Лисавета Челищева Кадота: Контроллеры реальности

Ввожу цифры — 1, 4, 5, 0. Дверь пикает коротко и разъезжается в стороны, прячась в стены. Вхожу.

В прихожей темно. Свет не включён — он загорается автоматически, когда система распознаёт движение. Лампы вспыхивают с задержкой, и я вижу пустую вешалку, полку без его кроссовок и зеркало.

Прохожу в гостиную. Диван — угловой, серый, с разбросанными подушками — стоит у панорамного окна, за которым такая же муть, как и везде в башне. Телевизор — огромная панель во всю стену — погашен, но я знаю, что стоит провести пальцем по сенсору, и он включится, покажет новости, рекламу и другой хлам. Стеллаж с книгами — настоящими, не цифровыми — занимает всю противоположную стену. Вик их не читает. Книги здесь были с самого начала, от прежних жильцов. Он их не выбросил, но и не трогает. Просто они стоят, собирают пыль, и мне кажется, что в этом есть что-то правильное — вещи, у которых уже нет хозяина, но они всё равно стоят на своем месте.

Кухня. Холодильник тихо гудит, на столешнице — несколько тарелок в сушилке. На магнитной панели — расписание тренировок: «пн — спортзал, ср — бокс, пт — бассейн».

Перемещаюсь в спальню.

Кровать не заправлена — простыня сбита, одеяло сползло на пол. Он всегда так спит — ворочается, сбрасывает, зарывается лицом в подушку. На стуле у окна — майка и спортивные штаны. Я трогаю ткань — влажная. Значит, он был здесь не так давно. Часа два-три назад. Может, меньше.

Ванная открыта. Свет не горит. Я заглядываю — полотенца разбросаны, на раковине — капли воды. Пахнет гелем для бритья. Я закрываю дверь.

Его нет. Но у меня появилась догадка.

Выхожу в коридор. Беру лифт на этаж ниже.

Спа-зона занимает целое крыло на двадцать девятом. Двери открываются бесшумно, впуская меня в полумрак.

Здесь всё устроено иначе — свет не льётся с потолка, а сочится из пола, из стен, из мебели. Полумрак мягкий, янтарный, похожий на закат. Воздух влажный, тёплый, пахнет эвкалиптом и морской солью — запахи, которые должны расслаблять посетителей.

Мозаичные стены переливаются в этом свете — мелкая плитка синего, зелёного, золотого. Я иду по длинному коридору. Справа — кабинки для массажа, двери закрыты, за ними тишина. Слева — сауны, тоже пустые, судя по тому, что лампы над дверями не горят. В конце коридора — главный зал с бассейном. Мои шаги тонут в резиновом покрытии пола. Я иду медленно, потому, что не знаю, что найду впереди. Или кого.

Я почти дохожу до поворота, когда слышу звук. Тихий, прерывистый, как дыхание человека, который пытается не издавать лишнего шума, но не может сдержаться. Сначала я не понимаю, что это. В голове пустота — только вопрос: «Кто здесь?» — а потом до меня доходит.

Стоны. Мужской и женский. Переплетаются, накладываются друг на друга, и я замираю, потому что ноги вдруг становятся ватными, а тело бросает в холод.

Мне надо увидеть, что там. Мне жизненно необходимо это увидеть. Я делаю шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, пока не выхожу из-за угла в главный зал с бассейном.

Здесь почти темно. Только вода подсвечена снизу — бледно-голубым, холодным светом, который отражается на потолке мелкими бликами. Этот свет не разгоняет тьму, а только подчёркивает её, превращает пространство в нечто тайное, подводное.

У дальней стены, на широком шезлонге, две фигуры. Я вижу их не сразу — сначала только силуэты, смутные тени в полумраке. А потом глаза привыкают, и картинка становится более чёткой, как фотография, которую рассматриваешь издалека.

Девушка сидит на парне верхом. Светлые волосы рассыпаются по её плечам, по голой спине, блестят в отражённом свете от воды. Её голова откинута назад, шея вытянута — и в этом движении, в этой открытости, во всём её теле есть что-то такое, отчего меня передёргивает. Не потому, что это красиво. А потому, что это слишком личное.

