Лихи Лапид Чужачки

Она сказала ему, что все это время безвылазно сидит в квартире.

«Хочешь пойти с нами?» – спросил он.

«Да», – сказала она.

И по сей день об этом сожалеет. Это было ее самой большой ошибкой.

«Подмалюйся еще немножко», – сказал Шмуэли. И она не стала перечить. «И не делай глупостей, – прошептал он, – а то еще долго никуда не выберешься».

Старушенция, слава богу, больше не включает яркий свет на лестнице, лишь сияющие лучи утреннего солнца проникают внутрь и теряются в густых, спутанных седых волосах.

– Почему же мне не сказали, что ты приезжаешь, Дана? – Голос мягкий, приятный. – Я ведь так долго тебя ждала!

Нина знает, что должна что-то ответить. Лучше бы взять да сбежать, но усталость берет верх, и она просто стоит, зная, что сейчас ее непременно спросят, почему она босая. Но старушенция ни о чем не спрашивает, только гладит костлявыми пальцами Нинины руки и продолжает бормотать: «Как хорошо, что Дана с нами, Дана здесь, какая радость». Старушка начинает подниматься по ступенькам, а Нина следует за ней. Медленно. Медленнее не бывает. Старушка идет от двери к двери, всматривается, ищет что-то знакомое. Потом еще этаж, и у Нины ощущение, что эти поиски никогда не кончатся, но вот перед ними открытая дверь. Второй этаж, квартира номер пять. Бен-Цион. «Запомни, – говорит себе Нина. – Вызубри».

– Ты устала? – спрашивает с улыбкой эта замечательная старушка, не обращая внимания на то, что она боса и одета в короткое, рваное мини-платье в блестках.

– Ужасно, – говорит Нина, пока они идут по маленькой, забитой мебелью и захламленной квартирке, в которой царит кислый запах плесени и запущенности и которая так и просит открыть окно.

– Вот твоя комнатка, она ждет тебя, моя заинька, – говорит старушка, праздничным жестом открывая дверь ванной, потом смеется и открывает вторую дверь, и мягкий свет заливает сказочную розовую комнату. Кажется, в ней есть все, что могла бы только вообразить маленькая девочка: ангелочки, куклы, занавески с паттерном в виде крошечных фей и даже обои со сверкающими звездами.

– Я сюда ни ногой, – говорит старушка, – с тех пор как вы уехали, я сюда ни ногой. Вот твоя пижамка, – говорит она, доставая из шкафа детские вещички, и, подойдя ближе, обнимает Нину. – Я так долго тебя ждала! Так долго! Я знала, что ты ко мне вернешься. Знала, что ты меня не забудешь.

Старушка размыкает объятия и смотрит на нее, смотрит ей в глаза, и на мгновение выражение ее лица как-то меняется. Нина опускает голову, ждет испуганного возгласа, а старушка глядит на нее чуть по-другому, не так ласково, но потом улыбка возвращается, и она тепло спрашивает:

– Хочешь принять душ? Вижу, перелет у тебя был тяжелый. Иди, прими душ.

Нина идет в ванную и запирает за собой дверь, радуясь возможности хоть немного побыть одной и попробовать подумать, что делать дальше. Все так странно. Сквозь закрытую дверь она слышит, как на кухне старушка готовит кофе под басистый, завлекающий голос радиоведущего. Тихие песни облегчают переход от ночи к утру.

В душевой Нина открывает теплую воду и потом смотрится в зеркало. Она откидывает волосы назад и рассматривает свою опухшую левую щеку; на лбу у нее черно-синяя отметина. Макияж поплыл, на лице – следы потекшей от слез черной туши, а из порванного платья торчит розовый лифчик. Она не понимает, как это старушка словом не обмолвилась, вообще не отреагировала на тот жуткий кошмар, что у нее на лице. Может, именно поэтому на долю секунды в выражении ее лица появилось какое-то отчуждение и испуг. И кто такая, блин, эта самая Дана, которая, видимо, должна приехать?

