Ланиус Андрей Ветер в пустыне

Глава 1 Начало моего скромного труда

Нежный стебелек колючки вздрогнул и приподнялся над склоном песчаного бархана. И в самом деле, гром, сотрясавший небо и землю, наводил ужас. Огненные ножницы молний стремительно кромсали тьму. На мгновение вселенная заливалась светом и тут же вновь погружалась во мрак. Хлынул ливень... А наутро уже сияло солнце, и травы пустыни, истосковавшиеся по воде, и только что проклюнувшаяся из песка верблюжья колючка начали набирать силу, наслаждаясь живительной влагой.

Вселенная пьянела от зеленой свежести трав, от аромата цветов и далеких звуков пастушьего ная вплетавшихся в звонкое пение птиц и стрекотание насекомых. Пустыня просыпалась от зимней спячки. Уже можно было заметить следы живых существ, населяющих пески. Но разве увидишь их самих? Они прячутся от постороннего взора. Прошмыгнет изредка пугливая ящерица, и вновь никого. Лишь муравьи, стрекозы, золотые жуки, осы, бабочки с трепещущими нежными крылышками и кузнечики – только они даже в присутствии человека самозабвенно занимаются своими делами.

К полудню, когда все кругом накаляется и на землю льется сверху огненный зной, пустыня затихает: ни одной птицы в небе, попрятались жуки и стрекозы, не видно даже трудолюбивых муравьев.

Вечером жар начинает спадать, и пустыня вновь оживает. Вот около куста верблюжьей колючки замер, прислушиваясь к чемуто, ящеренок с острыми блестящими глазками. Замер на мгновение и исчез. Проползла змея, стараясь быть незаметной на фоне песка. Ведь стоит коршуну увидеть ее, как он камнем падает с неба, чтобы вонзить когти в добычу и унести с собой в высоту. Но она уже почувствовала опасность. Зашуршал песок – и нет змеи, будто и не было. Оторопевший хищник, растерянно хлопая крыльями, тяжело поднимается в поднебесье.

Но не всегда и весной жизнь в пустыне течет размеренно и безмятежно. Ветерок, только что ласкавший верхушки барханов, вдруг резко крепчает. Мелкий, словно просеянный сквозь сито песок носится в воздухе. Знойный ветер сжигает молодую поросль. Стебли колючки начинают блекнуть, желтеть. Где былая красота цветка? Чем отличается теперь колючка от обгорелой ветки? С каждым часом теряет силу растение, с каждым часом ему все труднее и труднее держаться корнями за песчаную почву. Под порывами ветра, стремящегося вырвать их из родной среды и унести с собой, дрожат и жалобно сетуют на судьбу молодые побеги. Но никто не слышит их жалоб. Все заглушает ветер, все подчиняет своей воле, все захлестывает своими потоками злой властелин пустыни. Он сдувает и сравнивает высоченные барханы, казавшиеся неприступными крепостями. По его воле пески начинают двигаться и вдруг несутся по пустыне, подобно реке. А ветер свирепеет, наливается яростью, превращается в ураган и, словно желая перевернуть вселенную, заводит такой дьявольский хохот, что кровь стынет в жилах.

Наконец, порыв ветра вырвал с корнями куст колючки. И помчался несчастный вместе с песком, не ведая куда и не зная, какие еще беды обрушатся на него. Но нет, оказывается, не только его постигло такое несчастье. Вот носится и еще куст с пожелтевшими вялыми иглами. Он обнялся с одним таким же кустом, затем с другим, и вскоре образовался большой плотный шар. Вместе с ураганом, все сокрушающим на своем пути, мчится он вперед, подпрыгивая, обминаясь от ударов об землю и твердея. И вскоре сам может протаранить почти любое препятствие, этот «черный дьявол» пустыни, как прозвали его люди.

А ураган не успокаивается. Как стая голодных волков, завывает он на всю пустыню, то устрашающе, то тоскливо, как верблюдица, потерявшая детеныша. Он кружит и взметает, ввинчивает в небеса столбы песка, которые втягивают в свою адскую воронку все встречающееся по пути. Едва удается «черному дьяволу» вырваться из плена одного смерча, как его подхватывает другой. В песчаных столбах кружатся не только шары верблюжьей колючки, но и суслики, в панике выбежавшие из своих порушенных нор, и змеи, и вараны, и вырванные с корнями стволы саксаула. Все это, обезумев, пляшет в вихре, поднимается смерчем под самое небо, мечется из конца в конец пустыни. Разве трудно смерчу подхватить и унести с собой хоть десяток «черных дьяволов», если он может легко вырвать с корнем деревья! В такие часы ни одно живое существо не отваживается по доброй воле высунуться из своего убежища.