— Рэд — выдыхает она.

Я ошарашенно всматриваюсь в полумрак. Блики от воды скользят по профилю мужчины — на секунду, не дольше, но этого достаточно, чтобы я разглядела его.

Да, это действительно он.

Его руки на её талии. Пальцы сжимают женские бёдра, направляют движения. Она двигается в такт, и каждое движение сопровождается выдохом — не громким, но я слышу его так отчётливо, будто стою в двух шагах от них.

Я вижу, как она запрокидывает голову, как он наклоняется, чтобы поцеловать её шею. Его губы скользят по коже, останавливаются на ключице, потом опускаются ниже.

Меня накрывает волной — не ревности, нет. Той ревности, что жгла меня когда-то на острове, больше нет. Осталась только пустота, которая заполняется чем-то тяжёлым, горьким, похожим на кофейный осадок на дне чашки, когда пить уже нечего. Я чувствую стыд. А потом вспоминаю

Он же должен быть с Эной. Все знают. Они официальная пара — их показывают по телевизору, их фотографии украшают обложки журналов, их называют новой «силовой парой» проекта. Я смотрела, как они улыбаются друг другу в интервью, как она кладёт руку ему на плечо, как он нежно смотрит на неё. И была уверена, что Рэд нашел то, чего ему не хватало.

А он здесь. С другой девушкой.

Она тихо смеётся, наклоняется к нему и шепчет что-то на ухо. Он усмехается в ответ. Я вижу, как его плечи расслабляются, как он перехватывает её за талию и меняет их положение — теперь она под ним, раскинувшаяся на шезлонге, а он нависает сверху, загораживая её своим телом.

Я вижу его спину. Напряжённую, с выступающими лопатками. Мышцы выступают под кожей, когда он наклоняется. Вижу его руки — одна держит её за бедро, пальцы вдавливаются в кожу. Другая скользит между её ног, и девушка вскрикивает — коротко, сдавленно, прикусывает губу, чтобы не закричать.

— Тише, — шепчет он. — Нас могут услышать.

Она кивает. Её пальцы запутываются в его волосах. Он целует её — медленно, глубоко, и от этого поцелуя мне становится дурно.

Я с трудом отворачиваюсь. Не потому, что хочу продолжать смотреть. Просто от ступора ноги приросли к полу. В груди — тяжесть. Меня тошнит. Не от того, что я увидела, а от того, что я вообще здесь оказалась и подумала, что там может быть

Нет. Не хочу даже думать об этом!

Иду к выходу. Сначала шагом, потом быстрее, почти бегу. Мраморный пол скользкий, ноги разъезжаются, я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Я вылетаю в коридор, и двери спа-зоны закрываются за моей спиной, отсекая этот мир с его влажным воздухом и чужими телами, которые не должны были стать частью моей памяти.

Останавливаюсь у стены. Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности. Дышу.

В голове — одна мысль.

«Зачем я это увидела?»

Нажимаю кнопку двадцать второго этажа, потому что она попадается под пальцы, а мне безразлично, куда ехать. Лифт мягко трогается, и я чувствую, как закладывает уши — даже на спуске эта проклятая башня умудряется напоминать, что ты здесь не в своей среде. Мой тридцатый этаж для меня потолок, мой допуск не позволяет подняться выше, но вниз можно. На нижних этажах живут другие люди, работают службы, которые я ни разу в жизни не видела, и мне вдруг становится любопытно: а что там, за пределами моего нового мира?

Двери открываются, и я выхожу в коридор, которого никогда раньше не замечала. Здесь всё иначе. Свет — тусклый, желтоватый, какой бывает в подземных переходах. Пол покрыт полированным камнем, тёмным, с холодными кварцевыми прожилками, которые поблёскивают под ногами. Мои шаги звучат гулко.

