Лисавета Челищева Анатомия Греха

Виолончель и Черная лужа крови

Я заставила себя работать. Монотонная бюрократия должна была заглушить шок. Я пошла пообедать в столовую, где наткнулась на коллегу, который смотрел видео на телефоне.

— О, Ева! Глянь! — Он подсунул мне экран. — Новое интервью с предсказанием на эту неделю.

Там, в клубах искусственного тумана, стоял Марек Ликис — тот самый мистик-шоумен, блондин с вечно томным взглядом.

«Господи, опять эта рожа», — подумала я. Он раздражал меня до зубовного скрежета. Его популярность была прямо пропорциональна моей усталости от этого мира.

Вернувшись в свой кабинет, я открыла поисковик на телефоне. Я не искала вампиров. Я искала именно его. Феликс Кирш.

Я нашла рекламу его знаменитого на весь город бренда.

«Аврора-Эликсир. Презентация синтетических гиллорионовых инъекций для сохранения молодости. Чтобы оставаться вечно юными, женщины высшего света вводят себе этот эликсир. Ваша вечная юность — в одной капле!»

Вечная юность. За деньги. И евгеника. За власть.

Я переключилась на рабочий компьютер. Цифры, отчеты, статистика. Я почувствовала, как усталость наваливается на меня, как бетонная плита.

Прошло несколько часов. Я поймала себя на мысли, что почти десять раз взглянула на часы за это время. Очень хотелось поскорее вернуться домой, в теплую постель.

За моей спиной было огромное окно, выходящее на соседнее здание, такое же серое и монументальное, как Директорат. Я смотрела на отражение своего кабинета в стекле монитора, на мрачное, сливового цвета небо за окном.

И тут, в отражении, я увидела движение.

Сначала я подумала, что это была птица. Но оно было слишком большим, слишком быстрым.

Я устало сфокусировала свой взгляд на этом этом отражении.

С крыши соседнего здания, словно выброшенная кукла, падала фигура.

Я резко подскочила на месте, сердце пропустило удар. Бросившись к окну, я прижалась лбом к холодному стеклу.

Там, внизу, на мокром асфальте, лежало то, что еще минуту назад было человеком.

Я не могла отвести взгляд. Это не было похоже на случайность. Это не было похоже на самоубийство. Это было похоже на то, что кто-то выбросил его.

Это был сон?… Нет. Это точно был какой-то кошмар.

И в этот момент, в моей голове, прозвучал бархатный голос Феликса Кирша:

«Если Вам когда-нибудь понадобятся мои услуги...»

Я поняла, что в этом городе, под этим проклятым Куполом, я только что стала свидетелем чего-то, что Директорат никогда не назовет «несчастным случаем». И что моя жизнь, которую я так старательно держала под контролем, только что сорвалась в бездну.

Я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на то, что еще минуту назад было человеком, а теперь было лишь темным пятном на мокром асфальте вдалеке. Мое шоковое оцепенение длилось, наверное, не больше десяти секунд, но казалось вечностью.

Телефон в руке неожиданно завибрировал, вырывая меня из ступора.

— Ева Климовна! — Голос моей ассистентки дрожал, как струна на морозе. — Ради всего святого, спускайтесь! Быстрее! На улицу!

— Я... видела, Алина. В отражении. Только что.

— Но вы должны это увидеть! Скорее, Ева Климовна!

Я сорвалась с места. Кабинет, коридор, лифт — все слилось в одно размытое пятно. Я бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как адреналин сжигает остатки вчерашнего коньяка и сегодняшнего кофе.

Внутренний двор Директората, обычно стерильный и пустынный, превратился в сцену из фильма боевика. Мигали синие и красные огни полицейских машин, толпились зеваки, а в центре, огороженное лентой, лежало тело, уже накрытое брезентом.

Алина, бледная, с мокрыми от слез глазами, бросилась ко мне. Она что-то тараторила, хватая меня за рукав.

— Я вышла за кофе... вернулась покурить... посмотрела на крышу, а он там стоит! Я сразу в охрану! Они только начали звонить, а он... он спрыгнул! Просто спрыгнул! Они вызвали полицию, медиков, но он мертв, Ева Климовна, точно мертв!

Я попыталась пробиться ближе, но меня остановил высокий, усталый полицейский в форме Директората.

— Ваше имя? Вы свидетель?