И, словно бросая вызов разбушевавшейся природе, надвигающемуся урагану, молодая женщина в туго повязанном на голове платке и в сапогах, но в белом городском, насквозь пропыленном платье стояла на вершине холма; как полководец, разглядывающий поле боя, она наблюдала за этим разгулом стихии, за торжеством ветра, который, будто салютуя, выстреливал в небо столбы песка.

Глава 2 Прекрасна моя страна и север прекрасен, и юг".

Это было в середине тридцатых годов. Небольшой караван возвращался из долгих странствий. Стояли жаркие дни, все живое изнывало от жажды. Наконец, потянуло влагой. С одной стороны простирались унылые пески, с другой – появилось круглое озеро, образовавшееся во время разлива реки Зарафшан. В него, как в зеркало, смотрятся небо и лучи заходящего солнца, повисшего над горизонтом. Трава на берегу не шевелится и кажется заколдованной. Умолкли кузнечики и птицы. Лишь пришедшие сюда люди, соскучившись по воде и зеленой траве, не скрывали своей радости. Они громко и счастливо смеялись, потому что сотни мучительных километров по выжженной пустыне остались теперь позади. Люди скидывали сапоги, срывали шляпы с широкими полями. Потом бросались в воду и плескались и галдели там, нарушив безмолвное целомудрие озера. Верблюды, будто шокированные озорством людей, осуждающе поглядывали на них и отошли в сторону.

Стало быстро темнеть. На пески словно ктото накинул черное покрывало. А люди все еще никак не могли расстаться с водой.

Засветились звезды, подул ветерок с реки, шевельнув траву, подали голос ночные птицы.

Вскоре запылал костер, закипела вода в кумганах. После купания разыгрался аппетит. Покончив с ужином, путники легли спать. У догорающего костра остался парень лет двадцати пяти. Высокий, худющий, сидел он задумавшись и глядел на затухающие угли.

К нему подсел караванбаши веселый, никогда не унывающий человек лет сорока пяти.

– Не спится? – спросил он и сам же ответил: – Это потому, что скоро вернемся домой. Если пораньше, с утренним ветерком двинемся, то еще два перехода – и ты у своей молодой. Соскучился, наверное, три месяца в разлуке. Не такто просто.

Парень же думал о другом.

– Слышите? – спросил он, глянув в темноту. – Ктото поет там, – он кивнул в сторону пустыни.

Изза барханов, напоминающих верблюжьи горбы, слышалось чтото похожее на пение. Ну, вроде бы на танбуре играли. Голос то приближался, то удалялся; то казалось, девушка поет, то – ктото играет на кушнае.

– Это барханы бывают такими певучими, – ответил караванбаши. – Когда ветер дует с реки и ударяется о барханы, между крупинками песка происходит трение... Обожди, если ночью ветер усилится, такой «оркестр» загремит по всей пустыне – спать не даст. – Он помолчал, вздохнул, положил парню на плечо руку и продолжал: – Эти пески можно сравнить с золотом. Ценность Кызылкумов будет еще доказана. Пески надо долго изучать. Вот мы и делаем это.

Подошел высокий, седоватый человек.

– Что, Матвей Владимирович, сон бежит от вас? – спросил караванбаши.

Матвей Владимирович потянулся.

– Удивительно, профессор, вчера в это время я спал, как мертвец. А сегодня... Или еще раз искупаться? А у тебя, Гулямджан, есть охота выкупаться?

– Гулямджан устал, пусть спит, – ответил за него профессор.

– А вы, профессор?

– У меня еще есть дела, – сказал поднимаясь караванбаши.

Гулям остался один и задумался. Не верилось, что тяжкая дорога позади. Еще вчера мечталось о таком вечере у озера. А ведь легко можно было не дойти... Чтото неумолимое и безжалостное есть в природе. Разве эти места не были некогда прекрасными, разве не было здесь изумительных дворцов, разве не жили здесь люди со своими радостями, печалями и надеждами? Где эти минареты, целующие небо, роскошные палаты, пышные дворцы? Где города и шумные базары? Разве не существовали здесь каналы, отливавшие голубизной, волны, бьющие о берега, аллеи, по которым прогуливались люди, хаузы, окруженные цветниками? Все испепелила пустыня, оставив лишь следы разрушенных плотин, развалины древних стен. Опустели сторожевые будки вокруг крупного торгового города Мадинатултуджор, который некогда считался местом паломничества и народных гуляний.