Нина знает, что сейчас не время анализировать поведение этой странной старухи, ей выпала пара благих часов, и их нужно использовать на то, чтобы немного поспать в этом укрытии. Самое худшее сейчас – бродить по улицам. Она не знает наверняка, ищет он ее или нет. Он или его свора. Ей надо использовать это время для сна, чтобы восстановить силы. Нина едва держится на ногах. Она помнит, как в страхе бежала прошлой ночью и искала любой незапертый вход, чтобы исчезнуть. Она металась от одного здания к другому – все были заперты. И вдруг повезло: этот дом оказался открыт, и в нем – странная старушка, которая в пять, может шесть, утра бродит по лестнице, будто на дворе день. Выбрасывает мусор, подбирает газету… и ее – человеческое отребье – тоже подбирает, ведет к себе в квартиру. Большинство людей в лучшем случае отвернулись бы и пошли дальше, а в худшем – выгнали бы метлой или вызвали полицию. Но эта старушенция глядит на нее, игнорируя синяки на ее лице, отводит Нину в розовую комнату и называет Даночкой. Будто они знакомы.

У Нины много вопросов, но они подождут. Сейчас ей просто нужно принять горячий душ и поспать. Она начинает стаскивать с себя платье – и в нос сразу ударяет отвратительная смесь запахов: сигаретный дым, въевшийся в волосы; резкий афтершейв, смешанный с тяжелым запахом мужского пота; и приторные духи, которыми она тогда щедро побрызгалась в той квартире, тщетно пытаясь заглушить запах собственного страха.

От воспоминаний о том жутком вечере ее чуть не вырвало.

«Идиотка, вот кто я такая», – подумала она и, как в приступе безумия, сорвала с себя ошметки этого платья и включила горячую воду. Зеркало тут же затуманилось от пара, помешав ей на себя смотреть. На себя избитую, измазанную, жалкую.

Вода смыла с ее тела ту ночь – и ночи до нее, и те две недели, что вскружили ей голову, взбаламутили, вырвали из дома, оторвали от мамы, от всего знакомого, а потом швырнули на порог этой старухи – то ли приятной, то ли не очень, – в душную тель-авивскую квартиренку, забитую всевозможными записками. Кучей записок: больших и маленьких, приклеенных, приколотых булавками, разбросанных повсюду.

Завтра она их прочтет. После того, как малость поспит. Интересно, что на них? Утешительная вода окутывает ее, как теплое и большое одеяло. Щека от соприкосновения с водой болит, но остальное тело ей благодарно. Нина заворачивается в мягкое полотенце и идет в другую комнату, подходит к шкафу, а там – стопки розовых зимних и летних пижам с сердечками и мишками, в полоску и с цветочками, разных размеров, на всех еще сохранившиеся ценники, и все для нее слишком малы. Этакая дикая лавчонка, торгующая пижамками для маленьких девочек.

Она втискивается в одежку, сшитую, вероятно, для девчонки лет двенадцати, но мягкая ткань хорошо растягивается и приятна на ощупь, да и ничего другого у нее нет. Нина присаживается на край мягкой кровати, когда слышит стук в дверь и старушенция с другой стороны нерешительно спрашивает:

– Все в порядке, Дана?

Нина молчит, она так устала и растеряна. Только бы старушенция сейчас ее не прогнала, только бы не это, она хочет одного: положить голову на подушку и забраться под одеяло, дать немного отдыха своему ноющему телу, тогда, может, она поймет, что делать дальше. Она готова заплакать. Вот опять.

– Are you okay?[4] – спрашивает старушка.

– Да, – отвечает Нина.

– Что?

– I’m okay[5].

«Наверное, стоит чуток подыграть», – думает она. Ей нужно хвататься за любой спасательный круг, за все, что поможет продержаться здесь еще хотя бы день или два, пока отек не спадет и лицо не станет нормальным.

– Чудесно, – говорит старушенция.

Нина протягивает руку и выключает свет, темнота вернее. Безопаснее. Она ложится в постель, ощущение одеяла, которым она укутана, такое приятное, а мягкий матрас будто притягивает ее к себе. Ей спокойно и даже уютно.

– Спокойной ночи, – говорит ей старушка, которая вместе с ней подошла к кровати. – Good night![6]

– Good night! – отвечает Нина и чувствует, как на ее плечо легли старушечьи руки. Вообще-то она не любит, когда ее трогают, она не из тех девчонок, которым нравится держаться за руки, хихикать и обжиматься, но что-то в этом прикосновении напоминает ей ее бабушку, по которой она так скучает, бабушку, которая даже не успела хоть чуть-чуть выучить иврит. И вот сейчас она, чистенькая, лежит в сумеречной комнате, в которую сквозь ставни и приоткрытую дверь грозится пробиться солнечный свет, лежит в постели с чистыми белыми простынями, и две незнакомые руки держат ее с бабушкиным теплом и любовью, и после моря одиночества, в котором она чуть не утонула за эти две бурные недели, ей вдруг на мгновение до боли хочется, чтобы ее обняли. И хотя ей не хочется плакать, слезы стекают и тут же впитываются в подушку.

