Rina Lily Узоры, что переписывают мир

Глава 22. День рождения.

Утро своего восемнадцатого дня рождения Найя встретила у окна, наблюдая, как солнце медленно выползает из-за горизонта, будто не решаясь войти в её день. Небо было бледно-розовым, с тонкими прожилками облаков, и в этом рассвете таяло что-то хрупкое — как первый лёд на луже: красиво, но ненадёжно.

— С днём рождения! — Эмбер ворвалась в комнату, как всегда, без стука, держа в руках нечто дымящееся и пахнущее корицей. — Я испекла!

Найя с сомнением посмотрела на предмет в её руках. Это было… что-то. Сгоревшее с одной стороны, бледное с другой, неровное и явно пытавшееся прикинуться пирогом.

— Ты испекла, — повторила Найя, стараясь, чтобы голос звучал благодарно, а не испуганно.

— Не делай такое лицо! — Эмбер поставила «шедевр» на стол. — Я три раза переделывала. Первый сгорел. Второй… тоже сгорел. Третий — вот. Он почти цел. Я огненный маг, а не повар, но я старалась!

Найя улыбнулась и отломила кусочек. Выпечка оказалась удивительно вкусной: мягкой, сладкой, с корицей и нотками чего-то неуловимого, что упорно напоминало дом.

— Вкусно, — честно призналась она.

— Правда?! — Эмбер просияла, и в этот момент грозная принцесса Игнирры испарилась, оставив лишь девчонку, которая трижды сожгла пирог ради подруги.

Подарки посыпались один за другим. Вика протянула тонкий флакон с жидкостью цвета закатного неба:

— Это зелье ясного сна. Если сны станут слишком… яркими, капля на ночь поможет уснуть без лишних историй. — Она произнесла это с привычной язвительностью, но в глазах мелькнула забота, которую та обычно тщательно скрывала.

Рен вручил небольшой горшочек с незнакомым растением — крошечным, с серебристыми листьями и прозрачным стеблем.

— Лунный плющ, — смущенно пояснил он. — Растёт только там, где сильна магия земли. Я вырастил его сам. Он реагирует на эмоции хозяина: тревожишься — листья сворачиваются, спокоен — раскрываются.

Найя коснулась листвы, и та тут же распахнулась, будто почувствовав её тепло.

— Спасибо, Рен. Это… прекрасно.

Кайэль появился последним. Без подарка. Он просто подошёл, внимательно посмотрел на неё и тихо произнёс:

— С днём рождения, Найя.

В этих трёх словах крылось больше смысла, чем во всех презентах. Он назвал её имя иначе, чем остальные — не «дель Аквалор», не «студентка», не «подруга». Так, словно знал: это имя не настоящее, а подлинное она ещё просто не вспомнила.

В полдень прибыл Леон.

Старший брат ворвался в академию вихрем — красивый, загорелый, с улыбкой, способной осветить целое королевство, если бы у того нашлось настроение радоваться. Он подхватил Найю на руки и закружил, как в детстве.

— Малышка! Тебе восемнадцать! Когда ты успела вырасти?

— Леон, поставь меня! — смеялась она. — Мне восемнадцать, а не пять!

— Для меня ты всегда та девчушка, что бегала за мной по саду с криками: «Леон, подожди!» — он опустил её на пол и протянул свёрток. — Держи. От мамы с папой.

Найя развернула ткань. Внутри лежал серебряный дельфин на тонкой цепочке. Мастерство поражало: каждая чешуйка и изгиб плавника были вырисованы с преданной любовью. На обратной стороне красовалась гравировка: «Найе, с любовью, семья».

— Герб Аквалора, — пояснил Леон. — Мама настаивала, чтобы ты носила его всегда. Что бы ни случилось.

В горле у Найи застрял ком. Она подняла украшение, чтобы надеть, и в тот миг, когда холодный металл коснулся кожи…

Лёгкий укол.

Не боль и не ожог — едва заметный толчок, будто кулон отталкивал нечто чужеродное внутри неё, не желающее чужих касаний. Ощущение двух однополярных магнитов: они не враждуют, но соединиться не могут.

Найя замерла с цепочкой в руках. Странное чувство испарилось мгновенно, оставив лишь прохладу на коже. Обычный серебряный кулон, быстро согревшийся от тепла её тела. Ничего особенного.

«Тебе показалось», — убедила себя она и застегнула замок.

