LIANNA LEE Кромешный Рай

Пролог

Задумывались ли вы когда-нибудь, за кем из двоих последуете? Нет, я не про выбор спутника жизни или привычный маршрут до работы. Я про решение куда глубже. Если прямо сейчас перед вами появятся двое и предложат сделку, кого вы выберете? Тот, что справа, будет пахнуть свежестью и рассуждать о вечном с безупречно правильной моралью. А тот, что слева — колко дразнить, нашёптывать о выгоде, прикрываясь заботой о вас самих. Чей голоспокажется громче? А главное — заметите ли вы разницу?

Или, быть может, для вас это лишь метафора? Тогда я могу вас обрадовать. В жизни всё куда прозаичнее. Никто не стоит на пороге с пылающим мечом или вилами наперевес. Они являются беззвучно. Один настигает вас, пока вы тонете в бумагах, и шепчет о смирении, о том, что равновесие мира превыше всего, — и висок простреливает болью, потому что терпеть уже невмоготу. Другой садится на краешек скамьи, убеждая, что главное — жить для себя, наплевать на чужие ожидания, — и к горлу подкатывает тошнота от собственного бессилия, ведь доказать близким, на что ты способен, так и не удалось.

Как бы мне хотелось сейчас всё переиграть: собрать остатки воли, подняться и отправить этих двоих обратно — к Богу и Дьяволу, к их бесконечным счетам и небесным канцеляриям. Сказать им, что я — не поле брани, не трофей и не разменная монета в их вечной войне. Мой выбор — только моя прерогатива, и они не вправе делить мою душу. Жаль, этому не суждено сбыться, ведь я...

Глава 1

Камень ступеней былхолодным, даже сквозь тонкую подошву его обуви. Аарин спускался медленно, будтопротивясь самой гравитации, каждый шаг отдавался тяжким эхом в пустотесобственного сознания. Он был погружён в себя, в тот глухой туман, чтосгустился в груди ледяным комом. После сотен процессов очищения он ужесовершенно не напрягался от вида глаз, наполненных светом, но в этот раз всёиначе — на площадь поведут его мать.

Она не была идеальнымангелом — женщина часто могла пропустить вечернюю молитву; не была любящейматерью в том сладком, удушающем смысле, что описан в священных текстах; и ужточно не примерной женой: её смех был слишком громким, а взгляд на другихсерафимов — слишком дерзким. Однако Аарин привык к ней. В конце концов, именноэта женщина подарила ему право на жизнь, и он всегда будет обязан ей.

Он хотел бы сказатьматери спасибо за все пирожные с вишнёвым вареньем, которые так любил Аарин; заидеально выглаженную одежду, что носил парень, — ведь, увидев хотя бы однустрелку, он ни за что бы не вышел на улицу; за каждый их совместный книжныйвечер, где они повторяли все молитвы в сотый раз, пока совсем ещё юный ангел незапомнил их все; но больше всего — за те тихие вечера, когда она, отложив всторону свои трактаты по душевному устройству, учила его не молитвам, апониманию.

«Слова, сынок, — этолишь верхушка всего, — говорила она, и в её глазах светилась не учёнаясерьёзность, а живая, тёплая мудрость. — Настоящая буря всегда скрыта подводой, в тишине. Если хочешь помочь душе, научись слушать не то, что она кричит,а то, о чём молчит».

Мать Аарина былаединственным ангелом во всём Раю, кто имел звание Душеведца. И пока другиесудили о чистоте помыслов по словам, она видела музыку в паузах между ними.

Он хотел бы сказать ейспасибо просто за то, что эта женщина время от времени им интересовалась. Ксожалению, сейчас этого сделать уже невозможно.

Аарин — тот ангел,который донёс на собственную мать.

Привычная мысль оправильности поступков вонзилась в сознание. В ней не было раскаяния, лишьчувство выполненного долга, которое обжигало сильнее любого греха. Сотнипроцессов очищения не подготовили его к этому дню, ведь сегодня на площадибудет она — Верона.