— Ева Саар, журналистика, — ответила я, переводя дыхание.

— Она не свидетель, — быстро вмешалась Алина. — Я ей позвонила, потому что... потому что я знала, что она его знает! Того, кто спрыгнул!

Полицейский нахмурился, а я в полном замешательстве посмотрела на свою ассистентку.

— Вы знаете жертву? — спросил меня полицейский.

Алина, не дожидаясь моего ответа, продолжила, ее голос срывался на виск.

— Он работал в «Кофейной Точке» на углу!

Мои ноги подкосились. Работник кофейни?

…Арсений?

Тот, кто ещё вчера в клубе горел желанием «порвать» с нашей дружбой. Тот, кто мечтал о «шансе» и «Вечноцветии».

Он лежал на асфальте, неестественно свернувшись под брезентом. Вокруг его головы расплывалось темное, почти черное пятно.

Я почувствовала, как меня накрывает тошнота. Мой взгляд не мог оторваться от этого проклятого темного пятна.

«Я же говорил, Ев! Это мой шанс! Единственный шанс вырваться из этой нищеты!»

Что он делал на крыше этого здания? Почему он спрыгнул? Или... его сбросили?

Медики, действуя быстро и без эмоций, погрузили тело Арсения на носилки и увезли. Вместе с его телом исчезла и вся моя способность функционировать.

Я ушла. Просто развернулась и ушла, игнорируя напуганные взгляды коллег, шепот Алины, вопросы полицейского. Я не могла оставаться в этом здании, которое теперь казалось мне склепом.

Я взяла отгул на неделю. Сказала, что заболела. Тяжело. Попросила не беспокоить все эти дни.

Следующие три дня я провела в добровольном заточении. Я не отвечала на звонки. Алан, Лиза, даже Захаров — все звонили. Я просто смотрела на экран, где высвечивались их имена, и позволяла звонку оборваться.

Единственным моим собеседником была виолончель. Я ставила на повтор старые, докатастрофные записи. Глубокие, низкие, печальные звуки заполняли квартиру, заглушая тишину и мои собственные мысли. Виолончель плакала за меня.

Я не плакала. Я была пуста. Ни эмоций, ни слез.

На третий вечер я услышала настойчивый стук в дверь.

— Ева?? Открой! Это Лиза! Я знаю, что ты там!

Я колебалась. Но Лиза была не просто другом. Она была частью того мира, где воспоминания об Арсении были живы, наша общая подруга, которая могла разделить со мной эту скорбь.

Выждав минуту, я все-таки открыла. Лиза влетела в квартиру, ее глаза были красными, а макияж размазан. Она обняла меня так крепко, что я почувствовала, как мои ребра хрустят.

И тогда я эмоционально сломалась. Мы стояли посреди гостиной, обнявшись, и плакали. Горько, навзрыд, оплакивая не только Арсения, но и все наши несбывшиеся надежды под Куполом.

Когда мы немного успокоились, Лиза отстранилась.

— Я была сегодня в морге, — тихо сказала она. — И в полиции. Они ведут расследование.

— Что они говорят? — мой голос был чуть хриплым. — Самоубийство?

— Они не знают, Ев. Или не говорят. Но... они очень заинтересованы в его данных. Искали мотив. Долги, ссоры...

— У него не было долгов, — отрезала я. — Только мечта.

Лиза кивнула.

— Я знаю. Но я слышала, как полицейские переговаривались. Они нашли при нем кое-что.

Я напряглась.

— Что?

— Записку.

Внутри меня что-то оборвалось. Там все-таки была записка.

— Что в ней? — прошептала я.

Лиза покачала головой, ее взгляд был полон боли и недоумения.

— Не знаю. Они не говорили об этом. Сказали, что это улика. Но... Ева, я видела его лицо. Он не выглядел как самоубийца. Он выглядел... напуганным.

Я закрыла глаза и долго молчала.

Слезы высохли. Осталась только ледяная, жгучая решимость.

Мне нужно было узнать, что было в той записке. И я узнаю это во что бы то ни стало.

Надлом и Эфирный Клоун

Я стояла над свежей землей. Холодный, мелкий дождь, вечный спутник московских сумерек под Куполом, сеял над кладбищем, превращая гравий в липкую грязь. Арсения похоронили быстро, почти тайно. Директорат не любит огласки, особенно когда речь шла о падении с их крыши.