— Красиво, — бросила Эмбер с извечной маской напускного безразличия, за которой прятала сентиментальность. — Тебе идёт.

Леон улыбнулся, но взгляд его задержался на сестре дольше обычного — так смотрят, когда замечают неладное, но боятся озвучить.

Праздник продолжился в саду академии. Пикник, устроенный Эмбер, завершился ожидаемо: она случайно подожгла скатерть, а Вика залила пламя ядовитым зельем, отчего ткань зашипела и приобрела неземной оттенок.

Рен тихо устроился под деревом, наблюдая, как лунный плющ тянет листья вслед за Найей, словно подсолнух за солнцем.

Кайэль стоял в стороне, не вмешиваясь, но и не уходя. Время от времени его взгляд скользил по кулону на шее девушки, и в глубине глаз читалось нечто труднопостижимое — не тревога, не жалость, а глубинное узнавание. Словно он точно знал причину странного отторжения и терпеливо ждал, пока Найя докопается до неё сама.

Маркус прошёл мимо, сухо кивнув в знак поздравления. Но Найя успела заметить, как его цепкий взгляд задержался сначала на кулоне, а затем на её волосах, сиявших сегодня ярче обычного, после чего маг сделал мысленную заметку. Он всегда их делал.

К вечеру, проводив гостей и Леона, устроившегося в гостевом крыле, Найя осталась одна. Перед зеркалом она вновь разглядывала кулон. Серебряный дельфин мерцал в свете лампы, и его крошечные глаза-камни казались пугающе живыми.

Она осторожно коснулась украшения. На сей раз — ни укола, ни толчка. Лишь звенящая тишина. Та самая, что звучала в её снах перед появлением женщины с короной.

«Тебе показалось», — повторила она мантру и легла спать, не снимая цепочки.

В наступившей темноте серебряный дельфин слабо пульсировал. И если бы кто-то мог разглядеть незримые магические потоки, он бы заметил тончайшую нить света, тянущуюся от кулона к прядям Найи — безуспешно пытающуюся соединиться с ними, но звучащую фальшивой нотой в чужом оркестре.

Глава 23. Первый фрагмент.

Сон начался иначе, чем прежние.

Раньше они приходили как тени — бесформенные, тихие, ускользающие, словно вода сквозь пальцы. Найя просыпалась смутно уверенной, что что-то произошло, но не могла удержать ни образа, ни слова, ни даже запаха. Оставалось лишь тяжёлое, давящее чувство камня на груди и одновременно — тоскливое эхо воспоминаний о доме, в котором она никогда не жила.

Этот сон пришёл как удар.

Он не подкрадывался из тумана, не наступал постепенно. Он просто вспыхнул, будто кто-то распахнул дверь в комнату, которую Найя всю жизнь считала пустой, и за порогом открылся целый мир.

Она стояла посреди улицы.

Мостовая под ногами была не каменной и не земляной — прозрачная, гладкая, как застывшая вода, под которой вились тонкие линии света. Живые, пульсирующие, они мерцали, подобно кровеносным сосудам дышащего тела. Найя опустила взгляд: свет менял ритм, то ускоряясь, то замедляясь, создавая ощущение, что сам город дышит под её подошвами.

Она подняла голову.

Город рос вокруг неё во все стороны сразу. Башни взмывали в небо не возведённые трудом строителей, а выращенные самой землей. Их стены из необтёсанного кристалла поднимались естественными слоями и гранями, делая каждый фасад неповторимым. Переливы цвета на них складывались не в случайный узор, а в осмысленный ритм, где каждая нота звучала на своём месте.

Найя знала этот город. Не по книгам — их не существовало. Не по рассказам — его имя вытравили из хроник. Она узнавала его так, как узнают лицо матери, виденное лишь во сне: глубже ума, глубже памяти, за пределами любых названий.

Кристаллия.

Столица павшего королевства, стёртая не только с лица земли, но и из человеческой памяти.

А она стояла в самом её сердце, и город жил.

По улицам шли люди. В их облике угадывалось человеческое сходство — те же пропорции, та же анатомия, — но всё остальное неуловимо отличалось. Их волосы переливались яркими искрами: у одного — сизым и золотом грозового заката, у другой — нежно-розовым цветом яблоневого сада, у третьего — глубоким фиолетовым с серебряными искрами звёздного неба.

