Лисавета Челищева Рваный ритм

Глава 4

На следующий день я пришла к дяде Пете сразу после пар. В рюкзаке — недописанный конспект по истории театра, в голове — полный кавардак из воспоминаний о вчерашнем кофе, а в груди — дурацкое тепло, которое никак не хотело остывать.

— Петр Сергеич, я хочу есть! — закричала я с порога, плюхаясь на его продавленный диван в углу магазина. — У Вас есть что-нибудь вкусное?

Дядя Петя выглянул из-за стеллажа, где раскладывал какие-то древние книги. Очки съехали на нос, в руках — тряпка для пыли.

— Здрасьте, я ваша тетя, — проворчал он. — В холодильнике пирожки с капустой. Сама будешь разогревать или мне еще и обслугу изображать?

— Сама, сама! — я вскочила и через пару минут вернулась с тарелкой и чайником.

Дядя Петя уже сидел в своем кресле, сложив руки на животе, и смотрел на меня поверх очков с таким видом, будто я шла по минному полю, а он это видел, но предупреждать не спешил.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай давай. А то вижу — распирает тебя.

Я откусила пирожок и, жуя, начала рассказ о вчерашнем:

— Я его встретила! Вчера! В центре, во дворе. Представляете, опять в него врезалась. Ну не специально, честно! Он такой стоит, а я — бац!

Дядя Петя кивнул.

— И что дальше?

— А дальше я его затащила в кофейню. Чисто случайно рядом оказалась. Ну, то есть не случайно, я шла, а он там был. Короче, уговорила.

— Уговорила? — уточнил дядя Петя. — Силой, что ли?

— Да нет, он просто спросил: если выпьет со мной кофе, я отстану? Я сказала, что да. Ну и... мы выпили.

Дядя Петя снял очки и начал их протирать. Это был плохой знак. Когда он был недоволен, он всегда их протирал.

— И как прошло?

— Странно, — призналась я, доедая пирожок. — Он почти не говорил. Сидел в телефоне, отвечал односложно. Я даже имя его не узнала нормально — пришлось хитрить. Написала на стаканчике «Красавчик», а он отказался из него пить.

Дядя Петя крякнул.

— А потом?

— А потом я его спросила, кем он работает. Он сказал — в ночном клубе менеджером. И добавил, что ненавидит клубы. Я спросила зачем тогда работает, а он сказал, что хорошо платят.

Дядя Петя водрузил очки обратно и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Алина, — сказал он с паузой. — А ты не думаешь, что он просто не хочет ни с кем общаться? Ну, бывают такие люди. Им комфортно одним. Им не нужны знакомства, разговоры, кофе с незнакомыми девушками.

Я замерла с пирожком в руке.

— Думаете?

— Я не думаю, я предполагаю, — поправил он. — Ты же сама говоришь: сидел в телефоне, молчал, отвечал сквозь зубы. Это не стеснительность, дорогая. Это позиция.

— Но он согласился пойти со мной! — возразила я.

— Согласился, потому что ты достала его, — дядя Петя усмехнулся, но как-то грустно. — Он же прямо спросил: отстанешь, если выпьем? Значит, для него это был способ от тебя избавиться.

Я смотрела на остатки пирожка и пыталась переварить услышанное.

— Ну и что, — сказала я наконец. — Может, он просто не привык. Может, ему надо время.

— Алина, — голос дяди Пети стал мягче. — Ты слышишь себя? Ты оправдываешь человека, который даже имя свое тебе не сказал. Который сидел в телефоне, пока ты пыталась с ним поговорить. Который даже не поблагодарил за кофе.

— Он поблагодарил! — выпалила я. — То есть... ну, не словами, но он же пришел. Сел. Выпил. Это уже что-то.

Дядя Петя покачал головой.

— Эх, молодежь… Я старый человек. Я много чего в жизни повидал. И знаешь, что я заметил?

— Что?

— Некоторые люди путают хорошее отношение с возможностью завоевать кого-то. Чем хуже к ним относятся, тем больше им хочется доказать, что они достойны любви. Это как игра, в которой нельзя выиграть, но очень хочется продолжать.

