Ланиус Андрей Ветер в пустыне

Уже не в первый раз отправлялся в Россию Ахмад Дониш. Он приносил на свою родину вести о науках и искусстве, нравах и обычаях великого народа, который живет в стране, где никогда не заходит солнце, в стране белых летних ночей и огромных снежных барханов зимой. В своих трактатах Дониш рассказывал соплеменникам о науке врачевания в России, об астрономии, математике, анатомии, о книгохранилищах и музеях, где хранятся скелеты давно вымерших на земле животных. Ахмад Дониш повествовал также о развитии торговли в России, о шумных и богатых торговых рядах и о жизни при дворе русского государя. В далекой северной стране Ахмад Дониш знакомился с самыми разными людьми: с учеными, поэтами и философами, с общественными деятелями, ремесленниками и простолюдинами. Подолгу беседовал с ними.

Но на этот раз он поновому, пристальней изучал жизнь России. И понял, что в ней растут и зреют новые силы, которые защищают интересы народа, и этим силам принадлежит будущее. Он чувствовал всем существом своим, что повсюду земля колеблется под ногами сильных мира сего, шатаются троны, слышатся глухие подземные толчки грядущих мировых переворотов, когда карта земли изменится и возникнут новые нации и новые государства. Рухнет и трон эмира в Бухаре, и великая, очистительная, животворящая буря пронесется над его родиной.

Перед его внутренним взором возникала удивительная картина: сады вчера еще нищего кишлака ломятся от плодов, дают обильные урожаи бахчи и виноградники; пустыня превращена в цветущий сад. Видение было недолгим. Народ снова предстал перед ним в облике повстречавшегося ему вчера старика дехканина, тщетно молящего аллаха о пиале воды, а пьющего только собственные слезы.

И великой грустью переполнилась душа Ахмада Дониша, и не мила ему стала радость друзей и учеников, приветствовавших его. Он молча отстранил их рукой, а сам поспешил к эмиру.

...Эмир бухарский Музаффар принял послов в своей летней резиденции Чорбаг.

По аллеям степенно прохаживались священнослужители, длиннобородые старцы в белоснежных шелковых чалмах и долгополых халатах. Опуская глаза, они приветствовали послов учтивыми словами. Но Дониш, шедший во главе своих спутников, лишь короткими кивками отвечал на витиеватые приветствия и торопливой походкой направлялся в глубь сада. И тогда по рядам духовных лиц пополз злой, ядовитый шепоток:

– Пусть ветер унесет наши поклоны!

– Еретик, колдун, друг дивов сын шайтана!

– Этот безбожник отравляет умы наших юношей!

– Он учит, что земля – это подножие трона аллаха – круглая и вертится вокруг солнца!

– Слуга урусов, он продался русскому падишаху и околдовал нашего властелина!

– И откуда у него столько спеси берется? Хоть бы на нас глянул разок, этот неверный!

Но Дониш, не обращая ни на что внимания, продолжал шествовать во главе посольства, направляясь к трону эмира. И когда его взгляд скользил по снежнобелым одеждам священнослужителей и пышным халатам вельмож, ему невольно вспоминался старик дехканин, его изможденное лицо, черные ступни, растрескавшиеся и покрытые белым налетом, словно проклятая и бесплодная земля солончаков.

В самом центре Чорбага, этого райского сада, на открытой террасе, под аркой, расписанной иранской золотой вязью и украшенной ярчайшей мозаикой, сидел эмир в кругу своих визирей и советников. Придворные расположились полукругом на атласных курпачах за низенькими столиками, на которых стояли большие золоченые блюда с плодами и жаренной на вертеле бараниной. У подножия террасы расстилались узорчатые ковры живых цветов. В зеленой листве вспыхивали, как самоцветы, диковинные заморские птицы. Павлины распускали свои сверкающие хвосты, черные лебеди плавно двигались по глади искусственных водоемов. Пение соловьев и резкие крики павлинов сливались в своеобразную музыку.

Как только послы приблизились, вельможи, окружавшие трон, поднялись приветствовать их.