И Нина засыпает.

Кармела выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, внутри просыпаются почти забытые чувства. Она так долго ждала этого приезда, а у Итамара всякий раз возникала очередная отговорка. Сначала из-за того, что Дана слишком мала и перелет чересчур тяжел, а потом она стала слишком взрослая и в школе важные экзамены, а в середине учебного года, когда он приезжает на поминальную службу, ей нельзя пропускать занятия, а в каникулы она едет с подружками в летний лагерь и у него на работе полный аврал, и каждый раз надежда на то, что она все-таки с ним приедет, рушится безнадежно. В те дни, когда все еще было ясно и понятно, она признавалась себе, что не знает, чего ждать раньше: приезда ли Даны или того, что ей уже станет все равно. «Итамарик, милый, – сказала она ему во время их последнего разговора, – если она не приедет с тобой, так, может, сумеет приехать летом одна. Я за все заплачу. Не волнуйся».

«Попросить Итамара, чтобы позволил Дане самостоятельно приехать!!!» – было написано на нескольких разбросанных по всему дому записках. Записках, которые валялись почти повсюду, особенно возле телефона, а также рядом с выключенным компьютером и возле ее кровати.

Когда она сказала это в первый раз, он разозлился на то, что она говорит о деньгах.

«Мама, – сказал он ей, – не в деньгах дело».

«Но я откладывала, – объяснила она, – и Ицик тоже откладывал, деньги есть. С этим все в порядке».

Итамар вспомнил, как его в детстве мучил страх перед этим днем, пятнадцатым числом каждого месяца, когда родители, Ицик и Кармела, начинали нервничать. По вечерам Ицик выводил линейкой столбцы на листе бумаги и сидел со счетами, квитанциями и корешками чеков и стучал по клавишам калькулятора. И какая напряженная тишина стояла в доме – ни телевизора, ни радио. И как она хранила молчание, просто сидела и ждала окончательного решения, итогов подсчета, узнать, удачным ли выдался месяц или нет. И сколько налогов с продаж придется заплатить. И предстоит ли им экономить или праздновать. Ицик внезапно кричал: «Кармела!», и уже по тону его голоса она знала. И он, Итамар, еще будучи ребенком, тоже знал. И уже тогда он сказал себе, что обязан добиться успеха. Обязан. Не сидеть каждый месяц с этой тревогой в душе.

«Этим летом мне, да и всем нам, будет сложно приехать на каникулы», – сказал он своей матери в том году, а потом и в следующем. В том году он объяснил, что это последние дни перед слиянием, а в следующем году – что слияние в процессе и он должен присутствовать для передачи всех оперативных данных, и он говорил и растолковывал всякие слова по поводу продукции и управления, того, чего Кармела не понимала, и он знал, что она не понимает, и чем дольше она молчала, тем дольше он говорил и говорил, и она чувствовала, как из нее выходит воздух.

Кармела целый год ждала лета, все остальные ненужные месяцы ее жизни незаметно улетали и убегали в ожидании того, что они приедут ее навестить. И снова они разочаровали ее, и в этом году тоже. Он и его жена-кибуцница, чей диктат над Итамаром Кармеле с самого начала не нравился. Она ему это и сказала, когда они с Наамой поссорились и расстались почти на две недели, и он пытался взять себя в руки, но в конце концов сдался и поехал к ней в кибуц с цветами и кольцом, которое они с Ициком купили за кучу денег у Караши. Когда Кармела услышала про это кольцо, она обеспокоенно спросила Ицика, что случится, если Наама откажет, что они будут делать с таким дорогущим кольцом, и Ицик рассмеялся и сказал, что ради гарантии чек он Караши выдал, но они договорились, что вкладывать его не будет и, только если все получится, Ицик принесет ему наличные и получит скидку. Ей не нравилось, что Ицик всегда пытался немножко подловчить с подоходным налогом. Там сто шекелей, которые он не пробил на кассовом аппарате, здесь скидка при оплате наличными. Она столько ночей не спала из-за этих его дурацких выходок. Боялась, что уличат. И они всякий раз из-за этого ссорились. А тут пожалуйста, даже и великий Караши такое выделывает.