Я молчала. В груди защипало, но не от обиды — от того, что его слова попали куда-то глубоко и верно. Туда, куда я сама боялась заглядывать.

— Если мы еще раз пересечемся, — упрямо сказала я, глядя в пол, — я опять его затащу на свидание. Я знаю, что он где-то там ходит. Питер большой, но почему-то мы сталкиваемся снова и снова. Может, это знак?

— А может, просто совпадение, — мягко возразил дядя Петя. — Алина, послушай себя. Ты готова бегать за человеком, который даже не пытается сделать шаг навстречу. Тебе правда нравится, что к тебе так относятся?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня с такой теплотой и тревогой, что у меня сжалось сердце.

— …Я уже не знаю.

Дядя Петя вздохнул. Потом тяжело поднялся с кресла.

— Пойду чайник поставлю. А ты посиди, подумай.

Он ушел в подсобку, а я осталась одна.

За окнами уже темнело. Вечерний Питер зажигал огни — где-то там, за окнами, гуляли люди, спешили по делам, влюблялись, ссорились, мирились. А я сидела в старом книжном магазине и смотрела, как за стеклом медленно тает серый августовский вечер.

Рука сама потянулась к шее. Крестик с изумрудиками — мамин, старый, еще от бабушки — приятно холодил пальцы. Я теребила его, глядя в окно, и улыбалась.

Почему-то внутри было светло. Назло всему. Назло дяде Пете с его правильными словами. Назло здравому смыслу.

Колокольчик над дверью звякнул, и я оторвалась от пейзажа.

Амир стоял на пороге. Конечно. Кто же еще.

Он вошел с таким видом, будто это не книжная лавка на Садовой, а как минимум проход на красную дорожку. Пальто распахнуто, шарф небрежно намотан, волосы слегка влажные после питерского дождя. Красивый, зараза.

Я мысленно закатила глаза. Опять будет играть в заботливого друга и утешать меня.

Он уже заметил меня — куда он денется с его-то внимательностью — и направился прямо к моему дивану. Дядя Петя, сидевший в своем кресле с газетой, поднял на него взгляд поверх очков, хмыкнул и, кажется, даже не подумал отводить глаза. Я знала этот взгляд: дядя Петя не доверял Амиру. И, честно говоря, я его понимала.

— Алинчик, — растянул он губы в улыбке, и ямочки на щеках появились как по расписанию.

— Привет, Амир, — кивнула я, даже не пытаясь изобразить радость. — Какими судьбами здесь? Заблудился по дороге в спортзал?

Он провел рукой по волосам — этот жест я знала наизусть, он делал его всегда, когда готовил очередную комплиментарную атаку.

— Соскучился, — сообщил он, усаживаясь рядом. Диван жалобно скрипнул. — По твоей улыбке.

Я фыркнула с полуулыбкой.

— Не сработало восемь лет назад, не сработает и сейчас.

Амир театрально вздохнул и положил руку на спинку дивана с моей стороны. Ну да, классика. Если бы я была другой, может, и повелась бы. Но я слишком хорошо его знала. И слишком хорошо помнила, чьим лучшим другом он был когда-то.

— Пойдем, поговорим, — он кивнул в сторону читательского уголка, подальше от дяди Пети.

Я покосилась на старика. Тот уже подкатил свое кресло поближе к проходу, откуда открывался отличный обзор на нас. Я подавила улыбку.

— Ладно, — вздохнула я и поднялась.

Мы перешли в угол, где стоял тот самый диван, который дядя Петя купил прошлой весной на какой-то распродаже. Амир сел, я — рядом, стараясь не прислоняться спиной.

— Расслабься, — усмехнулся Амир. — Ты как струна.

— Я расслаблена. Просто не люблю, когда меня загоняют в угол для серьезных разговоров. Это обычно ничем хорошим не заканчивается.

— Красивая и умная, — покачал головой Амир. — Смертельное сочетание.

— Амир, — предупредила я, и он поднял руки в примирительном жесте.

Какое-то время мы сидели молча. Я смотрела в окно, где серый вечер медленно опускался на крыши, а Амир смотрел на меня.

— Как ты? — спросил он наконец. Тихо. Серьезно. Без обычной игривости.