Лиза тихо плакала рядом, уткнувшись в плечо Алана. Даже он, суровый и крепкий, выглядел сломленным. Его протез, поблескивая от влаги, казался неуместным символом выживания в месте, где жизнь оборвалась так нелепо.

— Пойдем, Ев, — Лиза осторожно коснулась моего локтя. — Поминки. Надо выпить за него.

Я покачала головой.

— Идите. Я побуду ещё здесь.

Они ушли. Их фигуры быстро растворились в тумане, оставив меня наедине с холодной землей и тишиной, которую не нарушал даже шум города.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на грязь, что тут же прилипла к моим брюкам.

— Арс, — прошептала я. — Что ты наделал?

Я провела рукой по комку земли, словно пытаясь коснуться его.

— Ты говорил о шансе. О «Вечноцветии». Ты говорил, что порвешь с нашей дружбой, потому что она тянет тебя вниз… Ты решил, что это единственный выход? Прыжок с крыши? Или тебя… вытолкнули?

Внутри меня, наконец, прорвалась плотина. Не слезы, а слова.

— Ты всегда знал, почему я так ненавижу эту охоту. Почему я так не хотела, чтобы ты шел в Ликвидаторы. Ты всегда знал, Арс…

Я закрыла глаза, и перед моим внутренним взором всплыла картина, которая не отпускала меня с детства.

Мои родители. Они были не просто охотниками. Они были лучшими. Легендами Москвы. Клим и Вера Саар. Они верили, что вампиры — это не чудовища, а болезнь, которую можно и нужно искоренить. Они работали на самый первый, еще подпольный Директорат, до того, как он стал официальной машиной. Они были фанатиками справедливости.

Их не стало, когда мне было десять.

Их убили.

Меня нашли в палисаднике ранним утром. Продрогшую, в сырой, изодранной одежде. Сироту со шрамом на груди.

Я попала в приют. Холодный, казенный дом, где все были одинаково одиноки и одинаково озлоблены.

— И там я встретила тебя, Арс. — заговорила я вслух, обращаясь к земляному бугру. — Ты был самым веселым из всех. Ты умел смеяться над абсурдом. Алан был старше, уже с той своей звериной хваткой. Мы втроем стали неразлучны. Помнишь? Мы были непобедимы. Мы были семьей, которую забрал у нас этот жестокий мир… Знаешь, я никому не рассказывала о смерти моих родителей, Арс. Никогда. Но тебе… тебе я рассказала. В тот вечер, когда ты впервые заговорил о Ликвидаторах. Ты обещал, что не пойдешь по их стопам. Что ты найдешь другой путь.

Я сжала кулаки.

— Что было в той записке, Арс?… Что-то важное? Что-то для меня?

Я подняла голову, глядя на серое небо.

— Я узнаю, Арс. Я обещаю. Я узнаю, что там было. И кто тебя убил. Или кто заставил тебя прыгнуть.

***

Я вернулась в Директорат ближе к обеду. Неделя отгула закончилась. Я не могла позволить себе сидеть дома. Бездействие — это ловушка.

Едва я подошла к главному входу, меня встретил хаос. Дворик, обычно заполненный тихой, бюрократической суетой и курильщиками, бурлил. В центре, у второго входа в здание, где еще недавно лежало тело Арсения, стояли софиты, камеры и толпа людей.

На куртке одного из операторов, я бегло прочитала:

«Тайны Ночи: Расследования Мистиков».

Они здесь. Снимают шоу. Эксплуатируют смерть.

В центре этого цирка, в своем неизменном бордовом плаще, стоял сам Марек Ликис. Он держал в руке трость и драматично жестикулировал ею.

— ...Я чувствую, — вещал он в камеру, его голос был театрально низок, — здесь, в этом месте, где недавно оборвалась молодая жизнь, остался след. След отчаяния. И след чего-то древнего. Чего-то, что не принадлежит нашему миру...

Он закрыл глаза, изображая глубокое сосредоточение, и его блондинистые волосы разметались по плечам.

Я почувствовала, как меня охватывает холодная, чистая ярость. Арсений, мой друг, который мечтал о лучшей жизни, превратился в реквизит для этого эфирного клоуна.

Я попыталась проскользнуть мимо, прижимаясь к стене, но было поздно.

