Лилия Линберли Леопард

— Я завтра отплыву, — он сел на землю, скрестив руки на коленях, будто вел обычную братскую беседу, — отец сказал, что мне надо знакомиться с моими землями. Сказал, что начнем с Рейльда, помнишь, мы собирались туда? — он усмехнулся. — Мы бы все равно туда не дошли. Но ты не унимался и шел вперед, будто знал, что идешь к смерти.

Его глаза потемнели. Он опустил голову и постарался удержать в груди всхлип. Хватит! Хватит пускать слезы! Хватит траура! Он прошел испытание и стал мужчиной, а мужчины не должны выказывать слабость. Пора, пора менять траур на величие. Пришло его время.

— Я был рожден для того чтобы править, — сказал он дрожащим голосом, будто убеждал сам себя. — Я чувствую это. Ты бы меня понял. Я хочу только добра нашему дому и безопасности. Мне скоро шестнадцать, а это значит, что я должен скорее перенять бразды правления. И взять в жены славную девушку.

От последнего у него перехватило дух — не из страха сковать себя несчастливым браком, а из страха, что вот она — коварная черта взросления. Вот она, настоящая и не обратимая; последствия его победы. Хоррен, наверное, был счастливцем, раз ему не приходится это переживать.

Еще немного побыв с братом, вслушиваясь в игру ветра сквозь скрип покачивающихся деревьев и глухие стуки дятла, скоро он вернулся обратно. А на следующий день уже грузил поклажу на их небольшой торговый корабль, который с наступлением зимы теперь служил ценным звеном в цепи морских путей. Он покидал дом не с горечью, но с глубоким ощущением новой ответственности.

Рудий был большим герцогством, но половину их земель занимали бескрайние леса и небольшие широкие горы, пролегающие у границ с Имитией. Половина графств кучковалась у берегов моря, чтобы иметь неограниченные выходы к их надежному и иногда единственному пропитанию, а другая половина в местах, где были реки или обширные поля для выращивания хоть каких-то зерновых культур — ячменя, вики или ржи. И дорога до соседей занимала не так много времени. Самое ближнее, графство Фрольд, лежало в двух днях пути.

Рейльд был дальше и куда весомее по влиянию, чем все остальные. Как говаривал отец, теперь граф Норхат — старый медведь, просыпающий остаток жизни в своей берлоге, но раньше он стоял бок о бок с принцем Майтусом и давным-давно воевал с пиратами, бороздящими Квиетское море и близлежащие острова в поисках добычи. Норхат не отрекся от клятвы верности своемукоролю и так же как и Фригор не признавал Гетиберта. Чудо, что его вообще оставили в живых, ведь у Салуса не было никаких причин этого делать. Возможно, теперь старик действительно не представлял никакой опасности на военном поприще, когда потерял половину своих людей и ногу. А вот его язык и острый ум Гравису только предстояло испытать.

Волны Квиетского моря били по мощным бокам корабля, раскачивая его из стороны в сторону и намереваясь сбить с курса, но неумолимо несли их вперед. Хмурое темное небо угрожающе клубилось над ними: скоро придет первый осенний шторм. Темно-синие паруса со знаменем Конгелатов пришлось опустить, и Гравис охотно помог команде корабля. И только когда берег пропал с глаз, он смог вздохнуть полной грудью и отрезать в себе тоску по дому, сестре и брату. Он не знал, сколько времени займет у него это важное путешествие, да и не хотел считать дни. Ему нужно было сосредоточиться на своей работе — наблюдении.

Благодаря бурной погоде они добрались до Рейльда чуть больше чем за неделю, тогда как на лошадях это заняло бы вдвое больше времени. Городок был таким же как Акнивис, только поменьше и располагался на двух берегах реки, вытекающей из моря. Каменный замок или Плавник, как его величают, возвышался на скале, черные знамена с акулой бешено метались по стенам от урагана.

Река была достаточно широкой, чтобы вместить в своем русле два ряда кораблей. Сначала они проплыли через одни ворота, потом через другие, и вот их корабль пришвартовался в гавани. Ожидающий экипаж домчал их до крепости. Ром Норхат встречал их со всей семьей и дворовой свитой.

— Добро пожаловать, Фригор, — граф басовито поприветствовал и склонил голову. — Здравствуй, юноша.