Я отвела глаза. Вопрос повис в воздухе. Как я? Хороший вопрос. Я и сама не знала.

— Нормально, — тихо ответила я, глядя в свои ладони.

— Алин… Ты была там. Ты сидела с ним в машине. Ты видела...

— Я знаю, — резко перебила я. — Я помню.

Амир замолчал. Я знала, что он не отстанет. Он всегда пытался. С того самого дня, как Глеба не стало, он почему-то чувствовал себя обязанным следить за мной. Как будто мог что-то исправить.

— Ты можешь поговорить со мной, — сказал он. — Я не лезу, но если захочешь...

— Не захочу. И не надо на меня так смотреть. Я правда в порядке. Лучше скажи, как ты сам?

Он вздохнул, поняв, что на этот раз я опять не поддамся. И правильно. Никто не узнает. Никогда.

Я слишком хорошо помнила тот вечер. Слишком хорошо помнила Глеба за рулем — уставшего, но улыбающегося. Мы ехали с его дня рождения, я держала в руках охапку пионов, которые он мне подарил «просто так», потому что знал, как я их люблю. А потом... Потом был удар. Скрип тормозов. Мои цветы, вылетевшие в разбитое окно, на мокрый асфальт.

Я не рассказывала этого никому. Врачи пытали меня вопросами, полиция пытала, Амир пытал. Но я молчала. Потому что если бы я рассказала, как все было на самом деле, память о Глебе изменилась бы навсегда.

А я не могла этого допустить.

— Я скучаю по нему, — тихо сказал Амир, вырывая меня из воспоминаний. — Иногда захожу в универ и ловлю себя на мысли, что вот сейчас он выйдет из-за угла, затащит меня в столовку и скажет какую-нибудь херню.

Я невольно улыбнулась. Глеб обожал подкалывать Амира, а тот всегда делал вид, что бесится, хотя на самом деле ему нравилось.

— Помнишь, как он на тебя «лаял» в школе? — спросила я.

Амир рассмеялся.

— Боже, да. Он был единственным, кто мог меня заткнуть одним взглядом.

— Не только тебя, — усмехнулась я. — Помню, в девятом классе ко мне привязались какие-то девицы, сказали, что я уродина. Я чуть не разревелась тогда, а Глеб подошел и посмотрел на них. И они ушли. Никогда больше ко мне не лезли.

— Потому что они знали, что он за свою девушку, если что, в ответку впишется, — покачал головой Амир. — Его все боялись. И уважали.

Я кивнула, глядя в окно. За стеклом моросил дождь — типичный питерский, противный, въедливый. Где-то там, за этими крышами, было то место, где разбилась машина Глеба. Я старалась не ходить туда.

— Твои родители как? — спросил Амир, и я внутренне сжалась.

Вот оно. Вопрос, которого я так боялась. Потому что правду я ему сказать не могла никак. Амир из богатой семьи, его отец — какой-то большой человек в администрации, мать — владелица сети салонов красоты. Если я расскажу им про пьянство отца, про то, как он срывается на мне, когда пьёт, про то, как мама выкидывает мои вещи в окно... Они раздуют скандал. Моего отца могут посадить. А я не хочу этого.

Я же сама во всём виновата.

— У них все хорошо, — ответила я, глядя прямо в глаза Амиру. — Работают, занимаются делами. Все нормально.

Он смотрел на меня пару секунд. Я выдержала его взгляд. Научилась уже врать не моргая.

— Ладно, — сказал он наконец. — Верю.

— А зря, — улыбнулась я, пытаясь разрядить обстановку. — Я вообще-то секретный агент под прикрытием. Собираю компромат на богатеньких мажоров в книжных магазинах.

Амир засмеялся своим богатым смехом. Я тоже улыбнулась.

— Держи, — он полез во внутренний карман пальто и вытащил конверт. — Тут немного. Просто так. На книги или... ну, на что сама захочешь.

Я взяла конверт, не глядя сунула в рюкзак. Амир всегда давал деньги. С тех пор как Глеба не стало, он считал себя обязанным помогать мне. Я не спорила. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, деньги и правда мне были нужны.

— Спасибо, Амир.

— Обращайся, — он встал, поправил пальто. — Я пойду, наверное. Вечером работа.