Процесс должен былначаться через час на Небесной площади, но ангел туда не спешил. Он зашёл всвою комнату, где воздух был стерильно чист, остановился напротив высокогозеркала в позолоченной раме и замер. В отражении на него смотрел юноша сослишком правильными, почти высеченными из мрамора чертами и белоснежнымиволосами. Лицо — бледный овал, лишённый и солнечного загара, и румянца живыхэмоций. Прямой нос, тонкие губы с тщательно скрываемой напряжением складкой вуголках, высокий, ясный лоб, но главное — глаза. Широко расставленные, цветажидкого серебра, они казались бездонными и пустыми, как два отполированныхкамня. В них читалась не глубина, а пропасть, вымерзшая до самого дна. Егопальцы, тонкие и холодные, коснулись крыльев. Он начал методично, с почтиболезненной тщательностью, поправлять каждое перо, укладывая их в безупречноровные ряды. «Порядок — основа мироздания. Беспорядок — путь в бездну», —звучал в памяти суровый, бескомпромиссный голос отца.

Сорок минуткропотливой работы — и он был готов. Безупречность от ворота рубахи до кончиковперьев. На его лице застыла маска блаженного спокойствия. В голове, отточеннойи ясной, стучала одна-единственная мысль:

«Я спасу её. Вызволюдушу из тлена порока. Она будет чиста в мыслях. Я подарю ей вечность».

За пять минут доначала церемонии Аарин ступил на сияющий мрамор Небесной площади. Воздух здесьзвенел от сдержанного гула толпы — бесчисленные ангелы и серафимы, собравшиесястать свидетелями возмездия, образовали живое, дышащее море белых одеяний итрепетных крыльев. Их любопытство было почти осязаемым, тяжёлым облаком,давившим на плечи.

Сцена была выстроена схолодной, выверенной веками точностью. В центре лежал огромный ковёр-мандала,его сложный узор из золотых нитей и лазурной шерсти вился к центру. Там, всамом сердце, стоял невысокий алтарь из матового белого камня, а на нёмпокоился тот самый инструмент суда — клинок Пороков. Он был невзрачным, почти уродливым,коротким, искривлённым; он поглощал, а не отражал падающий на него свет,отливаясь тусклым, болезненным свинцом.

Аарин, не глядя посторонам, прошёл мимо этого места, чувствуя на спине холодную тяжесть взглядов.Он направился к возвышению, где стояли два массивных кресла из слоновой кости,вырезанные в виде сплетённых крыльев. Справа, источая тихую, всепоглощающуювласть, восседал Верховный Архангел — отец Аарина. Его лицо было непроницаемыммонолитом, но сын, с детства научившийся читать эти гранитные черты, уловиледва заметную тень. Это не было упрёком или скорбью. Скорее — холодное,безразличное одобрение. Взор отца скользнул по его крыльям, по безупречномупокрою рубахи, выискивая изъян, и, не найдя его, на долю секунды встретился совзглядом сына. В этом мгновенном контакте не было ничего отцовского — лишьоценка одного солдата другим перед битвой.

Аарин ответил лёгким,почти механическим кивком, склонив голову ровно настолько, насколько этоготребовал протокол, но не чувства. В этом молчаливом обмене и заключалось ихединственное прощание с той женщиной, что когда-то стояла между ними.

Левый трон пустовал,ожидая его — палача собственной матери.

Не произнеся ни слова,он занял своё место. Сложив крылья за спиной в идеальную, заученную линию,Аарин уставился прямо перед собой, на пустующий ковёр. Он ждал. Ждал, когдаприведут ту, что когда-то научила его печь вишнёвые пирожные.

Прошло ровно стодвадцать две секунды, прежде чем вывели понурую девушку в кандалах и тоненькойбелой сорочке. Зрителей сразу же охватили волны вздохов, возгласов и криков.Первым встал Верховный Архангел, глядя с презрением на женщину, а следом за ним— Аарин.

— Ангел-проводникВерона, по доносу от 11 марта, Вы обвиняетесь в тяжком преступлении по Статье37 Верховного Предписания «О незыблемости основ и чистоте помыслов», — голосАрхангела звучал строго и машинально. Он отчеканивал каждое слово, придаваятону ледяное бесстрастие. Повернув голову в сторону младшего ангела-офицера,Архангел позволил парнишке продолжить. Тот, бледный как полотно, выступилвперёд. Его пальцы дрожали, сжимая свиток.

— Который гласит... —он сглотнул, и его голос, слишком нервный, слишком человеческий, прозвучалоскорбительно тихо.

— Громче и чётче, — неповышая тона, произнёс Архангел. В его интонации не было гнева, толькоконстатация дефекта, который надлежало исправить.

Младший ангелвыпрямился, вдохнул и заговорил с неестественной, вымученной твёрдостью.