Они двигались легко, словно танцуя под недоступную другим музыку. В их шагах сквозила гармония мира, лишённого страха. Они не оглядывались, не спешили и не бросали вокруг настороженных взглядов, привычных Найе по любому уголку Аквалора или Игнирры, где за защитными стенами всегда таилась угроза.

Здесь стены были из чистого кристалла, и за ними не было страха. Люди улыбались не просто губами или глазами — казалось, внутренний свет переполняет их, переливаясь через край, как вода из чаши.

Найя попыталась заговорить, но голос не подчинился. Рот открывался беззвучно, словно сон лишил её права вмешиваться в чужое прошлое. Она протянула руку к стене ближайшей башни, и пальцы прошли сквозь кристалл, как сквозь туман. Она оставалась лишь зрителем в зале без зрителей.

И всё же она чувствовала. Воздух пах талым снегом, первоцветами и серебряным звоном хрустального колокольчика. Глубже угадывался древний, мудрый аромат дождевой земли и камня — запах времени, которое не тратится впустую, а копится, как выдержанное вино.

Улица вывела её на просторную площадь. В центре возвышалось здание, для которого не находилось слов в языках Найи. Храм? Дворец? Тронный зал? Оно росло из земли подобно раскрывающемуся бутону: колонны плавно переходили в своды, а складки кристалла ложились с естественностью дорогой ткани.

Вход не загораживала дверь — в ней не было нужды. Найя шагнула внутрь.

Просторный зал заливало мягкое свечение без видимого источника. Семь кристаллических колонн тянулись к потолку, каждая несла на себе древний символ: волну, пламя, лист, камень, молнию, ветер и седьмой знак — чистый белый свет, в котором соединялись все стихии.

В центре стоял простой трон из прозрачного кристалла. В его лаконичности крылось больше величия, чем в любой показной роскоши: правителю не требовались украшения, чтобы внушать трепет.

На троне сидела женщина.

Найя узнала её раньше, чем разглядела черты. По волосам — сияющим, но густым и ярким. По прямой, лишённой показной гордости осанке человека, привыкшего нести непосильную ношу. По спокойным рукам, лежащим на подлокотниках в готовности подняться в любую минуту.

Женщина медленно повернула голову.

Найя закричала. Беззвучно, всем существом, каждой клеткой памяти, пробудившейся от долгого сна.

С лица на неё смотрела она сама.

Не точное отражение из зеркала, а черты, преломленные тысячелетиями: те же глубокие глаза с лучиками у внешних уголков, те же решительные губы, тот же острый подбородок. Но во взгляде читалась бесконечная тоска и усталость человека, который слишком долго ждал у края бездны.

Женщина смотрела прямо в глаза Найе, и в её взгляде не было удивления — лишь измученное, непогасшее ожидание.

Губы правительницы шевельнулись, и в груди Найи зазвучали слова на незнакомом, но понятном на уровне инстинктов языке:

«Ты пришла. Наконец-то. Я ждала так долго, что ожидание стало воздухом, которым я дышу. Я устала ждать, но не могла остановиться. Ты — единственное, что мне осталось».

Слёзы сами собой покатились по щекам Найи.

«Посмотри на меня. Запомни это лицо. Оно твоё. Когда придёт время, ты взглянешь в зеркало и узнаешь себя. Не по чужим словам — изнутри».

Женщина подняла руку, и в её ладони вспыхнул многоцветный пульсирующий сгусток чистого света. Не оружие, не инструмент — сама суть бытия. Она протянула его вперёд.

Свет коснулся груди Найи и легко прошёл сквозь одежду и рёбра, проникая туда, где годами скрывалась пустота. Там, под снегом забвения, шевельнулось тепло, ожидающее весны.

Женщина улыбнулась, и в этой улыбке слились материнская гордость, океанская грущь и тревога за судьбу той, кому предстоит выживать в чужом, враждебном мире.

«Не бойся. Ты никогда не была одна. Я всегда была в твоей крови, в твоих снах, в сиянии твоих волос — последнем даре, что я могла оставить».

Найя потянулась вперёд, пытаясь коснуться её, но пальцы снова рассекли туман. Фигура на троне, город и свет стали блекнуть, превращаясь в выцветшую фотографию.

Последним, что она увидела в растворяющейся темноте, были её собственные глаза, обещавшие: «Я буду ждать. Возвращайся, когда будешь готова».

Найя резко села на кровати, выдохнув сдавленный крик. Сердце колотилось в винтах и кончиках пальцев. Простыня была влажной от пота, подушка — от слёз.

И её руки светились.