— В театре?

— Ага. Ненавижу это место, но платят хорошо.

Я усмехнулась. Где-то я уже слышала такое.

— Давай, — кивнула я. — Заходи ещё.

— Зайду, — пообещал Амир и, чмокнув меня в макушку, направился к выходу.

Колокольчик звякнул, и он исчез в вечерней мгле.

Я еще посидела немного, глядя на дождь. Потом встала и пошла к дяде Пете. Он сидел в кресле с таким видом, будто никуда не отлучался, но я знала — он все слышал.

— Ну что, — спросил он, — опять деньги давал?

— Ага.

— И что ты ему сказала про родителей?

Я промолчала.

Дядя Петя вздохнул.

— Алина, дорогая моя. Ты сама-то понимаешь, что с тобой происходит?

— Со мной все хорошо.

— Да не хорошо. Ты врешь всем вокруг и себе в первую очередь. Про родителей врешь. Про Глеба молчишь. А теперь еще и за этим... как его... красавчиком бегаешь, который тебя игнорирует. Ну посмотри ты на ситуацию здраво. Ты вцепилась в этого парня, потому что боишься оставаться одна со своей болью. А он, судя по всему, не горит желанием становиться твоим спасательным кругом.

— Я не вцепилась, — возразила я. — Просто... было интересно. Поиграть в назойливую даму.

Дядя Петя покачал головой, вздохнув.

— Ладно. Делай как знаешь. Но помни: за любовью бегать не надо. Любовь либо приходит сама, либо ее нет.

Я теребила крестик на шее и смотрела в окно. Только дождь. Только вечер. Только мое отражение в темном стекле, которое смотрело на меня и, кажется, совсем меня не знало.

Глава 5

— Думаете, я его ещё когда-нибудь увижу, Петр Сергеевич? — спрашиваю я, облокачиваясь на его стол и гипнотизируя взглядом чашку с остывшим чаем.

Прошло полторы недели. Полторы недели, как я коллекционирую в голове его интонации. Полторы недели, как приказываю себе забыть этого хамоватого типа с его отвратительными манерами и голосом, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Кого? — дядя Петя даже не отрывается от своей газеты. «Вечерний Петербург», криминальная хроника — его любимое чтиво.

— Снежного человека, — говорю я бесцветным голосом. — Спросила, увижу ли я снежного человека.

— А, этого, с широкими плечами? — он хмыкает в усы. — Так он, говорят, в Ленинградской области водится. Под Гатчиной. Тебе туда.

— Забудьте, — я вздыхаю и откидываюсь на спинку скрипучего стула. — Кажется, я окончательно еду крышей.

— Алина, — дядя Петя складывает газету пополам и снимает очки. — Ты с неё съехала примерно в тот момент, когда решила, что парень, который даже имени своего не сказал тебе, — твоя судьба.

— Ура, на этой ноте я и ухожу, — хватаю со стола свою книгу «Психология абьюзивных отношений» — иронично, да?… и направляюсь к выходу.

— Я тоже вообще-то домой собираюсь! — кричит он мне вслед. — Старика подождать не хочешь?

Мы выходим вместе. Я жду, пока он запирает дверь — три оборота ключа, потом проверить ручку, потом ещё один оборот для надёжности, и мы расходимся в разные стороны. Дядя Петя — к метро «Садовая», я — пешком через дворы.

— Где твоя машина? — доносится его голос уже издалека.

— Я пешком! — машу рукой, не оборачиваясь.

— Я же просил так не делать!

— Пока-а-а! — кричу я и ускоряю шаг, представляя, как он качает головой и бормочет что-то про «современную молодёжь».

Просто сегодня утром я проснулась с диким желанием двигаться. Ноги гудели, кровь требовала разгона, и я решила: к чёрту машину. Прогуляюсь. Тем более, Питер в августе — это отдельный вид наркотика. Солнце, блики в каналах, туристы с мороженым и запах кофе из каждой подворотни.

В книжный я так не ходила пешком уже два года. С самой аварии. Только сегодня колено немного заныло. Напомнило о себе.