— Статья 37. «Онезыблемости основ и чистоте помыслов». Пункт первый: каждый ангел, принёсшийприсягу на верность Верховному Собранию, обязуется блюсти в помыслах и речахабсолютную верность принципам Небесного Устройства. Пункт второй: запрещаетсяподвергать анализу, критике, сомнению или обсуждению как изначальные законыРая, так и любые предписания, исходящие от Верховного Собрания и его ВерховногоАрхангела. Данный запрет распространяется на публичные высказывания, частныебеседы и внутренний монолог. Пункт третий: любое высказывание, которое можетбыть истолковано как намёк на несовершенство, изменчивость или субъективностьзаконов, приравнивается к прямой измене. Наказание за нарушение — ПолноеОчищение с конфискацией энергии и переплавкой в базовую субстанцию дляподдержания Светоносных Сфер.

Голос юного офицерасорвался на последних словах. «Переплавка в базовую субстанцию» — это далеко несмерть. Это стирание личности, превращение в безликую пыль, что будет питатьфонари на улицах Рая. Вечное служение в самой унизительной форме.

Архангел медленноперевёл ледяной взгляд на обвиняемую — Верону, мать Аарина и свою, уже бывшую,жену.

— Вам есть что сказатьв своё оправдание? — спросил он легко.

— Только если моемусыну, Верховный Архангел. Позволите? — голос женщины был раздавленным,дрожащим, она говорила так, будто из каждого её слова сочилась боль.

Верховный Архангелкоротко кивнул и сел обратно в кресло. Женщина подняла глаза на своего сына.

— Душа моя… — её голосдрогнул, став тихим. — Когда-нибудь ты, наверное, задумаешься: почему донос,брошенный из тени, весит больше, чем вся жизнь, прожитая в свете на благо Рая.

Она сделала паузу,давая этим словам повиснуть в ледяном воздухе.

— Но это уже не моязагадка. Мой единственный смысл жизни и существования — это ты и моя любовь ктебе. Всё это — единственная истина, в которой я не сомневаюсь, — глаза еёблестели. — Я желаю тебе найти свой путь: не тот, что вымощен чужими страхами идоносами, а честный.

И тогда её голосизменился. Нежность испарилась, осталась лишь обжигающая тишина.

— А тому, чья трусостьлишила тебя матери… — она не смотрела по сторонам, не искала виноватого, толькона своего сына. — …я не желаю ада. Ад — для тех, у кого есть совесть. Я желаюему лишь одного: чтобы он навеки остался в том мраке, из которого решилсянанести свой удар; чтобы свет, которому он так рабски служит, никогда не согрелего; чтобы он остался один со своим поступком.

Верховный Архангелгорько усмехнулся, переводя взгляд то на сына, то на мать, понимая, что Веронадаже не догадывается, кто сдал её.

— Милая моя Верона, —начал глава, — ты даже не представляешь, какую доблестную службу сослужила Раю,но я не могу идти против закона. Как говорится: «dura lex, sed lex»…

— «Закон суров, но этозакон», — продолжила Верона.

Верховный Архангелнатянул ухмылку и жестом показал, что можно начинать процесс очищения.

— Приступайте.

Шаги Аарина по узорунебесного ковра были мерными и выверенными. Каждый удар сердца отдавался в вискахглухим барабанным боем. Чтобы заглушить этот хаос, он в уме выводил цифры:один, два, три — старый приём, которому научила его мать в далёком детстве,когда он падал и разбивал колени, или в те минуты, когда его охватывал страхперед первым полётом на зачёте.

«Считай, сынок,считай, и паника отступит», — звучал в памяти её голос, тогда ещё тёплый иуспокаивающий. Теперь эти цифры стали шипом, вонзившимся в его душу,превратившим детское утешение в инструмент холодной расправы.

Его лицо, обращённое калтарю, оставалось абсолютно спокойным. В сияющих глазах не было и тенисомнения. Решимость исполнить долг до конца, ведь именно он отвечал за процессочищения, — только ему было позволено отправлять других ангелов на путьисправления.

Раз. Одним лёгкимдвижением руки он занёс клинок высоко вверх. Он смотрел в глаза собственнойматери, пока она одними губами, беззвучно повторяла: «Я люблю тебя, сынок».Всего на одну секунду Аарин прикрыл глаза, собирая всю волю в кулак. Он долженэто сделать. Решение уже принято. Вторым движением он пронзил самое сердцепредательницы.

Два. Тело материначало распадаться, превращаясь в частицы света, похожие на пепел. Аарин открылглаза, больше не видя перед собой женщины.