Мягкое сияние исходило из-под кожи запястий, переливаясь всеми оттенками радуги и тем самым неуловимым седьмым цветом, лежащим за пределами земных спектров. Ладони источали тепло и тихий хрустальный звон.

Медленно, будто прощаясь, цвета стали гаснуть один за другим, пока кожа вновь не побледнела в предрассветном сумраке.

Рядом ровно и тихо дышала Эмбер, укутавшись в одеяло с головой. Найя опустила ладони на колени, чувствуя оглушительную тишину в комнате.

На подоконнике в лунном свете топорщился лунный плющ. Все до единого листики растения свернулись в тугие трубочки — верный знак тревоги.

— Я тоже боюсь, — прошептала Найя цветам. — Но пути назад нет.

Этажом выше, в северной башне, Маркус не спал. При свете свечи он выводил в чёрном блокноте: «Дель Аквалор. Ночь после дня рождения. Аномальная вспышка многоцветного света. Длительность — около восьми секунд. Природа неизвестна. Рекомендация: усилить наблюдение, доложить лорду Дрейку».

Захлопнув блокнот, он выглянул в окно. Где-то внизу мигнул и погас последний отблеск чужой тайны. Маркус записал время: 3:47. Что-то пробуждалось от трёхтысячного сна, и опоздать здесь означало погибнуть.

Глава 24. Лекарь и ложь.

Утро встретило Найю серым небом, тяжёлой головой и ощущением, будто сон не ушёл, а спрятался за глазами, выжидая, пока она снова сомкнет веки. Она умывалась долго, словно пыталась смыть не утреннюю сонливость, а то, что оставил ночной кошмар: образы, запахи и слова на чужом языке, которые она почему-то понимала, но не помнила. Ледяная вода приносила лишь минутное облегчение. В зеркале отразилось привычное лицо: бледная кожа, тёмные круги от бессонницы и прядь, мерцающая ровно так же, как всегда — ни ярче, ни тусклее. Обычная Найя. Обычное утро. Ничто не выдавало ночь, которая изменила всё.

«Может, показалось», — подумала она, глядя на свои ладони. Никакого свечения, тепла или звона. Обычные руки с бледной кожей и короткими ногтями. Наверняка просто яркий, реалистичный сон. Мозг обрабатывает информацию, иногда выходя за рамки привычного, отчего иллюзии кажутся явью.

Но она знала, что лжет себе. Знала так же точно, как то, что вода мокрая, а огонь горячий. Свет был настоящим: она видела его отражение в стекле, чувствовала тепло на коже и слышала чистый, тихий звон — музыку без рук и голоса, но полную жизни. Это произошло, и отговорочки вроде «показалось» не отменяли факт.

Однако что с этим делать, Найя не представляла.

За завтраком Эмбер увлеченно щебетала о предстоящей тренировке. Она готовилась сдать «огненный шторм» — сложнейшую технику, требующую одновременного контроля над двенадцатью потоками пламени, — и была настолько поглощена мыслями о стихии, что совершенно не замечала рассеянности подруги. Для Эмбер это было нетипично, но сегодня она сама горела своим делом.

— …и тогда я поняла: стоит повернуться на сорок пять градусов, как шестой и девятый потоки пересекутся, объединившись в один мощный удар! — Эмбер размахивала вилкой, разбрызгивая соус.

— Если ты поджжешь столовую, лечить тебя я не стану, — ловко уклонившись от брызг, заметила сидевшая напротив Вика. — Просто встану рядом и скажу «я же говорила».

— Ты не лечишь, ты травишь, это разные вещи, — парировала Эмбер.

— С точки зрения пациента разница невелика, — невозмутимо отпила чай Вика.

Найя не слышала их перепалки. Перед ней остывала каша, а пальцы бездумно сжимали ложку. Мысли уносились далеко — в кристальный тронный зал, в глаза женщины, которая была и не ею одновременно, к тем странным словам: «Запомни это лицо. Оно — твоё».

Что это значит? Как чужое лицо может принадлежать ей, если женщина жила в несуществующем месте? Или существующем — но лишь во снах, в чужой памяти, поселившейся в её сознании незваным гостем?

И главное: кому довериться? Эмбер отпадала сразу: она подошла слишком близко к черте, за которой начнутся неудобные вопросы. Вика сначала анализирует, а потом действует, причем её выводы могли завести совсем не туда, куда хотелось. Рен был самым надежным, но его молчаливость означала долгое переваривание информации. Кайэль же изрек бы что-то философское о «связи», но что это за связь и с кем?