Эмир Музаффар бухарский был сверстником Дониша. Его крупная, тяжелая фигура выделялась на фоне занавесей, струящихся китайскими и индийскими шелками. На нем было парадное шахское облачение, сверкающее золотым шитьем и драгоценностями. За чеканный золотой пояс было заткнуто драгоценное оружие тончайшей работы знаменитых мастеров. Он держал в горсти свою остроконечную холеную бороду, время от времени задумчиво поглаживая ее.

Дониш низко поклонился властителю, потом собравшимся членам меджлиса и передал им салям от русского царя. Среди собравшихся на меджлис глухо пронеслось ответное приветствие: «Офарин!» («Слава ему!»). Эмир пригласил послов к своему столу, а Донишу было предложено место у самого трона, на бархатных подушках, положенных поверх атласных покрывал.

Слуги стали разносить угощения. Пир был шумный и долгий, но Дониш, всегда равнодушный к еде, чтобы не обидеть эмира, лишь прикасался к утонченным яствам. Он сидел молчаливый и даже угрюмый.

Но вот эмир обратился к своему послу:

– Мой дорогой Махдум, мы жаждем выслушать ваш рассказ о далекой стране урусов.

Дониш снова поклонился эмиру и меджлису и медленно, пытливо обвел взглядом собравшихся.

Он увидел глаза, полные злобы и зависти, нацеленные прямо ему в сердце. Эти глаза будто громко кричали о том, что Дониш безбожник, вернувшийся на родину, быть может, лазутчик русских. И зачем только властитель принимает его с таким почетом, зачем посадил так близко к трону? О, если бы только была наша воля! С каким наслаждением мы бы прокляли тебя, побили камнями и изгнали навсегда во имя аллаха!

Все эти мысли Дониш прочел в глазах вельмож. Но сердце его не дрогнуло, и он лишь презрительно усмехнулся, сказав про себя: «Это все суета!»

Он увидел среди устремленных на него взоров и другие глаза, глаза друзей. Они были подобны цветкам наргиса, что по утрам, пробуждаясь, тянутся к солнцу, раскрывая ему навстречу свои чашечки. Дониш улыбнулся этим глазам и повел свою речь легко и плавно, как течет вода в анхоре.

Перед воображением слушателей встали дворцы СанктПетербурга и других городов, чудеса далекой и могущественной страны урусов.

– Город стоит на воде, – рассказывал Дониш, – многомного воды, а где вода – там жизнь! Там течет большая река живой воды, родная сестра нашей Джайхун, у нее много каналов, и все они собираются под ее крыло, словно орлята под крыло орлицы. Волны уносятся вдаль так плавно и величественно, как коверсамолет, и на них толпятся суда под разноцветными флагами. На берегу стоят здания неизреченной красоты, и они смотрятся в волшебные зеркала каналов, как ханские жены в свои серебряные полированные зеркальца.

В этом городе есть зрелища, каких не увидишь у нас никогда. На арене, перед множеством зрителей, в лучах разноцветных солнц, прекрасные девушки джигитуют на спинах лихих скакунов, фокусники глотают обнаженные клинки, отважный юноша без оружия входит в клетку со львом, и царь пустыни ложится у ног его. Но прекраснее всего зрелище, называемое «балет». Чудесны танцовщицы, девушки с лебедиными крыльями; есть среди них ЦаревнаЛебедь, а когда все они собираются вместе, кажется, будто снежное облако упало на землю и закружилось серебряной метелью.

– И при виде всего этого, – говорил Дониш, – сердца наши взыграли от радости, и мы все кричали: «Офарин! Хвала урусским мастерамумельцам, урусским мудрецам, зодчим и живописцам и всему народу, создавшему такую красоту!» Ибо все сокровища и все великолепие СанктПетербурга невозможно описать!

Не впервые повествовал он о великой северной столице и всякий раз вспоминал новое, о чем не успел рассказать раньше...

Дониш вдруг прервал речь. Какойто укоризненный голос заговорил в его душе. Ведь онто знает, что все сокровища и вся красота столицы урусов доступны только богатым и сильным, тем, кто стоит близко к трону царя. А простые люди лишены всего этого; их спины согнуты, и единственная их радость – молиться в храме урусскому богу Исо и его матери Марьям.