Три. Ветер подхватилсвет, унося в сторону вечных садов, которые мать так любила. Видимо, даже здесьей повезло уйти в те места, где она проводила больше всего времени.

Четыре. «Почему я недонёс раньше?» — этот вопрос прожёг его насквозь: ведь тогда её грех был быменьше, его долг — чище. В этом был последний, самый страшный проступок матери— она заставила сына принять участие в своём падении. Эта женщина не простоошибалась, она прогнила изнутри, позволив хаосу прорасти в её сердце. И самоеужасное — она могла увлечь за собой всех: его, отца, весь их род. Сделала бы соучастниками,предателями поневоле.

Пять. Осознание, чтоеё слова о любви были ложью. Учения ясно гласили: «Привязанность есть незрелаяформа долга, отягощённая эгоистичными ожиданиями». Истинная любовь — этопорядок, безупречные перья, выверенные молитвы, холодный блеск мрамора подногами, но никак не дрожащий голос, нарушающий тишину суда.

В этот момент он сжестокой ясностью вспомнил один из её запретных уроков.

«Аарин, — говорилаона, укрывая его от дождя под своим крылом, — самые важные истины не пишутся вкнигах. Их пишет боль. И самая страшная — это осознать, что ты причинил еётому, кого любил, во имя истины, которая оказалась ложью».

Он сжал кулаки,пытаясь вышибить чужой голос из головы. Это была не истина, а самая настоящаяересь. Ересь, которую он, как верный сын Рая, обязан был искоренить. Даже еслиеё источником являлась его собственная мать.

Шесть. Крошечное,почти невидимое пятно на идеальной белизне его одежды. Капля… Чего? Воды?Дождя? Слезы? Он не чувствовал, чтобы плакал. Его лицо выражало лишь спокойствие,но пятно было тут, у ворота, впитывая свет и отливая серым. Беспорядок.

Он сглотнул. Воздухпах пустотой. Процесс окончен. Толпа начинала расходиться, её сдержанный гулбыл похож на отдалённый прибой. Он должен был поправить одежду. Просто уйти.Занять место среди судей.

Но он не мог оторватьвзгляд от того места, где секунду назад стояла она. В ушах звенела тишина, и вней навязчиво стучал её голос: «Считай, сынок, считай, и паника отступит».

Паника не отступила.Она замерла, притаившись за безупречной линией его крыльев. И он знал — этонавсегда. Порядок был восстановлен. Мироздание снова обрело баланс.

Почему же тогда этоткрошечный хаос у него на груди жёг плоть сильнее, чем раскалённый клинок? Ипочему её последний взгляд, полный не ненависти, а пронзительной, бескорыстнойлюбви, был острее любого лезвия?

Он стоял прямо,воплощение небесной воли, и смотрел в пустоту. А внутри, за маской спокойствия,одинокий мальчик продолжал бесконечно считать, пытаясь заглушить тишину,которую уже ничто не могло заполнить.

Глава 2

Покой в его комнатеразрезал звук, которого не должно было быть, — сухой, короткий щелчок двернойзащёлки. Аарин не поднял глаз от книги, но пальцы его непроизвольно сжаликорешок. Он узнал это присутствие — сжатие пространства, ледяная волна,предшествующая появлению Верховного Советника.

— Чем могу бытьполезен? — Аарин застыл с книгой в руках у окна.

— Скоро начнётсяРазлом Личин, — начал не спеша Советник, — Воля Верховного Архангелазаключается в том, чтобы участие в данном мероприятии приняли Вы.

Фраза «воля ВерховногоАрхангела» ударила в висок. Участие в этом цирке уродов было последним, чего онжелал, но, раз его назначает отец, значит, Аарин наконец-таки доказал своюсостоятельность. Верховный Архангел заметил сына и готов возложить на него такуюсерьёзную ответственность.

— Передайте отцу, чтоя скоро прибуду, — Аарин отложил книгу, корешок лёг точно на линию,прочерченную на столе пылью.

Аарин медленно шёл,впитывая совершенство Рая. Сияющий мрамор, воздух, напоённый нектаром,белоснежные арки — всё это было частью безупречного замысла, лишь изредка, какнапоминание о цене этого совершенства, на Небесной Площади проводились процессыочищения, но и они воспринимались не как трагедии, а как торжественные инеобходимые ритуалы, подобные обрезке сухих ветвей для здоровья всего сада. Этобыло лекарство, гарантирующее вечное процветание.