Развалины строений заросли колючками. Вокруг только шмыгают ящерицы, да изредка проползет змея. Если всмотреться в обширные пустоши, окружающие останки древнего города, то можно еще увидеть прежнюю разбивку полей, садов. Стоит дать волю воображению, и ты представишь, как вон в тот домик только что вошла молодая женщина, услышишь голос ее мужа, ржание его коня...

Но, к сожалению, это плоды фантазии, и только. Все живое здесь погибло, потому что не смогло бороться с засухой и безводьем, дало накинуть на себя песчаный саван...

Потом пришли другие времена, другие люди. Они узнали многие секреты и тайны пустыни и решили: будут здесь новые города, новые кишлаки. Им жить всегда. Но для них нужна вода. «Воды, воды!» – просит каждая песчинка. «Воды, воды!» – просит каждая травинка. «Вода – жизнь», «Без воды нет жизни», – твердит природа. Поэтому и пришли сюда изыскатели. Для этого и работает месяцами в песках экспедиция под руководством профессора Нила Никоновича Гета.

В составе экспедиции не только ирригаторы, есть и археолог, почвовед, биолог, есть и рабочие. Некоторые не нашли в себе мужества и вернулись с полпути. Остался небольшой отряд. Животные не выдерживали, погибали. А люди шли все дальше и дальше, шаг за шагом исследуя пустыню. Бураны и смерчи будто нарочно испытывали их волю. А тут еще пали лошади, ослы. Пришлось тяжелый груз тащить на себе. Не хватало верблюдов. Отдыхали в редких кишлаках, расположенных по краю оазиса, там же пополняли бурдюки водой, запасались продуктами – и опять в пески. Жители кишлаков с сочувствием спрашивали:

– Зачем вы бродите по пустыне, когда есть прямая дорога?

– Мы изучаем пустыню.

– Какая вам надобность в этом?

– Мы покорим ее, выстроим там новые города.

– Ээ, – махали рукой старики, – разве можно победить пустыню, ведь ее создал всевышний. Напрасная затея, надо довольствоваться тем, что есть.

Профессор Гет больше других верил в будущее этих мест. Вот уже почти пятнадцать лет он, ученик старых русских ирригаторов, ставших после Октября на службу революции и призванных самим Лениным к возрождению древней азиатской земли, колесит по Каракумам и Кызылкумам, прославился своими научными трудами об этих пустынях. Верный его помощник, Матвей Владимирович Данилевич, приехал после окончания Ленинградского университета, и теперь они всегда вместе.

Неожиданно пришел приказ приостановить работы. Нет ничего хуже, чем начать дело и оставить его незаконченным. Но члены экспедиции единогласно решили продолжать работу. За это, конечно, не похвалят, но не бросать же то, во что веришь. Своими глазами они видели, как тяжка жизнь в кишлаках. Пустыня наступает, и многие дворы наполовину занесены песком, в колодцах постоянно не хватает воды. Встречались брошенные кишлаки. Их жители уходили куда глаза глядят. Разве можно от всего этого отмахнуться?

Веками люди мечтали покорить пустыню, да разве можно это было сделать лопатой и кетменем?

Члены экспедиции упорно шли своей дорогой. Составлялись схемы новых маршрутов, делались топографические съемки, черновые варианты геологических изысканий. Были засняты пути древних вод, старые русла Зарафшана. Это не могло не радовать профессора Гета. Однако было одно обстоятельство, крепко огорчавшее его.

Несколько лет назад стали упорно поговаривать о строительстве Главного Туркменского канала. Газеты, радио уделяли этому вопросу большое внимание. С уст не сходили разговоры о необходимости канала, в нем видели будущее Каракумов. Многие специалисты, опиравшиеся на народные предания, считали, что в стародавние времена Амударья несла свои воды не в Аральское, а в Каспийское море. Но со временем Аму будто бы изменила свое русло. Еще Петр I проявлял интерес к этим преданиям. Но не всем экспедициям, посланным им в пустыню, суждено было вернуться в Петербург. Они погибли в Каракумах. Таковы предания. В наш век ученые заинтересовались ими. Одна за другой снаряжались экспедиции, писались научные работы, составлялись проекты. Их авторы понимали: если канал пройдет по старому руслу Аму, то это не только даст жизнь новым оазисам в Каракумах, но и откроет водный путь через Каспийское море к Волге. Во много раз удешевится перевозка грузов, пустыня получит дешевую электрическую энергию.