В этот миг перед глазами Дониша снова возник образ старика дехканина, лежавшего под высохшим тутовым деревом и судорожно обнимавшего могилку внука... Стыд пронизал его душу, и язык окаменел. Спутники Дониша, став на колени у трона, подносили эмиру дары русского царя: золотую и серебряную утварь, меха, оружие.

Эмир дал знак своим слугам, и те принесли каждому из послов парчовые халаты.

Когда приближенные эмира хотели почтительно накинуть на плечи Донишу самый роскошный из всех халатов, шитый золотом и самоцветами, произошло неслыханное: Дониш молча отстранил дар. Все вокруг остолбенели, словно гром разразился среди ясного неба, а у эмира Музаффара зловеще сомкнулись брови.

– Моя голова выросла до самого неба, и сердце купается в лучах вашей милости, – спокойно сказал Дониш. – Но щедрость моего государя безгранична, и потому я осмеливаюсь молить его об иной награде.

– За верную службу нашему великому ханству я вознагражу вас всем, чего пожелает ваша душа. Просите, мой Махдум!

Дониш приложил руку к сердцу.

– Еще ранней весной я смиренно докладывал моему государю, что этот год будет годом безводным и за время черного ветра земля покажет лицо засухи. И вот эта беда обрушилась сейчас на голову дехканина. Он тщетно простирает к небу ладони, моля о воде: дождей нет, и воды перестали орошать нашу землю, потому что высохла река Зарафшан. Но в мире жизни самое важное – это вода. И цветущая страна обречена, если в ней не хватает воды. Умоляю, мой властелин, даруйте воду народу вашему!

Хотя Дониш говорил тихим, спокойным голосом, но слова эти шли из сердца. Они захлестнули его самого, как волна, прорвавшая плотину.

И так же тихо и спокойно, подавляя в себе злобу, отвечал ему эмир:

– Нам ведомо это народное горе, мой Махдум. Но мы, дети аллаха, не можем противиться тому, что он посылает на нас. Ибо бедствие – это тоже дар божий, и нам остается только подчиниться его воле и ждать лучших времен. Так повелел аллах!

– Воля аллаха в том, чтоб человек в трудах, в борьбе добывал свое счастье! Аллах не пошлет ничего, кроме снега и дождя с неба! – возразил Дониш.

Все члены меджлиса ахнули. Пробежал ропот.

– Астрагфирулло!Разве можно так говорить?

Взгляды эмира и Дониша скрестились, как обнаженные клинки.

Если б на месте Дониша был другой человек, эмир знал бы, что делать, и строптивый безбожник был бы изгнан навсегда. Но слава ученого гремела далеко за пределами Бухары, и во всем восточном мире люди читали, изучали труды его. И наконец, самое главное: Дониш был единственный, кто мог оставаться посредником между Бухарой и Россией, ибо он был мудр, знал русский язык, нравы и обычаи страны урусов, а разве эмир Музаффар мог себе позволить испортить отношения с могущественным русским царем?

И потому он почти милостиво обратился к Донишу:

– Итак, что же предлагает мой Махдум для избавления страны от бедствия?

– Единственный способ – это провести воду из Джайхуна, построив канал до самой Бухары. И я обещаю, я клянусь вам и высокому собранию, что ни единой унции золота не будет израсходовано из казны моего повелителя. Все работы будут выполнены народом.

Эмир погрузился в глубокое раздумье, и никто из придворных не осмелился потревожить его. Наконец, он обратился к собравшимся.

– А что скажете вы?

Меджлис заседал за полночь. И только когда луна обошла свой круг в ночных небесах и разноцветные земные луны – светильники стали гаснуть в листве деревьев один за другим, эмир поднялся с трона.

– Быть посему! – сказал он. – На чья же плечи возложить нам все труды и тяготы строительства, если не на Ахмада Дониша Большеголового? Ибо кто сравнится с ним в мудрости и учености во всем нашем эмирстве?

Под гул приветствий Дониш низко поклонился эмиру.