Пройдя добрых пять километров,Аарин наконец увидел обитель Верховного Архангела. Дворец не поражалвычурностью, он внушал благоговейный трепет своей монументальной, подавляющейпростотой. Гигантские двери из матового белого камня были закрыты. Ааринпостучал ровно три раза — отрывисто, чётко, как учили. Получив беззвучноеразрешение, он вошёл и сразу же, не поднимая глаз, склонился в низком поклоне.

— Рад видеть тебя вдобром здравии, отец, — начал Аарин, его голос был ровным и почтительным. —Верховный Советник сообщил, что вскоре начнётся Разлом Личин. Я правильнопонимаю, что ты желаешь видеть меня представителем Рая?

— Верно, — голос отцапрозвучал как удар молота о наковальню. Он протянул правую руку, ожидая ритуалапоклонения.

Аарин коротко хмыкнул,и на его губах на мгновение застыла натянутая, безжизненная улыбка.

— Я безмерноблагодарен за оказанную честь, Верховный Архангел. — С этими словами Ааринопустился на колени и склонился, чтобы коснуться губами руки отца. Холод кожиобжёг его.

«Этот жест — знаквысшего доверия. Тебя избрали. Ты это заслужил. Твоих заслуг наконец хватило»,— звучало у него в голове. Но вместо торжества он чувствовал лишь леденящуюпустоту.

— Могу япоинтересоваться, отец, почему выбор пал именно на меня? — Аарин поднялся сколен, стараясь не выдать внутренней дрожи.

— Поступок с тойженщиной, что звалась моей женой, доказал твою преданность. Я разглядел в тебене просто мальчика, а решительного и непреклонного воина Рая, — отец сновапротянул руку. На этот раз его слова обожгли сильнее, чем любая розга. Всяжизнь Аарина, все детские попытки заслужить одобрение правильным полётом илибезупречной молитвой — всё оказалось прахом. Ключом к сердцу отца стал неподвиг, а ритуальное убийство души матери. Аарин оставил горький, как пепел,поцелуй, в очередной раз выказывая почтение.

Вся эта картина недоставляла ангелу ничего, кроме гнетущего чувства. Единственная искра тепла —мимолётное признание отца, которое он ждал всю жизнь, — но и она тонула внарастающем, тихом ужасе от причины. Убить собственную мать — вот чего стоилоуважение отца.

— Верно ли я понимаю,что мне предстоит отправиться на Землю вместе с… Демоническим отродьем? —произнёс он осторожно. Упоминание Ада в мире Рая запрещалось, но раз РазломЛичин представляет собой борьбу с существом из Преисподней, то будетсправедливо узнать об этом подробнее.

Отец резко вскинулбровь, и на его губах искривилась холодная усмешка.

— Я доверяю тебевеличайшую миссию — укрепление самих основ нашего мира, а ты видишь в ней лишьповод для мелкого тщеславия и презрения? Ты думаешь о своём превосходстве,когда речь идёт о выживании Рая? Вот в чём твоя истинная скверна, сын мой. Не вслове, а в помысле. — Голос Верховного Архангела не повысился ни на йоту, но внём зазвучала стальная опасность, от которой воздух стал густым и ледяным. Онмедленно, с мерной торжественностью палача, подошёл к тёмному комоду. Дверцаотворилась с тихим щелчком, и его пальцы сомкнулись на рукояти розги. Еёматовая поверхность пожирала свет, оставляя ореол тьмы. — Попытай удачу ещёраз, Аарин. Возможно, я буду милостив, и ты отделаешься лишь малой долей тойболи, что твоя дерзость заслуживает по праву.

— Отец, я не… —попытался было вымолвить Аарин, но слова застряли в пересохшем горле,сдавленные свинцовым грузом страха.

Он не увидел движения— лишь мелькнувшую тень. Воздух разрезал свист, и лезвие холода впилось вплечо, сменившись огнём, который выжег все мысли. Свет померк, ногиподкосились. И в этой чистой, белой боли на мгновение не стало ни отца, ни Рая,ни долга — лишь животный ужас ребёнка, которого снова предали. На кожепроступили багровые потёки, и кровь жгла как расплавленный металл.

Ангел весь сжался, ноне позволял себе ни закричать, ни пискнуть. Все мысли померкли в его головеиз-за поглощающей боли, но инстинкт самосохранения кричал о необходимостипродемонстрировать покорность перед главой.