Норхат и правда был как медведь — широкий, большой, косолапый из-за отсутствующей ноги, которую заменял деревянный колышек, но улыбка у него была акулья. Хищная, оценивающая, холодная. От нее у Грависа пробежали мурашки, хотя он был одет в теплый полушубок, но он не подал виду и кивнул.

Пока главы семейства обменивались приветствиями, Гравис беглым взглядом рассмотрел семейство Норхатов. У Рома было несколько жен, хоть это и противоречило вере Единому; Гравис бы сказал, что здесь попахивало «отверженными» — кучкой культистов, поклонявшихся второму божьему лику. Рудийцам не запрещалось иметь наложниц, наоборот, чем больше их было, тем сильнее считалось семя мужчины. Но в женах они могли иметь только одну единственную. И детей у Рома было куча — от мала до велика, будто весь замок только в них и был.

Одна из девушек с темно-русыми волосами и веснушками по всему лицу, графская дочь, улыбнулась Гравису. Он кивнул, и чтобы долго не отвлекаться на мелочи, устремил все свое внимание на отца.

Им устроили добротный пир — столько меда Гравис еще никогда не пил. Оказалось, что у Норхатов была своя пасека. Вот еще одно знание, которое ему может пригодиться. Ближе к вечеру, после танцев и музыки, Гравис удалился в свои покои. Ему выделили просторные комнаты, и тут даже был балкон, выходящий на дальнюю часть замка с небольшим прудом, от которого исходил пар. В Морской Твердыне их не было, потому что замок был длинным, а не высоким.

Каждый день отец занимал его делами. Каждый божий день. Гравис должен был обойти город, чтобы он был на слуху у своих подданных, должен был узнавать, как обстоят дела с торговлей. Он впитывал в себя все ценные сведения как мох воду. Здесь Конгелатов уважали и почитали, поэтому у него не возникало с этим проблем. Его тут любили. И ему нравилась эта любовь.

Граф был с ним почтителен и всякий раз за ужином выводил на беседы. Светские ритуалы Гравису были не по душе, поэтому когда он мог, то постоянно сбегал. Но когда его заставали врасплох многочисленные дети Рома — тут уж было никуда не деться. Особенно, если это была Вьюр — та самая девушка, улыбнувшаяся ему в первый день. Она была его ровесницей, а может чуть старше, высокая, длинная как тростинка. И у нее были радостные веснушки — весьма редкая черта в здешних мрачных местах, где почти не было солнца.

Иногда она заставала его в конюшнях, седлающего лошадь на прогулку, или за ужином, когда весь замок собирался в чертоге. Часто болтала обо всем и ни о чем одновременно. Гравис сравнивал ее с Янорой — сестра была молчаливой и говорила только тогда, когда знала о чем, а Вьюр не замолкала ни на один вечер. Он от этого уставал, но не осмеливался сказать об этом вслух. То ли боялся обидеть, то ли надеялся, что болтовня это всего лишь длинная прелюдия к чему-то большему. Просто так она бы к нему не втиралась в доверие, здесь был совершенно другой мотив.

Так прошли две насыщенные и тяжелые недели в Плавнике.

Когда пришло время собираться в дорогу — теперь уже не на корабле, а в экипаже, потому что Дилор был всего лишь в пяти днях пути от Рейльда и располагался выше по течению реки у березовой рощи — Гравис ждал, когда же заявится Вьюр. Ужин давно отгремел ложками и ножами, время близилось ко сну — самый подходящий момент, какой бы он ни был. Небо потемнело быстро, ветер успокоился, как и море, но Гравис прекрасно знал суровую погоду своего дома и ждал на рассвете новую бурю.

К нему скромно постучали; ему даже показалось, что стук ему привиделся. Но когда он повторился, то не было сомнений в том, что к нему пожаловала гостья.

Так и было — на Вьюр была надета теплая накидка, и до того, как она тихо защебетала, улыбаясь во все зубы, Гравис понял, какой вечер его ждет.

— Не хочешь искупаться в наших горячих источниках? Туда сейчас почти никто не ходит, но место отличное, тебе понравится. Я слышала, в Морской Твердыне у вас такой роскоши нет.

Гравис стоял в нерешительности. Впервые он не знал что сказать и как поступить, хотя предполагал, чего ожидать от чрезмерного девичьего внимания. Он никогда его не пугался, в отличие от Хоррена, который смущался компании служанок. Просто он не думал, что это случится так скоро. А может так и было нужно? Мужчина же не только тот, кто прошел испытание, но и тот, кто завоевал женское сердце?