Марек резко распахнул глаза. Его взгляд, обычно томный и рассеянный, на мгновение стал острым, серьезным.

И тут он увидел меня.

— Стоп-стоп, ребята! Снято! — крикнул он, и вся суета тут же замерла.

Он отбросил трость и, игнорируя протестующие возгласы режиссера, бросился ко мне.

— Ева! Неужели это ты???

Я ускорила шаг, не оборачиваясь.

— Не смей, Марек! У меня нет времени на твои шоу!

Он нагнал меня у входа в служебный коридор и, широко раскинув руки, заблокировал проход. Его бордовый плащ, словно крылья, перекрыл мне путь к спасению.

— Куда ты так спешишь, Ев? — Его голос понизился, став естественным, как в старые времена. — После всего, что между нами было, ты не можешь уделить мне даже пару минут?

Я почувствовала, как внутри меня закипает желчь.

— Между нами не было ничего такого, Марек. Была ошибка, которую я исправила много лет назад. И я не собираюсь ее повторять. Убери руки.

Он усмехнулся, и эта усмешка была такой же самодовольной, как и много лет назад.

— О, Ева. Ты все такая же. Огонь. Но ты же знаешь, что огонь притягивает. Я скучал по твоей ярости.

— А я не скучала по твоей фальши. Ты эксплуатируешь смерть. Ты превратил трагедию в цирк. Ты недостоин стоять в этом здании, Марек.

— Я здесь, чтобы пролить свет, — пафосно ответил он. — Я здесь, чтобы раскрыть тайны, которые Директорат прячет под своим мрамором. И кстати, о тайнах... Я слышал, ты дружила с покойным. Это правда? Ты его знала?

— Убирайся, Марек.

Я попыталась обойти его, но он снова перекрыл мне путь.

— Послушай-послушай! Я знаю, что ты здесь делаешь. Ты ищешь правду. Я могу помочь. Мы можем снова работать вместе. Представь: твоя интуиция, мои связи на телевидении... Мы будем непобедимы. Как раньше.

— …Раньше? — Я рассмеялась, и этот смех был полон горечи. — Раньше ты бросил меня ради популярности! Раньше ты предал все, во что мы верили. Ты стал тем, кого мы презирали. Вот, что было раньше.

— Я пробился и стал успешным. А ты застряла в этой своей бюрократической клоаке.

Я оттолкнула его, и на этот раз он не стал сопротивляться.

Я бежала. Бежала от его лжи, от его запаха, от воспоминаний.

Я ворвалась в женскую уборную, ту самую, где недавно столкнулась с Киршем. Заперлась в кабинке и, наконец, позволила себе то, что не могла позволить на кладбище.

Я плакала. Плакала от ярости, от бессилия, от боли.

Марек…

Воспоминания о нем стали дергать меня за нервные нити.

Мы были на втором курсе журфака. Мы были молоды, полны идеалов, верили, что изменим мир. Он был моим первым. Моим всем…

Но однажды он перестал отвечать на звонки. Я искала его. Нашла на студенческой вечеринке, в окружении самых популярных, самых богатых детей города. Они смеялись, пили что-то дорогое.

Я подошла к нему, попросила поговорить наедине.

Он закатил глаза, словно я была самой большой обузой в его жизни.

«Ребята, это просто моя одногруппница», — бросил он своим новым друзьям, даже не представив меня.

Мы отошли в темный угол.

«Я не могу больше так, Ев», — сказал он, и в его глазах не было ни тени сожаления. — «Я больше тебя не люблю. Ты слишком... тяжелая. От тебя слишком много драмы. А мне нужна легкость. Понимаешь?»

Он хлопнул меня по плечу, словно прощаясь со старым приятелем.

В тот момент я вспомнила все, чему меня научили в приюте. Все, что я вынесла из той ночи, когда меня нашли в палисаднике нашего затихшего семейного дома.

Бить надо первой.

Я не думала. Я просто ударила. Кулак, закаленный годами выживания, нашел цель. Хруст был громким и отвратительным.

Марек рухнул, закрыв лицо руками. Кровь хлынула из его носа, окрашивая его дорогую рубашку.

Его новые друзья тут же вызвали охрану и полицию.

Марек не написал на меня заявление. Может, из гордости, может, из-за чувства вины. Он просто исчез из университета. А я перевелась в другой, закончила его с отличием. И больше мы не виделись.