Когда сын ВерховногоАрхангела был помладше, один лишь вид этого оружия повергал его в немой,животный ужас. Розга была не инструментом, а олицетворением чужеродной,абсолютно враждебной мощи. Только рукоять была выполнена из металла, который непричинял боль ангелам. Дар Владыки Ада, выкованный из самой сути скверны,причинял божественной плоти не просто муку, а глумление над самой её природой.Боль была жгучей, разъедающей. Для юного Аарина это оружие являлось воплощениемвсего самого тёмного на свете, для повзрослевшего — его несовершенство видеальном мире.

— У тебя была всегоодна попытка, сын, — голос отца прозвучал прямо у его уха. — Я посылаю тебя недля игр в превосходство с каким-то жалким исчадием Ада. Ты — инструмент. Твоязадача — найти заблудшую человеческую душу и привести её сюда, дабы подпитатьнаши стены, законы и силы. Не тебе ли знать, насколько хрупок Рай без верысмертных? Не тебе ли видеть, что наши своды рухнут без энергии их душ? И уж темболее не тебе ли, сыну Верховного Архангела, разбираться в том, как устроенэтот мир?

Каждое слово отца срозгой в руках подтверждало его абсолютный контроль. Только во властиВерховного Архангела причинить муки и их же остановить.

Отец занёс розгу длявторого сильного удара, напряжение достигло пика. Аарин замер, не смея дышать,чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Но удара не последовало. Отецрезко остановился, видя его абсолютную, почти трупную неподвижность.

— Прошу прощения, —выдохнул Аарин с надломленной покорностью. Он замер, превратившись в статую,зная, что любое движение будет истолковано как вызов.

Верховный Архангелоценивающе смотрел на него, поглаживая пальцами рукоять розги.

— Поэтому, сын мой, — отецмедленно убрал орудие пыток, и его голос обрёл подобие неимоверногоспокойствия, но оно было куда страшнее открытой ярости, — не подведи меня. Незаставляй вновь испытать горечь разочарования.

Теперь путь Аарина былпредречён. И цена возможной ошибки стала абсолютной. Провал означал бы непросто наказание, а полное уничтожение, стирание всего, ради чего он жил истрадал.

— Ступай. Через неделюбудет церемония.

Аарин вышел, не помнякак. Ноги сами несли его прочь. Только за углом, в тени гигантской колонны, онприслонился к холодному камню, давая дрожи вырваться наружу. Он сдёрнул сближайшего куста несколько листьев и прижал их к плечу, туда, где, казалось,всё ещё висел жаркий след от розги. Спрятать рану было так же важно, как иподчиниться приказу. Показать гнев Верховного Архангела — значит выставитьнапоказ его слабость, его несовершенство как правителя. А это был грех кудастрашнее, чем любая дерзость. Весь Рай был построен на иллюзии безупречности, ион, Аарин, теперь был и хранителем, и заложником этой иллюзии.

Дома он содралприлипшие листья с кожи. Они отстали с тихим шелестом, будто унося с собойпоследние остатки чего-то тёплого, что Аарин когда-то по глупости называлнадеждой.

Глава 3

Сигарный дым въелся вшторы, в обивку дивана, в самые стены. Сэт, переступив порог, на мгновениесморщился — не от запаха, а от памяти. Всего час назад он сам выкурил двесигареты, отмечая новую сделку. Теперь этот запах был тяжёл и неприятен, какпохмелье после блестящей вечеринки.

Его квартира была тщательно«срежиссированным» бардаком. Стопки валюты лежали среди пустых бутылок, светисходил не от ламп, а от биолюминесцентных грибов, оплетавших стены; ихмерцающий блеск скользил по граням монет, превращая хаос в некое подобиеалтаря. Это было его защитой. В доме отца царил музейный порядок, где каждаябезделушка кричала о статусе, здесь же каждая вещь молчала, позволяя себепросто быть. Или валяться.

Сэт только чтозаключил лучшую сделку в своей жизни — прибрал к рукам старинное поместье,которое выслеживал пять лет, да ещё и сэкономил целую кучу денег. Продавецнадеялся, что никто не узнает, как он легко стал обманывать и манипулироватьналоговой службой последние пару месяцев, чтобы поднять цену ещё выше. Увы иах, Сэт слишком хотел это здание, но стоимость была чересчур высока для егокармана. Пару звонков новым знакомым, с которыми он «случайно» познакомился вказино, несколько стопок бумажек и монет — и вся подноготная о демоне оказаласьна столе у Сэта. В конце концов ему удалось заполучить здание попривлекательной цене. А теперь он намерен провести огромную работу с этойнедвижимостью.