Но это было так давно. И тогда она решила принять Нааму как можно лучше, как дочь, которой у нее не было. Потом это уже не имело значения, потому что они родили на свет Дану. Малышка Дана, это маленькое чудо, это создание, которое наполнило ее сердце светом, с первой минуты, как родилась и сделала ее бабушкой, так ее пленила, что это удивило ее саму. Возникла связь, о которой она никогда не мечтала. То же случилось и с Ициком.

В то время они жили неподалеку, и Кармела была счастлива приходить каждый день – помогать, быть рядом, когда кибуцница не справлялась и в отчаянии протягивала ей этот орущий субъект, а в руках Кармелы этот субъект успокаивался, улыбался, становился ее Даной. Которая утихала и засыпала. С мальчиками такого наслаждения, такого умиротворения она никогда не испытывала, думалось ей. Она и сама в свое время была матерью беспокойной и тревожной. И рядом с ней тоже не было матери, что могла бы помочь. Теперь все было по-другому. Она была умиротворенной, все шло как от Бога. Или, может, это было из-за Даны, которая оказалась самым милым существом, какое она когда-либо видела, а это потому, что на сей раз она бабушка, а не мать.

И тут Итамар сказал, что они ненадолго уедут. Это случилось после того, как в газете появилась его фотография с друзьями и Ицик рассмеялся и сказал: «Кто бы мог подумать, что эти гопники и правда на такое способны!» Ибо кто бы поверил, что пацаны в шортах-бермудах и вьетнамках продают свою компанию этой крупной корпорации с латинскими инициалами вместо названия.

Итамар объяснил, что он там проведет инструктаж касаемо проекта и выпускаемой продукции и что это также прекрасная, великолепная возможность, от которой стыдно отказаться. Немного Америки не повредит. «Еще один тренаж, максимум на год, чтобы изучить и познать», – сказал он, сидя напротив Кармелы и Ицика, и объяснил им, что за границей не учился, а сегодня, если ты хочешь добиться успеха в мире высоких технологий, тебе нужен опыт работы в крупной международной компании, предпочтительно в Америке, и другой такой возможности у него не будет. Нечасто получаешь подобное предложение вместе с разрешением на работу. И Дана еще маленькая, а Наама не нашла работу, так почему бы и нет?

Они смотрели на него грустными глазами, а он старался этого не замечать. «Всего год», – все повторял он. И тогда он и правда верил, что это всего лишь на год. Хотя знал, что переезжать всего на год – безумие, отказаться был не готов. Итамару было любопытно посмотреть, как все устроено в большом мире, проверить, как он будет держаться на поле для крупных игроков.

Сначала планировалось, что он поедет один на несколько месяцев. «Это ненадолго, – сказал он Нааме в разговоре, который обдумывал целую неделю. – Буду навещать тебя каждый месяц». Она посмотрела на него как на чокнутого. В офисе, когда они обсуждали это с партнерами, все звучало логично, а сейчас, когда он разговаривал с ней, а Дана, сидя на коврике, играла со своим кукольным домиком, это и правда казалось не очень. И глупо. «Какого черта тебе ехать одному?» – спросила Наама по-английски, чтобы Дана не поняла. С чего бы ей оставаться здесь с дочкой – она тоже поедет, даже если билет придется оплатить из собственного кармана. Слова, впрочем, пустые: банковский счет у них был общий. Он-то знал – дело не только в этом. Ее бизнес рушился, и это стало удобным поводом все закончить. Постепенно он понял: она всегда ищет причину двинуться дальше. К чему-то новому, к кому-то другому. Поговорит, порассуждает, помечтает, но в жизнь ничего толком не воплотит. Наама сказала, что вернется к разработке интернет-сайтов, чем можно заниматься в любой точке мира.

На следующий день он сказал своим партнерам, что Наама и дочка едут с ним. Они удивились и попытались объяснить ему, что компания сейчас не может оплачивать содержание семьи, что неясно, состоится ли сделка на самом деле, и это слишком серьезные расходы. А больше всех разозлился Ханох. Он тоже хотел поехать, но свою кандидатуру не выдвинул, потому что дети маленькие и к тому же ясно, что отправляют только одного человека. Не всю семью. Итамар, конечно, подходил больше всех: у него превосходный английский и он умеет разговаривать с людьми, а Ханох – простой технарь. Но сейчас он злился на себя за то, что этот случай упустил.