С тех пор время летело для него на крыльях радости. Он спрятал в тайник свои прерванные труды – книги, длинные свитки, покрытые математическими формулами и астрономическими знаками. Затем, отобрав себе спутников и навьючив на верблюдов запасы воды и провизии, простился со своими учениками, строго наказав им каждую неделю навещать того старика дехканина, что не покинул родной кишлак.

Он отправился в долгое и опасное путешествие по пустыне Кызылкумы.

Их было шестнадцать джигитов, спутников Дониша, самых верных и преданных, самых сильных телом и духом. Долгиедолгие месяцы длилось их странствие. Много тяжких испытаний пришлось им пережить. Пустыня встретила их раскаленными штыками солнечных лучей. Они впивались в тело и иссушали мозг. Джигитов преследовали, словно злые духи, крутящиеся смерчи, грозившие обрушиться и похоронить заживо. Временами казалось, что они блуждают не на земле, а гдето в ином мире, в мертвом мире песчаных бурь, где красное солнце и красная луна встают над безбрежными волнами песка.

Великий географ и инженер Востока, Ахмад Дониш изучал Кызылкумы, подобно лекарю, приложившему ухо к сердцу больного человека. Он бессонными ночами вслушивался в голоса пустыни – рыканье тигра, вой шакала, дыхание знойных ветров, шорох осыпающихся, движущихся барханов. Привыкший читать звездную книгу, Ахмад Звездочет и на этот раз пытался прочесть на ночном небе приговор судьбы. Но звезды упорно молчали. В величавом безмолвии пустыни он чувствовал себя песчинкой, затерянной среди барханов.

Так шли месяцы, и Дониш с его спутниками продвигались все дальше в сердце враждебной и грозной пустыни.

Теперь никто не узнал бы в них посланцев эмира бухарского. Наоборот, любой встречный в ужасе бежал бы, случайно столкнувшись с ними. Верблюды пали, изможденные люди тащили на себе тяжелые вьюки, медленно ступая по раскаленному песку. Их придворные одежды, сожженные солнцем, превратились в полинялые, рваные лохмотья, свисавшие с истощенных тел. Солнце нестерпимо пекло головы, воспаленные глаза глубоко ввалились на почерневших, обожженных лицах. Распухшие, покрытые белым налетом языки тяжело ворочались, издавая невнятное, глухое бормотание. От усталости люди падали на ходу, пески засыпали их. Порой, обезумев, точно в них вселялись демоны пустыни, они с диким хохотом убегали, и следы их терялись навсегда. Ахмад Дониш и его спутники медленно сгорали на костре пустыни.

К концу пути из шестнадцати в живых осталось только трое.

На сей раз эмир Музаффар принял Дониша наедине, лицом к лицу, под аркой своего зимнего дворца.

Дониш представил своему государю готовый проект строительства канала со всеми чертежами, расчетами и сметой работ. Он стоял перед властителем высокий, черный, обожженный солнцем, исхудалый, но в каждой черточке его лица светилась радость.

Эмир смотрел и на своего ученого, и на свитки невидящими, будто ослепшими глазами. От его неподвижно застывшего лица, от всей его фигуры, укутанной в дорогие меха – дар русского царя, веяло зимней стужей. Ведь эмир в душе надеялся, что Дониш не вернется живым из пустыни.

Но Дониш верил в свою мечту. Каждая буква, каждая цифра его проекта начертаны кровью сердца, выстраданы в муках.

– А где мой строитель каналов возьмет золото на строительство?

– Ни одной унции не будет взято из государевой казны. Если мой властелин проявит великую мудрость и прикажет обложить каждого земледельца в Бухаре налогом всего в две таньга, – денег соберется много! Ведь канал отплатит сторицей и им, и их детям, и внукам их внуков... Из собранных средств нужно потратить на строительство канала всего двести тысяч таньга. Вот мои расчеты, вот вся смета строительства, я кладу все к ногам моего повелителя!