Для решения этих проблем была создана специальная комиссия. В ее состав вошел и профессор Гет.

После двух -трех заседаний Нил Никонович неожиданно исчез. Он набрал отряд из нескольких человек и отправился в пустыню. Вернулся он через два месяца, загорелый, исхудавший. Вскоре профессор попросил освободить его от работы в комиссии. Он мотивировал свое решение тем, что считал строительство канала несвоевременным. Повернуть воды Аму в Каракумы нерентабельно, слишком дорого будет стоить это предприятие. Профессор писал докладные записки, выступал в печати. Однако мало кто поддерживал его. Гета даже обвиняли в том, что он не видит перспектив завтрашнего дня. Гулям любил своего учителя и доверял ему безгранично. Он преклонялся перед ним, мечтал во всем походить на профессора. Но последние события тревожили Гуляма. Его сомнения рассеял сам Джамалов.

– Тут много причин, – сказал он. – Только одна Тахиаташская плотина обойдется государству в пятнадцать миллионов рублей. А таких плотин потребуется много... Думая о завтрашнем дне, нельзя забывать сегодняшний. Разве можно крыть крышу последнего этажа, не завершив хотя бы первого? Сколько людей уже сегодня жаждут воды? И уже сегодня могут ее получить! Вот куда пока нужно вкладывать силы и средства. Кроме того, учти: природа пустыни еще мало изучена. Начать строительство можно, но главное – успешно завершить его. Иначе государственные деньги пойдут прахом, на ветер. Если же хоть одну четвертую часть этих огромных средств вложить в Каршинский и Бухарский оазисы, то напоишь людей и землю досыта. Мы должны твердо стоять на своем. Со временем разберутся, кто прав.

После этого Гет написал письмо в Москву. Так и не дождавшись ответа, он отправился в Кызылкумы. Возможно, это письмо и явилось причиной столь категоричной телеграммы: прекратить работы.

Так или иначе, а дело сделано, и они возвращаются домой. Что скрывать, Гулям чертовски соскучился по дому. Так, кажется, и бежал бы не останавливаясь. Он уверен, что и жена его, Джамиля, каждый день смотрит на дорогу, все глаза проглядела. А укладывая дочку спать, приговаривает: «Скоро папа приедет»... Каждая минута теперь – вечность.

– Ты все еще бодрствуешь, Гулям? – раздался рядом голос профессора. Гет растянулся на песке, подложив руки под голову. Улыбнувшись, сказал:

– Что может сравниться, сынок, с таким шахским ложем?

Гулям рассмеялся:

– Вряд ли шахи спали на песке!

– Да, вот уже три месяца мы в пустыне. Ничего не скажешь – трудно пришлось, но зато как легко сейчас дышится! Один человек роет арык – тысячи пьют из него. Есть такая пословица. Если однажды за пиалой с чаем люди добрым словом вспомнят о нас с тобой, считай, что мы не зря жили. Так что держи выше голову.

Это прозвучало как упрек, и Гулям сказал:

– Учитель, разве я жалуюсь? Я много узнал, многому научился... Если бы не эта трудная дорога, мы не радовались бы, как дети, когда увидели озеро.

– Один мудрый человек сказал: в жизни без труда нет радости, без забот – блага... Знаешь, кому принадлежат эти слова?

– Ахмаду Донишу, – ответил Гулям, – они из его трактата «Редкие предсказания».

– Молодец, сынок. Ты прочитал все его трактаты?

– Прочитал, учитель. Мудрые мысли там нашел.

– А читал ты трактат о владычестве мангитов, историю династии эмира бухарского?

– Нет, не читал. О чем он?

– Там много страниц об обводнении мест, где мы побывали с тобой. К трактату приложен и первый проект добычи воды. Но эмир не позволил Донишу строить канал, проект остался на бумаге.

– Вы говорите, проект? Я знал, что Ахмад Дониш был астрономом, поэтом, но что он был еще и инженером...