Итамар заметил, что они занервничали, и спокойно сказал, что не стоит волноваться: билет для Наамы он оплатит сам. Он уверен – все устроится. Американская компания их примет, возьмет к себе, и все расходы окупятся. Он не позволит упустить такой шанс. «Мы над этими грошами потом посмеемся», – сказал он им.

И они начали собирать вещи. Не как пара ребят, отправляющихся в путешествие после армии, а как те, что переезжают навсегда, даже арендовали кладовку для своих вещей, пусть Кармела и предложила оставить все у нее.

Маленькая Дана бродила между ящиками и повторяла слово «Америка», и Кармела сказала: «Может, останешься со мной?», и Дана засмеялась, милая Дана с этими ее круглыми щечками и волосками, которые падают на глаза, и Кармела вся растаяла от того, как она откинула их жестом маленькой леди, будто кто-то научил ее этим женским хитростям. Она вспомнила документальный фильм с Симоной де Бовуар, которая сказала, что женщиной не рождаются, женщиной становятся, а вот эта малышка еще какой женщиной родилась, да и стала ею слишком быстро. Возможно, эта де Бовуар неправа.

«Кого ты больше всех любишь?» – спрашивала она у нее, и Дана подходила и сворачивалась клубочком в ее объятиях. «Ай лав бабу-у-улю». Кармела обнимала ее, не в силах поверить, что это происходит с ней, что они уезжают. Что у нее отбирают таблетку счастья. Она умоляла Ицика попросить его, попросить Итамара остаться, потому что без них она не выживет. И Ицик удивился, почему именно его она об этом просит. Ведь все эти годы тот был ее ребенком, ее Итамариком, которого она баловала. Он всегда говорил ей, что она слишком его балует. И вот вам результат. Он хотел ей это сказать, но знал, что это ее сломает. И потому промолчал.

– Ты Итамару никогда не указываешь, что делать, – сказала она. – Поэтому, если скажешь ты, они поймут, что это не годится. Поймут, что так не поступают и не бросают двух стариков на произвол судьбы.

Ицик сказал ей, что дети живут не ради своих родителей, это так не работает. У детей своя жизнь, и они должны делать то, что нужно им.

– Они уезжают всего на год, – сказал он. – И ты же не хочешь, чтобы Итамар потом попрекал тебя за то, что ты не поддержала его всей душой. Разве это не было бы обидно? – спросил он и обнял ее. – Ты дала ему все, так не останавливай его сейчас. Позволь ему сделать то, что ему хочется. Думай только о нем.

У Кармелы свело все тело, а он медленно гладил ее, пока она не расслабилась. Но в сердце сидела мучительная тоска, которая ее душила.

– И разве не жаль, что эта девчушка будет не со мной? – спросила она его.

Как долго она ждала девчушку! Все эти выкидыши, что были до Ури, а потом между Ури и Итамаром, и каждый раз она надеялась, что на сей раз родится доченька. Что у нее будет своя доченька. Что она будет шить для нее наряды и будет ей подругой.

– У тебя все еще есть я, о котором нужно заботиться, – сказал Ицик, улыбаясь своей широкой улыбкой. Тогда он еще не знал, что скоро уже будет не до смеха и что с того дня ему так редко будет выпадать шанс посмеяться.

Итамар, Наама и Дана уехали, и на дом опустилась тягостная тишина. Особенно заметна она была во время пятничных ужинов, когда они сидели одни и шумели только ножи да вилки.

С тех пор на серванте стояли две фотографии. Ури в военной форме и Итамара с Наамой и Даной в Америке. Потом Итамар подарил ей фотографию их всех, с обрезания Ариэля. Так что теперь их было три.

«А обо мне? Кто подумает обо мне?» – хотелось ей тогда сказать Ицику, а позже она пробормотала то же самое той ночью, когда он так и не проснулся. Ицика у нее больше не было, и она гладила его безжизненную руку. Итамар позвонил сообщить, что он в пути, и к тому времени, как он приехал, уже назначили дату похорон, никто не знал, кто эту дату назначил, но были указаны время и место, а также было уведомление о смерти. К счастью, Итамар прибыл вовремя. И, стоя у свежей могилы, Кармела хотела спросить Ицика: «А как насчет того, что хорошо для меня?» И потом она выкрикивала эти слова из ночи в ночь. В одиночестве. Может быть, беззвучно, но так, что разбивалось сердце. «А как насчет того, что хорошо для меня?»