Дом встречает меня запахом. Знаете, есть такой специфический аромат у квартир, где пьют по-чёрному? Это не просто перегар. Это смесь дешёвого алкоголя, застоявшегося дыма и какой-то безнадёжности. Он въедается в обои, в шторы, в подушку.

Я захожу в гостиную, опустив голову. Краем глаза вижу на журнальном столике початую бутылку водки «Парламент» и гранёный стакан с остатками на дне. Зажимаю покрепче книгу и мысленно рисую картинку: здесь стоит ваза с пионами, на журнальном столике — стопка свежих журналов «Караван историй», в кресле сидит отец с чашкой чая и смотрит новости по НТВ.

Не нужно было останавливаться. Не нужно было закрывать глаза. Но я замерла ровно на минуту, и этой минуты хватило.

Отец резко разворачивает меня к себе. Я даже вскрикнуть не успеваю — только вижу его лицо, искажённое злостью.

— Не надо, — выдавливаю я, пятясь назад. — Отпусти.

Я натыкаюсь на журнальный столик, и бутылка с глухим стуком падает на пол. Разбивается.

Страх — это когда сердце перестаёт биться и превращается в камень где-то в груди. Когда постоянно живешь с этим рваным ритмом внутри.

— Посмотри на меня. На меня я сказал!

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, и в этом взгляде нет ничего, кроме глухой, беспросветной злости. Я замираю, боясь пошевелиться.

— Это ты отняла её у нас, — говорит папа. Тихо. Почти спокойно.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Рыдание, рвущееся наружу, я давлю где-то в груди, и оно оседает там тяжёлым камнем.

— Я знаю.

Неужели он думает, что я сама не помню об этом каждую секунду?

— Ты была последним лицом, которое она видела. — Он смотрит сквозь меня. — И как ты живешь с этим?…

Темнота внутри меня разрастается. Каждое его слово — кирпичом по голове. Тьма уже заполнила лёгкие, желудок, сейчас полезет в горло.

— Поднимайся.

Он хватает меня за руку и тащит в коридор. Но мы проходим мимо моей комнаты. Мимо… Паника накрывает с головой, когда я понимаю, куда мы идём.

— Пожалуйста, пап, — шепчу я. Рыдаю. Молю. — Пожалуйста, не надо.

Он открывает дверь в дальнюю комнату, куда я не заходила два года. Комната моей сестры.

— Ты виновата, что её здесь нет, — его шёпот обжигает ухо перегаром.

— Пожалуйста, пап, выпусти меня. — Я бьюсь в его руках, как птица. — Пожалуйста!

— Думай о том, что ты наделала.

Он отступает к двери. Слышу щелчок замка.

Я вскакиваю, бросаюсь к двери. Дёргаю ручку. Раз. Два. Три. Заперто.

Чувство вины накрывает бетонной плитой. Я сползаю по двери на пол и вою. Вою, уткнувшись лицом в колени, пока голос не садится, а слёзы не кончаются.

Я сижу в комнате сестры. Впервые за два года.

Здесь всё так же, как в тот день. На стенах — её рисунки. Акварельные домики, котики, принцессы в розовых платьях. На полке — детские книжки с закладками. «Волшебник Изумрудного города», «Приключения Незнайки». На комоде — её любимая игрушка, плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она ни за что не хотела выбрасывать. Я сама пришивала это ухо за неделю до того, как всё случилось.

Кристина. Моя маленькая сестренка. Ей было всего семь. Она собиралась пойти в школу, училась читать по слогам, каждое утро бежала ко мне в кровать, чтобы я рассказывала ей сказки перед садиком.

А я уничтожила это. Сама. Своими же руками.

Боже, почему Ты забрал её, а не меня? Я до сих пор жду ответа.

***

Утром меня будит звук возящегося в замке ключа.

Я вздрагиваю и сажусь. В комнате серо, вчерашний вечер кажется страшным сном, пока я не вижу, где нахожусь.

Дверь открывается. Мама. В рабочей форме, с пакетом продуктов.

Трезвая.

— Алина... — её глаза округляются. — Господи, милая!

Она бросает пакет на пол, падает на колени рядом со мной и прижимает к себе. Я рыдаю в её плечо, как маленькая. Она гладит меня по спине, шепчет что-то успокаивающее.