Найя вновь посмотрела на свои руки. Обычные, тихие, непрозрачные. Но под кожей, стоило прислушаться, таилось едва заметное тепло тлеющего угля.

Ей нужен профессионал. Не друг, а тот, кто разбирается в магии.

Лекарь академии, мастер Олден. Человек, исцелявший магические ожоги и последствия неудачных заклинаний. Если кто-то и мог пролить свет на состояние её рук, то только он.

Кабинет Олдена в восточном крыле был намеренно маленьким — врач считал, что просторные помещения создают барьер между доктором и пациентом. Стены мягкого зеленого оттенка, по мнению лекаря, успокаивали нервы, хотя Вика как-то метко сравнила их цвет с «застарелой рвотой ящерицы». На аккуратных полках стояли баночки с травами и настойками, а воздух пах мятой, ромашкой и неуловимым ароматом… того самого сна. Не запахом, а ощущением сгустившегося пространства.

Мастеру Олдену было около пятидесяти. Сухощавый, невысокий, с добрыми глазами за тонкими стеклами очков, он обладал руками, знавшими о теле больше, чем его владельцы. Длинные пальцы с едва заметными мозолями на подушечках двигались неторопливо — с той размеренностью, которая свидетельствует не о медлительности, а об осознании того, что от спешки зависит жизнь.

Найя постучала.

— Войдите, — отозвался чуть уставший голос человека, который за день наговорился наперед.

Она села на указанный жесткий деревянный стул и замолчала. С чего начать? С рассказа о ночном свечении? Прозвучало бы как бред студентки, перечитавшей запретных фолиантов. Назвать это «странной реакцией на сон»? Слишком расплывчато. Признаться прямо? Страшно, потому что звучит как правда, а правда в этих стенах редко бывает желанной.

Олден не торопил. Он молча сложил руки на столе, ожидая с вниманием, которое одновременно успокаивало и настораживало.

— Что беспокоит? — наконец мягко спросил он.

— Мне… приснился необычный сон, — замялась Найя. — Очень яркий. А когда я проснулась, мне показалось… — она опустила взгляд на колени, — что мои руки светились.

Она ждала скепсиса или вежливой усмешки. Но Олден лишь коротко кивнул:

— Светились? Какого цвета был свет?

— Многоцветный, — ответила она, коснувшись пряди. — Как это.

Долгое изучение пряди выдало в глазах лекаря не удивление или тревогу, а мгновенное, тщательно скрытое узнавание. Три года жизни втайне научили Найю замечать то, что другие пропускают.

— Позвольте осмотреть, — Олден протянул руку. Его ладони пахли мятой и горьковатыми травами. Пальцы скользнули по запястьям, считывая состояние мантийных линий — тончайших проводников магической энергии. Задержавшись на пульсе, лекарь покачал головой:

— Никаких следов активности. Ни остаточного свечения, ни изменений в линиях, ни воспалений. Фон ровный.

Он снял очки, протёр их краем халата — верный признак того, что он обдумывает диагноз.

— Похоже на остаточную магическую реакцию, — вынес вердикт Олден. — Организм реагирует на мощный импульс, прошедший сквозь тело, не оставляя физических следов. Как эхо в пустой комнате. Такое бывает после интенсивных нагрузок или переработки больших объемов информации во сне. Для студентов вашего уровня это норма при переходе на новую ступень.

Каждое его слово было технической правдой из учебников по физиологии магии. Явление реальное и безопасное.

Но Найя слышала паузы между словами. Микроскопические остановки перед ключевыми фразами выдавали человека, который знает больше, чем говорит.

— Это опасно? — прямо спросила она.

— Нет, — лекарь тепло улыбнулся. — Пройдет само. Отдохните, избегайте перегрузок, пейте больше воды. Если повторится — заходите.

Он поднялся, давая понять, что прием окончен. Найя уже взялась за ручку двери, когда он окликнул ее:

— Мисс дель Аквалор.

Она обернулась.

— С прошедшим днем рождения. Вчера вы не зашли, и я не успел поздравить.

Поблагодарив, она вышла в коридор и замерла. Из пустого, казалось бы, кабинета донесся тихий деловой шорох бумаги и скрип пера.

Олден писал.

Прижавшись спиной к стене, Найя прислушалась. Это был не рецепт и не черновик — уверенные, беспрерывные движения выдавали готовое письмо, написанное человеком, точно знающим адресата.

