть. Она стала вырываться, молча, с неожиданной для такого тела силой.

— Стой, — сказал он, отводя её руку от дерева. — Там обрыв, слышишь? Отпусти рукав, я тебе ничего не сделаю.

Она ударила его пяткой по голени и попыталась укусить через ткань. Виктор не отпустил, хотя понимал, что его слова сейчас значат не больше, чем слова тех, кто вёл её на верёвке. У него не хватило терпения на уговоры, да и оставаться на тропе после выстрела было нельзя. Он поднял её, перекинул через плечо и пошёл к дому, придерживая так, чтобы голова не билась о винтовку.

Девочка сопротивлялась всю дорогу, колотила его по спине и дёргала ногами. Он прошёл триста метров вверх по склону, а боль в виске уже отдавала в зубы. На крыльце поставил её и постоял согнувшись, удерживая ладонь на плече.

Она снова повернулась к лесу, но он загородил проход. Потом открыл дверь и завёл её внутрь, стараясь не толкать сильнее, чем необходимо. В доме пахло золой, сырой древесиной и вчерашней едой.

В комнате были каменный камин, стол у окна, две табуретки и топчан под армейским одеялом. На полках стояли жестянки, фляги, мотки бечёвки и ящик с остатками лекарств. Возле двери висел фонарь, бесполезный с того дня, когда погасло электричество, и Виктор выдвинул для девочки табуретку.

Она забралась на неё с ногами, подтянула колени и вжалась спиной в стену. Виктор закрыл дверь, но засов трогать не стал. Ребёнок следил за ним, и он отвёл руку от скобы, будто был пойман на чём-то, что сам не собирался делать.

В чугунном котелке оставалось рагу из вчерашней крольчатины, картошки и корней. Он разгрёб угли, подложил сухих щепок и дождался, пока по дну снова пойдут мелкие пузырьки. Потом налил в две миски, поставил одну перед девочкой и сел на другую табуретку.

Пар поднимался над жирной поверхностью и оседал на холодной стене. Виктор зачерпнул немного, подул и съел, не торопясь глотать. Он хотел, чтобы девочка видела, что еда у них одна и та же.

— Кролик, — сказал он, показав ложкой на миску. — Картошка тоже моя, с огорода. Есть можно, я сам ем.

— Почему не ешь? — спросил он и сразу услышал в своём голосе нетерпение. Он положил ложку, вытер пальцы о колено и добавил тише: — Сказать не можешь?

Она медленно опустила колени и открыла рот. Виктор наклонился, а она отшатнулась, так что он остановился и дождался, пока снова повернётся к нему. На языке была глубокая рваная рана, распухшая, с тёмной полосой запёкшейся крови.

— Прикусила, — сказал он. Девочка закрыла рот и один раз кивнула, не отрывая от него глаз. — Ладно, говорить пока не надо, я понял.

Он подошёл к ящику с лекарствами и стал перебирать коробки. Два свёртка бинта ещё были сухими, в бутылочке йода оставалось немного жидкости, а перекись почти вся вытекла или испарилась. Нашлись несколько обезболивающих таблеток и пустая упаковка амоксициллина, которую он зачем-то сохранил.

Чистая вода и соль у него были. Но ребёнок был истощён, а язык распух, и Виктор боялся, что начинается воспаление. В лесу оставался только один человек, у которого ещё можно было достать лекарства.

Он сжал пустую коробку, и картон хрустнул. Рука сама поднялась к стене, но за спиной поскребли ножки табуретки, и Виктор обернулся. Девочка вжалась в угол, закрыв подбородок коленями, и смотрела уже не на дверь, а на его кулак. Он медленно разжал пальцы и положил смятую коробку обратно в ящик.

— За лекарством схожу, — сказал он. — Здесь оставайся, я скоро вернусь. Воду поставлю рядом, захочешь — пей.

Он налил остывшей кипячёной воды в кружку и придвинул её к миске. Дверь оставил незапертой, хотя мысль об этом неприятно тянула под рёбрами. Он не знал, убежит ли девочка, и не хотел снова тащить её через лес, если она решит, что лучше умереть там, чем остаться у него.

Кролики, овощи и кепка лежали там, где он бросил их утром. Виктор подобрал яйца, завернул каждое в кусок мягкой ткани и убрал в нагрудные карманы, по одному с каждой стороны. Овощи отнёс в сарай, кроликов быстро выпотрошил и повесил под навесом, а потроха бросил в загон.

Тропа к Мафусаилу пересекала ельник, спускалась в ложбину и оттуда поднималась к старой рейнджерской вышке. Весной в ложбине стояла вода, теперь оставались только влажные листья и тёмные следы звериных лап. Виктор знал, где надо переступить через корень, а где пригнуться под поваленной елью.

Мафусаил жил в лесу задолго до Сигнала, и Виктор не знал, сколько именно лет. У старика были белая борода до груди, пятнистые руки и привычка не торопить собеседника. Рядом с ним не приходилось объяснять молчание, и иногда Виктор приходил только ради этого.