По обе стороны тянутся двери. Матовое стекло, металлические таблички: «Бизнес-центр. Уровень доступа — В», «Переговорная А-7», «Зал приёмов». За этими дверями, наверное, днём толкутся люди с планшетами и вечными совещаниями, а сейчас здесь пусто, только тишина и моё отражение в тёмных стёклах.

В конце коридора я замечаю узкий проход, почти незаметный, без табличек. Что-то влечёт меня туда — может, желание забраться в самую глубь этого здания, где никто не смотрит, не спрашивает, не ждёт от тебя улыбок и правильных слов.

Я сворачиваю, и сразу меняется всё: вместо мрамора и стекла — серые стены, голые, кое-где облупившиеся, с разводами от старой краски. На них висят пожарные извещатели в пластиковых коробках, схемы эвакуации под стеклом, пара огнетушителей. Пол здесь бетонный, некрашеный, и шаги по нему звучат глухо, тяжело, будто я иду не по этажу башни, а по подвалу какого-нибудь заброшенного здания.

Коридор петляет, сужается, расширяется. Я прохожу мимо кухонного блока: дверь открыта, и изнутри тянет запахом дезинфекции. Лампы под потолком мигают, как будто вот-вот перегорят, но всё ещё держатся, набираясь сил для нового рывка. Дальше — прачечная. За стеклянной дверью видны ряды огромных промышленных машин, в чьих круглых окошках крутится бельё.

Прохожу мимо таблички «Архив». Дверь туда приоткрыта на несколько сантиметров. В щель видно металлические стеллажи, заставленные коробками с маркировкой — даты, коды, грифы секретности. Я не останавливаюсь, прохожу мимо.

Комната отдыха для персонала. Из-за двери доносится храп — тяжёлый, надрывный, с присвистом. Кто-то спит там, отключившись после смены, или, может, наоборот, прячется от работы, забившись в угол.

Коридор выводит меня к окну. Оно большое, во всю стену, но такое грязное, что сквозь него почти ничего не разобрать. Я тру ладонью стекло, пытаясь стереть жирный налёт, но ничего не выходит — он с другой стороны. Внизу — Ведасград. Сотни огней, тысячи окон. Я смотрю на него и не чувствую ничего — ни страха, ни злости, ни привычного уже отвращения.

Достаю телефон, снова набираю номер Вика. Гудки. Автоответчик: «Абонент недоступен».

Убираю телефон, смотрю на стекло, на своё отражение. Вентиляция гудит где-то далеко, на границе слышимости, и я даже не знаю, сколько стою так — минуту, десять, целый час. Время здесь потеряло смысл.

Шаги за спиной я слышу только, когда они звучат слишком близко.

— Ди? Ты чего здесь? — голос Иржи звучит мягко и чуть удивлённо.

Я оборачиваюсь. Он стоит в нескольких шагах — в своём тёмном пальто, с планшетом в руке, и на лице у него то выражение сосредоточенного спокойствия, которое я так хорошо помню по нашим встречам в технополисе. Крестный не выглядит уставшим, хотя на часах уже почти утро, и я вдруг чувствую, как что-то внутри меня расслабляется при виде знакомого лица.

— Иржи, — выдыхаю я и, не думая, подхожу к нему, обнимаю.

Он замирает — не ожидал, наверное. Потом его рука ложится мне на спину, похлопывает, и этот жест — такой обычный, родственный, без всякой политики и скрытых смыслов — почти заставляет меня разреветься.

— Ты чего не спишь? — спрашивает он, когда я отстраняюсь. — Пятый час.

— Не могу уснуть. Решила прогуляться. А ты что здесь делаешь? На двадцать втором?

Иржи убирает руку, поправляет воротник пальто. Заботливо оглядывает меня поверх своих очков.

— Двадцать второй этаж — хозяйственный. Здесь расположены службы, которые отвечают за всю эту махину: кухня, прачечная, архив технической документации, комнаты отдыха для сменного персонала. Плюс офисы координаторов — тех, кто следит, чтобы башня не развалилась по швам. — Он кивает на планшет. — Я проверял ночные отчёты по системам вентиляции и фильтрации. Наша с тобой жизнь здесь зависит от того, чтобы эти ребята не заснули на посту.