«Не волнуйтесь», — прозвучало в ее памяти. Минуту назад это было утешением, теперь — ложью. Люди, которые советуют не волноваться и тут же пишут отчеты, действуют по инструкции. Докладывают тем, кто приказал следить.

Бесшумно ступая, Найя скрылась за поворотом и затаилась в тени массивной колонны.

Вскоре дверь отворилась. Олден вышел вместе с молодым канцеляристом, протянув ему запечатанный белый конверт с восковой печатью:

— Срочно. Сегодня же.

Лаборант кивнул и быстрыми шагами направился в сторону канцелярии. Когда лекарь скрылся в кабинете, Найя подошла ближе, восстанавливая в памяти увиденное.

Красный воск. Четыре звезды в виде креста и обвивающий их тонкий змей с поднятой головой. Две точки-глаза смотрели прямо из печати.

Она уже видела этот символ два года назад на записке под дверью: «Прекрати копать. Для твоего же блага». Тогда Вика определила бумагу как канцелярскую, принадлежащую Совету Четырёх.

Не академическая волна с дельфинами. Не королевский трезубец. Печать Совета — тайные приказы для тех, кому положено знать.

Лекарь осмотрел её, успокоил и тут же отправил донос. Её случай подтвердился. Нужны действия.

Идя по коридору, Найя держала лицо безупречно спокойным, но внутри все дрожало. Что именно он написал? Давно ли он на связи с Советом? Если её случай первый — значит, ситуация критическая. Если не первый — каждое её посещение фиксировалось годами.

И главный вопрос: чего добивается Совет? Наблюдает или готовится ударить?

Она вспомнила давнюю записку. Кто-то упорно копал вместо неё, передавая данные по цепочке, ведущей к четырехзвездному кресту.

Они знают. Пусть не всё, но достаточно для слежки. А лекарь — просто винтик в их системе.

На занятиях Найя вела себя безупречно. На практике по водной магии она создала стандартный ледяной барьер без единого лишнего узора, но заметила, как за ней наблюдает Маркус — оценивающе и холодно.

После лекции её ждал Рен. Он листал учебник по травологии, но смотрел сквозь страницы.

— Ты бледная. Всё в порядке?

— Не выспалась, — натянуто улыбнулась она.

Рен не стал допытываться, уважая чужие границы, но взгляд его был полон тихой заботы.

— Если захочешь поговорить, я буду в оранжерее до ужина.

Вечером Найя нашла у фонтана Кайэля. Опустив пальцы в воду, он слушал её рассказ — о сне, о сияющих руках, о визите к лекарю и тайном письме Совета.

Выслушав до конца, он произнес лишь одно слово:

— Ждут.

— То есть?

— Они наблюдают. Уничтожили бы сразу, едва вскройся аномалия. Но раз копят информацию — ты им нужна. Живой.

— Зачем?

Кайэль вытащил пальцы из воды, наблюдая за стекающими каплями, в которых едва заметно мерцали цвета пряди Найи:

— Не знаю. Но у них есть план, и ты в нем пока не враг.

Глядя на рябь фонтана, Найя думала о том, что хуже: смерть или использование в чужой игре?

— И запомни, — добавил Кайэль. — Лекарь не единственный. В академии есть и другие «уши». Они не среди студентов или преподавателей — они в самой системе расписаний и распределения комнат. Следят не за людьми, а за потоками. Чуть что — докладывают.

— Откуда ты знаешь?

— Мать учила меня их находить. Они чувствуют нашу кристаллическую магию, как собаки чуют чужой запах.

Мир, казавшийся понятным, рушился на глазах. Доктор оказался осведомителем, стены академии — ловушкой, а за всем стоял Совет Четырёх.

— Что мне делать?

— Пока — ничего, — ответил Кайэль. — Притворись, что всё прошло. Будь обычной студенткой.

— А потом?

— Будем думать. А сейчас иди спать.

— Я боюсь закрывать глаза, — тихо призналась Найя.

— Иди, — в его голосе прорезалась редкая мягкость. — Я буду рядом. За дверью. Если что — услышу.

В комнате Эмбер уже спала. Найя легла в постель и прошептала в темноту:

— Я не перестану искать. Что бы вы ни писали.

И в тишине сознания что-то мягко и тепло отозвалось в ответ. Та самая женщина из сна ждала, когда она будет готова.