Вышка стояла на каменном выступе над ложбиной. Её деревянные опоры потемнели, лестница была сращена из досок разной ширины, а нижнюю часть старик поднимал на верёвке, когда оставался наверху. С площадки были видны верхушки деревьев и дальние склоны, но снизу будка казалась пустой.

Первый раз он оказался здесь вскоре после ухода из города, ещё до того, как нашёл хижину. Услышал рёв и пошёл на звук. Между камнями стоял медведь, а у подножия вышки сидел старик, прижавший к груди корзину грибов.

Виктор крикнул, и медведь двинулся на него, опустив голову. Он выстрелил, когда зверь подошёл совсем близко. Медведь заревел и ушёл между деревьев, а старик остался сидеть, всё ещё удерживая корзину.

— Я уж подумал, всё, — сказал он тогда, глядя на Виктора. — Даже корзинку пожалел, дурень старый. Грибы хорошие, только нашёл.

Виктор опустил ствол и посмотрел на короткую палку возле старика. Тот проследил за его взглядом и покачал головой, словно только сейчас заметил, с чем собирался встретить медведя. Руки у него всё ещё дрожали, а корзину он держал прижатой к груди.

— В следующий раз бери подлиннее, — сказал Виктор. — А лучше вообще не жди, пока он подойдёт. Грибы без тебя как-нибудь постоят.

Старик засмеялся, кашляя и хватаясь за колени. Виктор тоже усмехнулся, чувствуя, как давно не двигал так лицом. Они пошли к вышке, где Мафусаил налил ему чай и не спросил, почему у него на рукаве чужая кровь.

Позже они стали ходить друг к другу. Старик показывал, какие корни можно есть и где искать грибы, если возле привычного места больше ничего не выросло. Виктор чинил ему крепления лестницы, приносил проволоку и иногда рассказывал о местах, где служил, не доходя до того, что происходило там с людьми.

Под вышкой он остановился и поднял голову. Нижняя лестница была втянута наверх, в будке не видно было ни света, ни движения. Виктор позвал старика и выждал, считая удары собственного сердца.

— Мафусаил, это я, — сказал он. — Виктор. Опусти лестницу, дело есть.

В стене приоткрылось маленькое смотровое окно. Показался один водянистый глаз, некоторое время разглядывавший Виктора сверху вниз, после чего створка закрылась. Застонал блок, и нижняя часть лестницы медленно пошла к земле.

Мафусаил вышел на площадку в старом ватнике, слишком широком в плечах. В руке у него был короткий железный прут, который он поставил у стены, узнав гостя. Борода спуталась под воротником, а на щеке осталась глубокая полоса от складки ткани.

— Чего кричишь, слышу я, — сказал он. — Пока встанешь, пока доберёшься, это тебе не тридцать лет. Поднимайся, чайник ещё тёплый.

— Я по делу, — сказал он, снимая кепку. Мафусаил уже отодвинул для него табуретку и потянулся к чайнику. — Мне бы быстро, не задерживаться.

— Тогда садись быстро, — ответил старик. Он подбросил в железную печку две тонкие ветки и поправил крышку чайника. — Стоя дело лучше не сделается, а я всё равно не тороплюсь.

Наверху пахло дымом и сушёными грибами. Под потолком висели пучки трав, возле печки сушились носки, а на столе лежала миска ягод, из которой Мафусаил машинально выбрал одну. Виктор поставил винтовку у стены и подошёл к столу, отполированному локтями по обоим краям.

Виктор сел и расстегнул нагрудные карманы. Развернул ткань, положил на стол два яйца и подвинул их к старику. Мафусаил взял одно, посмотрел на просвет, хотя ничего увидеть не мог, и осторожно вернул на место.

— Сегодняшние, — сказал Виктор. — Оба, только утром взял. Антибиотики у тебя остались?

— Для кого? — спросил Мафусаил. — Ты опять что-нибудь себе распорол? Или с головой хуже стало?

— С головой всё как было, — ответил Виктор. Он провёл большим пальцем по шву на штанине и заставил себя остановиться. — Не для меня лекарство, другому нужно.

Мафусаил не стал сразу отвечать. Однажды Виктор упал здесь, возле печки, и старик держал его за плечи, пока тот лежал на полу, закрыв ладонью висок. После приступа Виктор рассказал про опухоль, обнаруженную незадолго до Сигнала, и про обследование, на которое уже не успел попасть.

Мафусаил поднялся и подошёл к полке. Переставил несколько жестянок, вынул из глубины белую коробку и некоторое время разглядывал надпись на ней. Внутри лежали два блистера по десять капсул.

— Амоксициллин, — сказал он. — Последний у меня, для себя держал. Старый совсем, Виктор, я за него ничего обещать не могу.

Виктор потянулся к коробке, но старик не сразу отпустил её. Их пальцы встретились на выцветшем картоне, и Виктор убрал руку первым. Мафусаил налил чай в две кружки и придвинул одну гостю, оставив лекарство возле себя.

— Ты ведь понимаешь, — сказал старик, глядя в свою кружку. — Твоё этим не лечат. Не хочу, чтобы ты понёс их домой и решил, будто я нашёл для тебя выход.