– Могу рассказать...

– Пожалуйста, учитель.

Гет любил Гуляма, как сына. Он делился с ним всем: знанием, опытом, мечтами. Была уже глубокая ночь. Джамалов после недолгой паузы начал свой рассказ...

Глава 3 " Теперь, о мудрец, подобает облечь достоинство разума в слово и речь"

Вечерело. Четверо всадников в запыленных одеждах с трудом держались в седлах. Они искали привала по пути в Бухару. И люди, и кони были утомлены долгим путешествием в безводном краю. Ведь недаром говорится в народе: «легче найти перо сказочной птицы Рох, чем родник в пустыне».

Наконец, всадники заметили с вершины бархана кишлак. Но когда подъехали ближе, радость сменилась печалью: кишлак был пуст. Ни конского ржания, ни блеяния овец. Ворота внешних и внутренних дворов распахнуты настежь. Во дворах гулял лишь ветер, поскрипывали чархпалаки да недвижно замерли колеса водяной мельницы. Через глиняные дувалы свешивались больные, зачахшие деревья. Их голые ветки были как исхудалые руки нищих, протянутые за подаянием. Они были запорошены седой пылью, словно пеплом. На некоторых деревьях виднелись крошечные, сморщенные плоды.

Темнело, и в призрачном, сумеречном свете от этой унылой картины всеобщего увядания и запустения веяло такой тоской, что у путников защемило сердце.

Всадники проехали весь кишлак из конца в конец, но так и не встретили никого.

На самой околице росло развесистое тутовое дерево. У подножия его виднелась груда ветхих, рваных лохмотьев. Подъехав ближе, путники остолбенели: то, что они приняли за кучу грязного тряпья, оказалось человеком. Человек лежал скрючившись, припав к корням, быть может, сохранившим еще запас влаги. Трудно было разобрать, где руки и ноги человека, а где корни дерева. То был изможденный старик, или, скорее, скелет старика, в полуистлевшей одежде, прилипшей к высохшему, измазанному землей и грязью телу. Он лежал без движения, но глаза его были широко раскрыты, и белки выделялись на почерневшем лице; голые ступни старика, растрескавшиеся и покрытые белым налетом, напоминали мертвую землю солончаков.

По знаку старшего всадники быстро спешились и подошли к старику. Они услышали слабый, как шелест тростника, чуть слышный, прерывающийся стон:

– Воды...

Один из путников приподнял старика, поддерживая его голову, а другой, налив воды из дорожного меха в медную позолоченную чашу, поднес ее к губам несчастного. Тот прильнул к чаше. Четыре пары глаз следили неотрывно, как пьет и оживает старик. Потом они достали из хурджина черствую лепешку и, отламывая по кусочку, кормили его из своих рук. Силы медленно возвращались к бедняге. Наконец, старик поведал пришельцам свою печальную повесть.

– Кара аллаха постигла наш кишлак и все окрестные поселения, – говорил он. – В этом году высох Зарафшан. Какая жизнь дехканину без воды! Можно было подумать, настал конец света! Все до единого – мужчины, женщины, дети, старые и молодые – с плачем и воплями стали уходить из кишлака, угоняя скот, унося свой скарб. О, словно настал день Страшного суда! И то сказать, легко ли покинуть землю, где упала не одна капля твоей крови, твоего пота, где мать родила тебя в муках?.. Я пошел провожать их далеко за деревню. Родные и земляки звали меня с собой, молили, заклинали уйти с ними... Но разве мог я послушать их?! Ведь я был тут аксакалом...И я вернулся в пустой кишлак. Но самый младший, самый любимый внучек вцепился в подол моей рубахи и не отпускал, заливаясь плачем, пока я не поднял его на руки и не понес. Я молился аллаху, чтобы внук пошел со всеми, он обнял меня за шею, целовал и не хотел разжать ручонок... И у меня не хватило сил прогнать его. Горе мне, безумному старцу!

Он утер глаза грязным рукавом и заплакал.

– Где он, ваш внук? Вы послали его за водой?

– Какая вода? Даже звук этого слова мы позабыли. Где вода, мой господин? Вот он лежит... вот здесь...

Тут только путники заметили за тутовым деревом могильный холмик.