– Жаль, что вы арендовали кладовку. Нет, серьезно. Это абсолютно нормально – оставить коробки у нас, – сказала ему тогда Кармела, стоя среди их упакованных вещей. – Поезжайте, посмотрите, что это за место, и если оно действительно стоящее, так мы вам перешлем или сами приедете забрать. Сперва проверьте.

Он, ее милый Итамар, взглянул на нее своими медвяными глазами, перестал паковать вещи и сказал Дане: «Гоу ту мама», потому что они начали приучать ее к английскому, и, сев рядом с матерью, взял ее за руку, посмотрел на ее красивое лицо и в глаза, которые всю жизнь следили за ним, куда бы он ни пошел. Итамар столько раз чувствовал на себе этот взгляд, знал, что она рядом. Когда он целовался на скамейке, когда забивал гол, она была там, за забором, смотрела на него из окна квартиры, она, его мама. Однажды Дорон из восьмого класса над ним посмеялся, посмеялся над ней, когда увидел ее за кустом, и Итамар избил его до полусмерти. В кабинете директора его спросили, что случилось. «Такой хороший мальчик, никогда никого пальцем не тронул, что же Дорон тебе сделал? Что?» Его спрашивали и учитель, и директор, и родители, но он не ответил. Не открыл рта.

«У меня единственный ребенок!» – услышал он тогда ее плач и теперь помнил, как не понимал, что на самом деле это значит, думал только о том, как здорово, что это случилось после его бар-мицвы, а то они бы точно ее отменили. Потом он уже понял и всегда испытывал чувство вины за то, что думал про свою бар-мицву.

И с тех пор эти дни между Песахом и Днем памяти стали в их доме порой траура. Казалось, что от повисшего в воздухе напряжения в оглушительной тишине этой квартиры все стаканы вот-вот разлетятся вдребезги. И он уходил в себя, уже не в состоянии впитывать их боль, не в силах снова выслушивать слова: «Будь сильным ради них», которые люди произносили во время шивы[7] и снова и снова повторяли в каждую годовщину смерти, – ведь ему едва удавалось быть сильным для себя самого. «Единственный ребенок!» – плакала она Ицику каждый раз, когда Итамар ее беспокоил, слишком поздно возвращался домой или уехал на свой первый призыв в армию. Плакала и говорила: «А если с ним что-то случится? Если с ним что-то случится, я умру, клянусь тебе, тут же умру».

– Послушай, мам, – сказал он, обнимая ее и успокаивая. – Мы уезжаем максимум на год и вернемся. Вся моя жизнь здесь: ты, и папа, и наш бизнес, который навсегда останется здесь. Крайне важно, чтобы эта сделка прошла без сучка и задоринки. Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех на свете, но это я обязан провернуть сам.

Точно как когда-то ему приспичило служить на военной базе, что далеко от дома. Раз на боевые части она разрешения не дала, он выбрал нечто очень пыльное и сильно удаленное. Он приходил домой раз в две недели, грязный и обожженный солнцем, почти ничего не рассказывал, обнимал свою худенькую маму, подбрасывал ее в воздух и поедал все, что она для него наготовила. А иногда приходили его друзья, и они тоже ели и смеялись, и дальше он где-то шлялся, а потом спал до полудня.

– Мама, – говорил он на том конце провода, когда она молчала, – ты здесь?

– Да, – отвечала она. Она всегда здесь, рядом. Всегда. На том конце провода, ожидающая, присутствующая, тихая. Она была рядом, когда Итамар сообщил ей, что они решили продлить свое пребывание в Америке. Она была рядом, когда шива закончилась и он поспешил обратно в Америку. Она была рядом, когда сын сказал, что этим летом ему нужно поработать и потому в этом году они не приедут, но ведь ничего страшного, правда? Потому что он был с ней совсем недавно, в День памяти. «Но это было без Даны», – сказала Кармела, и он ответил, что как-нибудь в этом году ее привезет. И она была рядом, когда он пообещал, что они приедут в следующем году. Она столько раз говорила себе, что, наверно, должна была на него накричать и сказать: «Нет!», но не кричала. Может, стоило не отвечать на телефонные звонки. Но Кармела отвечала. И снова говорила, что все нормально. Снова и снова молчала и была рядом. А теперь у нее в голове все смешалось, и она не знает, сколько лет прошло в молчании, но точно знает, что в прошлый День памяти он не приехал.