— И как, не заснули?

— Пока нет, — он усмехается краешком рта. — Но один в комнате отдыха храпит так, что стены трясутся. Придётся делать выговор.

Я почти улыбаюсь в ответ, но улыбка быстро гаснет.

— Вик пропал, — делюсь я. — Телефон выключен, дома его нет.

Иржи кивает, будто уже знал, что я скажу это.

— Не переживай. Его и ещё нескольких ребят сегодня ночью забрали на инструктаж по работе с населением в срочном порядке. Сороковой этаж. Вернётся только завтра днём.

— Сороковой? — я смотрю на него, пытаясь понять, не шутит ли он. — Нам же запретили подниматься выше нашего этажа.

— Да. Но есть исключения, — Иржи пожимает плечами. — Инструктаж как раз из таких. Требуется временный допуск на этаж, его дают всем участникам. Вик уехал несколько часов назад, я думал, ты знаешь.

— Он ничего не сказал. И телефон отключён.

— Разрядился, наверное. Или там, на сороковом, стоят глушилки, чтобы никто не отвлекался. — Он машет рукой, мягко улыбаясь. — Не переживай, с ним всё в порядке.

Я молчу. Внутри оседает тяжесть — не страх, нет, чего-то такого острого я уже почти не чувствую. Просто усталость. И досада. От того что он опять не предупредил. Или предупредил, но я пропустила сообщение. Или он забыл. Или у него свои причины, о которых он не хочет говорить?

Иржи смотрит на меня, и его лицо смягчается.

— Раз ты всё равно не спишь, — говорит он, убирая планшет во внутренний карман пальто, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем? — спрашиваю я без особого интереса.

— Увидишь. Идём, это недалеко. Ну, относительно недалеко.

Мы идём обратно к лифтам. Заходим, Иржи набирает двадцать пятый этаж, и через несколько секунд двери открываются.

— Двадцать пятый — библиотечный, — поясняет он. — Там же галерея, актовый зал. И стеклянный сад, если захочешь посмотреть потом. Но сначала — библиотека.

Двери открываются, и мы выходим в пространство, которое я уже мельком видела — высокие светлые потолки, уходящие вверх стеллажи с книгами, мягкие кресла в уютных нишах. Несколько человек сидят с томами в руках, погружённые в чтение, отрешённые от мира, который снаружи только начинает просыпаться. Лампы с зелёными абажурами горят ровным, спокойным светом, и в воздухе витает запах старых страниц и дерева.

Иржи оглядывается, кого-то ищет. Проходит между стеллажами, заглядывает в зоны чтения. Я жду, прислонившись к косяку.

— Странно, — бормочет он, возвращаясь. — Он обычно здесь.

— Кто?

— Элмис. Должен быть.

Иржи снова оглядывается, и в этот момент из-за стеллажа в глубине зала кто-то выходит. Иржи замечает его, поднимает руку.

— Элмис!

Мужчина поворачивается. Я вижу его — высокий, стройный, в длинном пальто цвета топлёного молока. Под пальто — белая водолазка. Волосы у него светло-русые, ниже плеч, прямые, почти до груди. Я машинально отмечаю, что они длиннее моих. На переносице — круглые тонкие очки.

Мужчина кивает Иржи, потом переводит взгляд на меня. Изучает. Без стеснения, но и без навязчивости.

— Это Даряна, моя крестница, — говорит Иржи незнакомцу, подходя ближе. Затем оборачивается ко мне и кивает. — Дарян, это Элмис — моё доверенное лицо в башне. Нейропсихолог. Он знает о Новом Рассвете и поддерживает нас.

Элмис чуть склоняет голову. Я непроизвольно кошусь на крёстного. Неужели он ему настолько доверяет, что можно говорить о нашей тайной организации при нём, так ещё и в общественном месте? Да, здесь, кроме нас, никого. Но я не удивлюсь, если у стен здесь окажутся не только глаза, но и уши.

— Рад познакомиться, Даряна, — голос у Элмиса мягкий, приятный.