До сегодняшнего дня.

Я вышла из кабинки, умыла лицо холодной водой. Слезы смыли макияж, но не смыли моего настроя на спокойствие.

Марек. Кирш. Записка. Арсений.

Все это точно было как-то связано. Или нет?…

Я посмотрела на свое отражение. Журналист. Сирота. Жертва обстоятельств?

Нет. Просто женщина, которая ищет правду в городе, где правда давно умерла.

***

Я вышла из уборной. Марек остался позади, но его слова, как грязные отпечатки, прилипли к моей коже. Надо было занять себя поскорее работой.

Я вошла в свой кабинет. Никого не было в кабинете помощников. Мой стул стоял не так, как я его оставляла. На столе лежала аккуратная стопка бумаг, которых там не было раньше.

Я даже не успела дойти до стола.

— Ева Климовна Саар. Вы арестованы.

Два охранника Директората, облаченные в черную форму с эмблемой красной совы, материализовались из теней соседнего кабинета. Их лица были каменными, а движения — отработанными.

— Что?… На каком основании?

— На основании ордера Службы Внутреннего Надзора. Просим следовать за нами.

Они не дали мне даже взять сумочку. Меня взяли под руки и повели.

— Я требую объяснений! Я требую адвоката!

— Все объяснения будут даны в надлежащем порядке, гражданка Саар.

Мы вышли в общий коридор. Я чувствовала, как на меня все смотрят. Шепот, который всегда сопровождал мою жизнь в Директорате, стал громче, острее.

Наш путь лежал в соседнее здание Директората, через главный двор. Цирк Марека все еще был там, но теперь он был окружен лентами.

— Ева! Что происходит?! — Марек, увидев меня в сопровождении охраны, бросился вперед. Он был искренен, или, по крайней мере, его актерская игра была безупречна. — Отпустите ее! Куда вы её забираете?!

Охранники не замедлили шага.

— Ева, я помогу! Я использую все свое влияние! — кричал он мне вслед.

Я не обернулась.

— Не утруждайся, Марек, — бросила я через плечо. — Твое влияние здесь стоит не больше, чем твой плащ.

Мы пересекли двор. По иронии судьбы, мы прошли прямо по тому месту, где еще недавно расползалось черное пятно.

Меня привели в соседнее, более старое здание — штаб-квартиру Службы Внутреннего Надзора. Здесь не было мрамора и стекла. Только бетон, сталь и запах страха.

Меня втолкнули в холодную комнату. Стол, два стула. Напротив меня сел человек в форме с погонами, которые я не могла разобрать. Он не представился.

— Гражданка Саар, — заговорил он. — Вы обвиняетесь в Измене Человечеству и Содействии Кровососам через информационные диверсии.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. Это было не просто обвинение. Это был пожизненный приговор.

— Это абсурд! Я заместитель главы пресс-службы Директората! Я создаю информационную политику!

— Именно, — кивнул мужчина, и его глаза презрительно прошлись по моему лицу. — Вы имеете доступ к закрытым сводкам, к данным о передвижении патрулей, к методам охоты. И вы использовали это положение для саботажа.

Он положил на стол мой конфискованный ранее телефон.

— Вот, послушайте.

Включилась запись. Мой голос. Хриплый, пьяный, звучащий из подвала «Красного Тлена».

«...Вампиры — это не какие-то дикие звери. Это разумные существа. С ними можно договориться, можно даже сосуществовать. Но Директорату не нужен мир. Им нужна война...»

Запись оборвалась.

— Это называется Пропаганда "сосуществования", гражданка Саар. Прямое противоречие государственной доктрине.

Он включил следующую запись.

«...Я также помню, что те, кто сейчас охотится на них, — это просто наемники. За деньги они сдадут кого угодно. И если завтра Директорат решит, что ты, Алан, с твоим прошлым труполова, представляешь угрозу, они и тебя сдадут. И крупную поимку за тебя объявят...»

— А это, гражданка Саар, Дискредитация Ликвидаторов. Подрыв доверия к тем, кто призван защищать население. Вы сеете сомнения, вы подрываете Единую Волю.

Я сидела, ошеломленная. Арсений. Зачем? Зачем он записывал меня тогда?

— Это частный разговор! В неформальной обстановке! Вы вырвали слова из контекста! Это была моя личная фрустрация!