— Знаю я, — сказал он. — Для другого беру, тебе уже сказал. Если мне ещё что-нибудь и поможет, то точно не эта коробка.

Мафусаил посмотрел на него поверх кружки. Потом опустил взгляд на два яйца, завёрнутые отдельно, чтобы ни одно не разбилось по дороге. Он поставил коробку ближе к Виктору и больше не удерживал её.

— Бери, — сказал он. — Только коробку не выбрасывай, там бумажка осталась. Я кое-что ещё разбираю, а ты глазами получше меня.

Виктор убрал лекарство в карман и сделал несколько глотков. Чай обжигал губы, но он пил, потому что уйти сразу теперь казалось неправильным. Мафусаил взял одно яйцо, а второе завернул в прежнюю ткань и подтолкнул обратно.

— Одного хватит, — сказал старик прежде, чем он успел открыть рот. — Я один живу, куда мне столько. А у тебя пусть будет.

Виктор не стал спрашивать, что тот понял. Убрал яйцо в карман, допил чай и поднялся, придерживая край стола. Мафусаил остался сидеть и водил пальцем по тёплой скорлупе.

— Спасибо, — сказал он уже возле двери. — За коробку и за это. Я зайду ещё.

— Вот и заходи, — ответил Мафусаил. — А то я тут с воронами разговариваю, уже отвечать начинают. Лестницу не дёргай, крайняя доска плохо держит.

Виктор спустился, обходя отмеченную ступень, и махнул снизу рукой. Обратно шёл быстрее, а где склон позволял, бежал, придерживая карман с яйцом. Он представлял открытую дверь и пустую табуретку, хотя не знал, почему девочка должна была ждать чужого человека.

Дорога заняла около двадцати минут. Поднявшись на холм, он остановился возле крыльца и прислушался к дому, но кроме реки ничего не было слышно. Винтовку держал в руке, пока не открыл дверь и не увидел ребёнка на прежнем месте.

Девочка сидела, прижавшись к стене. Рагу в миске остыло, на поверхности застыла тонкая плёнка жира, а кружка стояла там, где он её оставил. Она повернула голову на звук двери, и взгляд её задержался на его лице.

— Вернулся, — сказал он, положив лекарство на стол. — Как обещал. Теперь давай посмотрим, что у тебя там.

Он подогрел немного кипячёной воды и нашёл чистый кусок ткани. Поставил кружку рядом с девочкой, потом присел, чтобы не нависать над ней. Она посмотрела на его руки и открыла рот, уже без прежней долгой заминки.

— Сейчас неприятно будет, — предупредил он. — Если надо остановиться, рукой покажи. Только не дёргайся сразу, дай мне убрать пальцы.

Он осторожно очистил засохшую кровь возле губ, не трогая саму рану. Когда ткань коснулась трещины в уголке рта, девочка вздрогнула и вцепилась пальцами в край табуретки. Виктор остановился, дождался, пока она ослабит хватку, и дал ей кружку.

— Так и надо, — сказал он, убирая миску. — Ничего страшного. Всё, пока хватит.

— Молодец, — сказал он и удивился, как непривычно прозвучало слово. Девочка отпустила край табуретки, а он отвернулся, чтобы она перестала ждать нового прикосновения. Лекарство пока оставил закрытым: сперва надо было накормить её и прочитать уцелевший вкладыш.

Он вернул рагу в котелок, разогрел и долго разминал ложкой мясо и овощи. Убирал жёсткие волокна, выбирал мелкие косточки, проверяя каждую ложку на краю миски. Прежде себе он никогда так не готовил, потому что собственная еда должна была только утолять голод.

— Попробуй понемногу, — сказал он, поставив миску перед ней. — Горячее я остудил, жевать почти не надо. Не получится — ещё разомну.

Девочка опустила ноги на пол и взяла ложку правой рукой. На левом запястье темнела полоса от верёвки, и эту руку она держала у живота, не давая рукаву задеть содранную кожу. Первую ложку поднесла медленно, понюхала и только после этого открыла рот.

Виктор отошёл к камину и стал поправлять дрова, хотя они и так лежали как надо. Он слышал, как металл иногда касался края миски, и не оборачивался на этот звук. Ребёнок ел в доме, а он стоял в двух шагах и делал вид, что занят чем-то другим.

Она съела примерно половину. Потом отодвинула миску, положила ложку и осталась сидеть с закрытыми глазами, словно еда забрала последние силы. Виктор подождал, не станет ли ей плохо, и только тогда подошёл к топчану.

— Здесь ложись, — сказал он, показав на постель. — Я у огня устроюсь, места хватит. Ботинки можешь снять, никуда сейчас идти не надо.

Она посмотрела на топчан, потом на него. Встала, опираясь на стол, и несколько секунд ждала, пока ноги удержат её без помощи рук. До постели дошла вдоль стены, медленно, не поворачиваясь к Виктору спиной.

Он хотел снять с неё ботинки, но не стал. Накрыл одеялом и отошёл, пока она смотрела на дверь из-под края ткани. Через несколько минут дыхание стало глубоким, и рука возле лица разжалась.