– Горе, горе мне! – повторял старик и бил себя кулаком по голове и по груди. – Свет очей моих, весна моей старости, прости меня, безумца! До последнего дыхания, до последней секунды он бредил водой, молил о воде. Если бы мне удалось заставить его уйти со всеми, он был бы сейчас жив. О всемогущий аллах, за какие грехи ты обрушил на наши головы такую кару – за что умерщвляешь детей наших? Существуешь ты или нет? Если ты царишь в небесах, зачем все это? Чего хочешь ты от твоих ничтожных созданий. Скажи...

И старик снова заплакал. Один из путников принялся увещевать его:

– Что ты, что ты, отец! Не богохульствуй! Разве ты не знаешь, что все наши судьбы, добро и зло в деснице аллаха? Нам, рабам божьим, нет иного пути, как покорно склонить голову. Возблагодарим же аллаха за все ниспосланное им, даже за бедствия и муки.

Теперь выступил вперед другой путник, который до сих пор молчал в глубоком раздумье, прислонившись к тутовому дереву. Сердцу его было тесно в груди, кровь ударила в голову.

– Творец, творец! – прошептал он с гневом, обратив к небу воспаленный взгляд. И стал негромко читать стихи:

Не верь, что ктото даром даст тебе чтонибудь,

Рассчитывай только на труд свой, свои силы...

– Слушайте, отец, – продолжал он, – бесплодно ждать даров с неба! Постыдно!

Голос его прерывался от волнения и гнева, губы дрожали. На вид ему было лет пятьдесят, но на лице его, загорелом и овеянном ветрами дальних дорог, не было ни единой морщинки. Голова в большой белой чалме казалась огромной. Тяжелые веки бросали тень на голубые глаза со стальным отливом. Остроконечная борода напоминала кинжал. Высокий, стройный, в простой, без украшений, но дорогой одежде, он всем своим видом как бы выражал благородную силу, сдержанную энергию. Спутники стояли перед ним, почтительно склонив головы, и никто не осмелился перебить его речь.

– Без воды нет жизни, – говорил он. – Чего стоят великолепные города и столицы, если в них не будет вдоволь воды? Если властитель носит корону и не заботится о воде для дехканина, он недостоин получать с него подати и налоги. Если властитель будет только брать у простых людей и ничего не давать им, трон пошатнется. Я скоро буду у его милости эмира бухарского и скажу ему это.

– Поберегитесь, господин мой, – предостерег один из его спутников. – Такие слова придутся государю не по сердцу. Он обрушит на вашу голову свой гнев.

– Не высказать истину владыке – поступок слабого. Это значит не любить народ, не болеть душой за него, за родную землю. За правду не надо бояться даже смерти! Каждому творению аллаха суждено умереть лишь однажды...

Как ни уговаривали старика поехать вместе в Бухару, упрямец отвергал все предложения... Перед тем как вскочить на коней, путники уселись вокруг могилки и долго читали суры из корана. Их предводитель снял с себя богатый плащ и накинул на плечи старика. Он оставил ему все свои лепешки и полный мех воды.

Старик бросился к ногам своего спасителя и со слезами стал целовать их.

– О, добрый мой господин! Ради аллаха, скажи мне свое имя, чтоб я знал, за кого мне молиться остаток моих дней? Кто ты? Властитель каких земель?

Человек в белой чалме, поднимая старика, улыбнулся.

– Я человек, и в этом моя гордость. Властителем быть – не самый высокий удел. Зачем мне это? Одни приходят на белый свет для служения самим себе, другие, чтобы оставить свой след на земле, на благо ближним. Я выбрал служение людям. Если я пришелся по душе такому почтенному старцу, как вы, это для меня дороже всяких молитв. Но вы именем аллаха просили сказать, как меня зовут, и я должен сделать это. Слушайте, отец мой: в Бухаре меня зовут Ахмад Махдуми Зодчий, Ахмад Махдуми Звездочет, Ахмад Махдуми Большая Голова. Но для вас я просто Ахмад Дониш.

Старик молитвенно поднял руки к лицу.

– Я слышал о тебе, я знаю тебя, ты – самый великий ученый нашего времени, да будет благословенно имя твое!

И он долго смотрел вслед удаляющимся всадникам.

...Слух о возвращении Ахмада Дониша, возглавлявшего посольство эмира Музаффара к русскому царю, разнесся по всей Бухаре. Навстречу послам выехали сановники двора, а также родственники и друзья ученого. Высыпал на улицы и простой бухарский люд, приветствовавший радостными кликами вестников из далекого, огромного государства Российского.