Он взял плащ отороченный мехом и направился следом за убегающей Вьюр, которая весело и энергично вела его прочь из замка. На удивление, снаружи было не морозно, а душно и сыро.

— Это все теплые источники под землей, — пояснила Вьюр, — они никогда не мерзнут и дают тепло всему Плавнику. В этой части замка они скапливаются в прудик, и мы ходим сюда купаться. Тебе понравится! И не бойся, сегодня тут никого не будет.

Она лукаво улыбнулась, взяла его за руку и, ловко отодвигая еще не замерзшие стебли кустов и густой растительности, направилась к горячим источникам. Гравис не успел и глазом моргнуть, как они остановились у рыхлого земляного берега. Деревья, стоящие друг за дружкой, скрывали широкими стволами их силуэты. Светом им служили луна и звезды, свободно светящие благодаря огибающим озеро кронам.

Несмотря на еле уловимый затхлый запах, здесь было довольно уютно — насколько это может быть уютно для пруда. И закрыто. Словно сама природа сделала из этого места убежище для заблудших душ, нуждающихся в утешении.

Лунный свет серебрил длинные волосы Вьюр. У нее был маленький нос и правильные пухлые губы. И глаза цвета меда, светло-светло карие. На своего отца она не была похожа — ни акульим оскалом, ни медвежьей походкой. Может быть потому, что в ней текла незаконная кровь. Вся она истончала ломаную грацию и меж тем холодное спокойствие.

Он понял, что смотрит на нее слишком долго, и поспешно отвел глаза. Но Вьюр это нисколько не оскорбило, больше позабавило. Она тряхнула волосами, избавляя их от кокона капюшона, и скинула с себя накидку, обнажив голое тело. Тонкое, сильное, дышащее жизнью.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, сохраняя привычную улыбку. Ни тени смущения не было в ее лучистых глазах.

Гравис не мог отвести от нее взгляд, когда она, не дожидаясь ответа, опустилась в воду и быстрыми рывками оказалась в сердце пруда. Ему хотелось скинуть с себя мешающие ткани, освободиться от пут и инстинктивно прильнуть к ее телу и жару. Он уже чувствовал себя там, рядом с ней, и уже начал снимать сапоги. Но на полпути помедлил.

Неправильно все это. И место, и время, и обстоятельства. Желание и вожделение сменились на подозрение и отторжение. Улыбка Вьюр, ее внимание и пустой пруд — это все обман. И он был в состоянии понять, к чему это все вело. Вот только зачем он согласился с ней идти?

В глубине души ему хотелось почувствовать это тепло. Не любовь так страсть. Но все это… не то, совершенно не то.

Недолго думая он надел сапоги и бросился бежать обратно к замку. Вьюр кричала ему в спину, но он не слышал и не разбирал. Его гложил стыд за то, что он оставил ее там, но недолго. Эта ночь была слишком длинной для мыслей.

Наутро все вели себя как обычно, только теперь Вьюр отводила глаза и пряталась в тени. Нетрудно было заметить еле скрытое негодование Рома Норхата. Но какие бы игры здесь не затевались, они расстались с Конгелатами на доброй ноте.

Когда их карета отъехала от Плавника и город остался позади, Фригор усмехнулся:

— Ты поступил правильно, сын мой. Не по нашему статусу якшаться с незаконными девками, чьими бы дочерьми они ни были.

— Но Норхаты довольно сильны, — возразил Гравис скорее из любопытства, чем из чувства спора.

— Был бы ты с этой Вьюр или с другой его дочерью, эта партия была бы неплоха, бесспорно. Только Ром подложилтебе дочь, а не предложил. В этом и вся разница. Он хотел удобно пристроиться у подножия моего трона, но не тем способом, который одобряю я. Поэтому мы сделаем вид, что ничего из этого не было и продолжим наши деловые отношения как обычно. А подходящую партию мы тебе еще сыщем, не беспокойся. Я горжусь тем, что ты не поддаешься на мимолетные желания.

Гравис обдумывал слова отца весь путь до Дилора. Понятное дело, теперь он единственный сын могущественной династии, и все графы начнут предлагать ему своих дочерей и сестер. Неужели каждый раз в этом путешествии ему придется сталкиваться со столь обольстительным искушением?

Одно облегчало ему путь — наконец-то он забыл о своей скорби.