— Взаимно, — отвечаю я, хотя понятия не имею, зачем вдруг Иржи решил нас познакомить.

— Здесь есть какое-нибудь укромное место? — спрашивает Иржи.

Элмис кивает.

— Есть в зоне чтения. Проходите.

Он ведёт нас в глубину библиотеки, к двери без таблички. Открывает, вежливо пропускает внутрь. Здесь никого. Небольшая комната с креслами, на стенах — картины с океаном, на столе — настольная лампа под голубым абажуром. Мы садимся.

Иржи откидывается на спинку кресла, потирает переносицу.

— Ди, как ты уже знаешь, Элмис — нейропсихолог, — Иржи делает короткую паузу, ловя мой взгляд. — Он работает с повреждениями мозга и аномальными психическими реакциями. Изучает, как наши собственные нейроны могут вытворять такое, что не снилось никаким чипам. Я попросил Элмиса позаботиться о тебе. — Иржи замечает моё помрачневшее лицо и сразу поправляется: — Поработать с тобой. Нам нужно понять природу твоей способности. То, что произошло с тобой в технополисе — он вздыхает, подбирая слова. — Это было нечто большее, чем мы думаем. Ты не просто спрятала всех от бездумцев с помощью своей уникальной мозговой активности — ты их контролировала. Ты вывела из строя всю технику в радиусе сотен метров и заразила её вирусом. Такое нельзя объяснить простым чипом или защитным механизмом. Понимаешь? Моей экспертизы здесь мало. Мне нужно больше информации. О твоих возможностях, ощущениях, чувствах — чтобы составить полноценную картину о тебе и придумать, как это можно исправить или как ты сможешь этим управлять. Но у меня нет времени. Если я заброшу свою работу, те, кто сидит наверху башни, сразу это заметят. А у Элмиса такая работа. Это не будет выглядеть подозрительно. Он поможет тебе разобраться.

Я недоуменно смотрю на Иржи, потом на Элмиса.

— И что я должна делать?

— Вы будете встречаться и беседовать. Регулярно. Перед всеми остальными будет прикрытие — ты работаешь с психологом, потому что переезд на материк и расставание с отцом дались тебе тяжело психически. Никто не узнает правду.

Иржи достаёт планшет, смотрит на экран, морщится.

— Прошу меня простить, но мне пора. Звонят по работе. Потеряли меня уже.

Он поднимается, кивает Элмису.

— Доверяю и оставляю тебе самое дорогое, друг мой.

Иржи выходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Мы остаёмся вдвоём.

Элмис сидит напротив меня, положив руки на подлокотники. Его пальцы длинные, с аккуратными ногтями. Он не говорит ничего, просто смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ.

Тишина затягивается. Я не знаю, что сказать. Он тоже молчит. В комнате слышно, как гудит вентиляция.

Проходит минута. Идёт вторая.

Я отвожу взгляд, рассматриваю картину на стене — скалистый берег, океан, чайки. Потом снова смотрю на него. Он чуть улыбается — одними глазами.

— Вы всегда так пристально смотрите на людей? — наконец спрашиваю я.

— Только на тех, кто меня интересует.

— И что во мне интересного?

— Ваша способность, конечно. И то, как Вы её используете.

Я молчу. Он тоже.

Ещё минута. Он первый отводит взгляд — сдаётся, кажется. Только в глазах появляется азарт.

— Я хочу показать Вам одно место, — говорит он, поднимаясь. — Моё любимое. Оно на этом этаже.

— Я уже, наверное, обошла всё, что здесь можно. — решаю пооткровенничать со своим будущим психологом. — Эта башня начинает мне надоедать, если честно.

— Знаете, башня может Вас ещё удивить. В ней столько потаенных мест, что даже на одном этаже можно полвека потратить на их изучение, если углубиться. И всё равно что-то останется.

Он улыбается — уже не одними глазами. Я встаю, иду за ним.