Музаффар взялся за бороду. Как не похож он был на того, с кем Дониш так недавно беседовал в садах Чорбага! Сейчас его лицо медленно багровело от гнева, будто наливалось ядом. Взгляд узких зрачков, устремленный на Дониша, был страшен.

Эмир клял себя за то, что позволил начать всю эту затею. О, если б не его государево слово, с какой радостью он приказал бы слугам вышвырнуть этого безумца, и чтоб нога его не ступала больше на ковры эмирского дворца! Но он сдержал себя тяжким усилием воли. Нет, надо придумать такую хитрость, чтоб Большеголовый сам вынужден был спешно схватить в руки свои сандалии и убраться подобрупоздорову.

И эмир заговорил, как всегда, своим мягким, бархатным голосом:

– Мы очень много мыслили об этом деле, мой Махдум. И вот к какому решению пришли. Мы спросили себя: почему наши славные и могущественные предки, прежние властители Бухары, в мудрости своей не брали даже пригоршни воды из Джайхуна? И мы поняли, что это имело свои глубокие и веские причины. Если внезапно враг нападет на нас или же аллах ниспошлет наводнение, то плотины будут разрушены, и вся Бухара очутится под водой. Воистину сам шайтан внушил вам эту нечестивую, безумную мысль, мой Махдум!

Сердце Дониша сжалось в тоске. «Кто не имеет разума, тот лишен справедливости», – с горечью подумал он. И с отчаянным упорством продолжал настаивать:

– Нет оснований страшиться этого, мой повелитель. Я предусмотрел такую возможность. Пусть даже, скажем, будет наводнение. Но если канал начнется напротив Керки, то вода пойдет с востока Карши и с запада КараулКири и Мамаджуграта, пересечет пустыню и, обойдя Нарзим и Чарджуй, повернет обратно по направлению к Джайхуну. Если же построить канал около Калифа, то можно изменить течение так, чтобы волны вливались в реку Гузар и исчезали в пустынных землях, лежащих между Кашкадарьей и Джайхуном. И в том, и в другом случае никакие катастрофы не угрожают вашим владениям.

Эмир упорно безмолвствовал, и Дониш заговорил снова и уже с мольбой:

– В довершение ко всему мы сможем построить у истоков канала плотину из камня и гранита, крепкую, как дамасская сталь, и поставить стражу, бодрствующую день и ночь. Это было бы поистине разумное дело, и потомки возблагодарили бы неизреченную мудрость моего повелителя!

Лицо Музаффара оставалось каменным, и он с силой сжал кулаки, будто хотел все выношенные и выстраданные мысли великого ученого раздавить в своей руке, как яйцо.

Сердце Дониша пронзила острая боль, свет померк в его глазах. Не в силах совладать с собой, он громко застонал:

– Горе мне! Лучше бы не родиться мне на свет!

Лицо эмира расплылось в довольной усмешке.

– К чему так отчаиваться, мой Махдум? – вкрадчиво заговорил эмир. – Чем просить о пустом, ты лучше попроси любую должность при моем дворе. Я могу высоко вознести тебя.

На это Дониш отвечал:

– Если б мои заветные думы нашли благоволение в очах моего повелителя, тогда, и только тогда я смог бы остаться при вашем дворе навсегда. И, клянусь, до последнего биения сердца я свято выполнял бы любой приказ владыки. Но все мои труды отвергнуты. Я ухожу. Да простит меня мой государь, но конь не может нести груз, предназначенный для верблюда!

Нил Никонович умолк.

– Что же было дальше? – спросил Гулям. – Дониш отказался от своих замыслов?

– Нет. До последнего дня своего бился за них. В последний раз, когда он был в СанктПетербурге, генералгубернатор Туркестана Кауфман обещал ему даже прислать специалистов, чтобы начать строительство канала из Аму или Сырдарьи. Но все это были пустые посулы. Однако можно похоронить человека, но не его идеи. Умирая, Дониш верил в свой канал и в то, что его когданибудь построят. Эмиров, слава богу, нет, но и праздновать победу нам еще рановато. Не все думают, как мы. Много трудностей еще впереди. Как сказал Дониш, на свете нет радости без труда, без забот нет блага. Не забывай этого, сынок!