Мы выходим из библиотеки, и я сразу чувствую разницу. Там, за дверями, воздух был сухим, прохладным, с лёгкой горчинкой старых страниц и мебельного воска. Здесь, в коридоре, он другой — неподвижный, как в помещении, где никто не открывал окна уже очень давно. Элмис идёт чуть впереди, его длинное пальто почти не колышется при ходьбе — шаги у него плавные, неторопливые, словно он не идёт, а плывёт над полом. Я замечаю, как он пропускает меня вперёд на каждом повороте, и как слегка наклоняет голову, когда наши взгляды встречаются.

— Вы давно работаете в башне? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Достаточно, — отвечает он после короткой паузы.

— И чем именно Вы занимаетесь? Нейропсихология — понятие широкое.

Он поправляет очки — тонкие, круглые, которые сидят на его лице так естественно, будто выросли там.

— Если вкратце, я изучаю людей, которые перестали быть собой. Таких в Ведасграде много. И с каждым месяцем всё больше. Официальная версия Вам известна, я полагаю — заражение, которое пришло с той стороны барьера. Те, кто явился оттуда, принесли с собой болезнь, и теперь она расползается, как гниль по яблоку. Правительство борется с этим как умеет: ночные облавы СОФ, аппараты богоборцев на каждом углу, принудительное лечение для тех, у кого сканеры зафиксировали отклонения.

Мы сворачиваем в боковой коридор, который я не заметила бы, если бы не шла за ним. Освещение здесь приглушённое, стены обиты тканью цвета слоновой кости, и шаги тонут в толстом ковре. На стенах — гравюры, старые, в тонких рамках, с изображениями садов и парков, каких в Ведасграде точно нет.

— А Вы сами верите в эту версию? — спрашиваю я. — Что болезнь пришла извне?

Элмис смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде мелькает лёгкая, едва заметная усмешка.

— Моя работа — не ставить под вопрос общепринятую правду, Даряна. Моя работа — смотреть на результаты. А результаты таковы: люди действительно меняются от взаимодействия с теми, кто приходит из-за забора. Они становятся замкнутыми, агрессивными, теряют связь с реальностью. Аппараты СОФ действительно фиксируют у них аномальную активность. Лечение, которое им назначают, — оно помогает. Иногда. Но помогает ли оно потому, что болезнь настоящая, или потому, что лечение просто подавляет любые отклонения, даже здоровые — я не могу сказать с уверенностью. И никто не может. Слишком много переменных, слишком мало данных, — ученый понижает голос, заостряя внимание на моем лице, — слишком много тех, кому выгодно, чтобы мы не задавали лишних вопросов.

Мы поворачиваем за угол, и коридор расширяется. В конце, за стеклянной дверью, я вижу зелень — настоящую, живую, как на острове.

— А какие самые опасные случаи у Вас были в практике? — спрашиваю я. — Самые страшные болезни психики?

Элмис замедляет шаг. Его лицо остаётся спокойным, но я замечаю, что между бровей появляется складка.

— Знаете, самые страшные — это не те, кто бросается на людей с криками. Таких легко заметить, их быстро изолируют. Опасны те, кто остаётся тихим. Кто улыбается, кивает, проходит проверки с зелёным сигналом. А внутри у них уже давно нет ничего, кроме дыры, которая начинает заполнять пространство вокруг.

— И много таких?

Мужчина вздыхает, качая головой.

— Нет. Я стал свидетелем лишь одного, но запомнил его на многие годы Был один мужчина. Инженер, работал в системе водоснабжения. Ответственный, тихий, никогда даже не повышал голоса. Его жена умерла за год до того, как я с ним познакомился. Рак. Быстро, мучительно, оставив после себя двух детей и мужа, который не знал, что делать с горем. Он не пил, не буйствовал, не жаловался. Он просто перестал спать. Не мог заснуть — каждую ночь лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Месяц, два, три.

— И что с ним стало?

— Он начал слышать голоса. Не те, которые приказывают убивать или причинять боль. Голоса, которые говорили ему, что он недостаточно хороший отец, что дети его боятся, что они тайком шепчутся о том, как им было бы лучше без него. Он не проверял эти слова, не искал подтверждений. Он просто принял их как истину, потому что внутри него уже не осталось сил сомневаться.