Лана Вебер Тёмный мёд

СТЕКЛО И КАМЕНЬ

Комната оказалась меньше, чем я ожидала. Левая половина бурлила жизнью: постер рок-группы Queen, чьё название мне ни о чём не говорило, разбросанные учебники. Пахло кофе, корицей и свободой.

Моя половина была стерильно пуста. Бежевые стены. Белый потолок. Ничего.

Я как раз заканчивала развешивать костюмы — серый, бежевый, тёмно-синий, — когда дверь с шумом распахнулась.

— О, соседка! — Девушка, возникшая на пороге, была полной противоположностью мне. Светлые волосы, собранные в небрежный хвост, джинсы с дырками на коленях, футболка с логотипом группы, которую я не знала. В одной руке бумажный стаканчик с кофе, в другой связка ключей. — А я думала, ты завтра приедешь. Я Лора. Лора Брукс. Ты Кэролайн, да?

— Она самая, — я повесила последний жакет и повернулась.

Лора присвистнула, оглядывая меня с откровенным любопытством.

— Блэквуд. Ничего себе. Я видела твою фамилию в списках заезда и подумала — ну, знаешь, принцесса. Лошади, поместье, личный водитель. А ты... — она замялась, явно подбирая слова повежливее.

— А я выгляжу как бухгалтер на пенсии? — подсказала я.

Лора громко расхохоталась без тени смущения.

— Как бухгалтер, который только что вышел из тюрьмы строгого режима! Господи, Кэролайн, что это за костюмы? Ты в них на похороны собралась или в университет?

Я невольно улыбнулась.

— Мать выбирала. Говорит, «соответствовать статусу».

— Твоя мать, конечно, женщина с фантазией, но у нас тут не похоронное бюро. — Лора плюхнулась на свою кровать, скрестив ноги. — Слушай, давай завтра сходим на шопинг. Тут рядом есть торговый центр. Не элитные бутики, в которых ты обитаешь, но джинсы и нормальные футболки там точно есть. Я помогу тебе выбрать что-нибудь, что не выглядит как униформа для сотрудников ритуальных услуг.

— Я не против, — сказала я и сама удивилась, как легко это вышло.

— Отлично! — Лора просияла. — Заодно расскажешь, что ты здесь забыла. Блэквуды — это же вроде врачи? Я слышала про сеть ваших клиник. А ты на кого учишься?

— Финансовая математика.

— Ого. — Лора уважительно покачала головой. — Цифры, проценты, биржевые сводки. Это же с ума сойти от скуки.

— Мне нравится. Цифры не врут. В отличие от людей.

— А я на журналистике, — она развела руками, будто извиняясь. — Полная противоположность: люди, их истории, их грязные секреты. Будем иногда пересекаться на философии у нас смежные пары. Слушай, а ты не против, если я буду иногда просить тебя объяснить, что там Витгенштейн имел в виду? Я после его текстов чувствую себя так, будто меня переехал поезд.

— Не против. Если ты поможешь мне не выглядеть так, будто меня переехал поезд с музейными экспонатами.

— Договорились! — Лора хлопнула в ладоши. — Отличный тандем: математика и журналистика. Будем самой странной парой в этом «Элизиуме». Представь: я беру интервью у какого-нибудь профессора, а ты за моей спиной считаешь, сколько он зарабатывает в минуту.

— И сколько он недоплачивает налогов.

Лора снова засмеялась. Она смеялась так, будто это было самое естественное занятие в мире. Я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ. Рядом с ней было легко. Она не оценивала. Не сканировала взглядом. Просто была шумная, громкая, настоящая.

Мы проговорили ещё час. Лора рассказывала о профессорах, о вечеринках, о том, как однажды заснула в библиотеке и её заперли на ночь. Я слушала и думала, что, кажется, впервые за долгое время кто-то говорил со мной не потому, что нужно, а потому, что хотелось.

Когда за окном начало темнеть, Лора зевнула и объявила, что ей «срочно нужно поспать, иначе завтра она уснёт прямо на лекции по философии и Витгенштейн останется непонятым навсегда».

— А ты? — спросила она, забираясь под одеяло.

— Прогуляюсь. Здесь рядом парк. Хочу подышать.

— В парке? Там темно вообще-то. И фонари не работают нормально. Ты уверена?

— Я не боюсь темноты.

Лора хмыкнула, но спорить не стала. Через минуту она уже спала, посапывая, как человек, у которого нет забот.

Подождав, пока дыхание Лоры станет ровным, я тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошла к сумке. Та самая ручная кладь, которую я собирала втайне от матери. Под стопкой учебников лежало то, что Беатрис никогда не видела: джинсы, толстовка с капюшоном, кроссовки. Моя настоящая одежда. Моя броня.

Я достала наушники и телефон. Лора перед сном говорила о какой-то группе. «Ты что, никогда не слушала Queen? Серьёзно? Врубай, иначе ты не человек». Ну, хорошо. Посмотрим, что ты такое, Queen.

Включив песню. Первые аккорды ударили по ушам, что-то величественное, оперное, с надрывом. «Bohemian Rhapsody». Я вышла в коридор, закрыла дверь и направилась к выходу.

Парк встретил меня тишиной. Старые дубы, мощёные дорожки, тусклые фонари, которые скорее обозначали свет, чем давали его. Где-то вдалеке ещё слышались голоса. Студенты гуляли, смеялись, но их было мало. Почти все разбрелись по комнатам: завтра первый день занятий, всем нужно выспаться. Кроме меня. Мне нужно было дышать.

Музыка в наушниках нарастала. Гитара, голоса, и вдруг: «Mama, just killed a man...» Я чуть не споткнулась о бордюр. Серьёзно? «Мама, я только что убил человека»? Интересно, Лора специально включила мне трек про сына, который признаётся матери в убийстве, или это вышло случайно? В любом случае, ритм мне нравился. Тяжёлый. Живой. И текст, при всей своей театральности, был честнее, чем девяносто процентов того, что я слышала в нашем доме. Там хотя бы признавали преступление. В нашей семье его просто замалчивали.

Я шла по дорожке, вдыхая прохладный воздух, и думала о том, как странно всё сложилось. Университет. Соседка, которая смеётся. Завтрашний шопинг. Музыка, которую я никогда бы не включила сама. Казалось, что клетка, в которой я жила восемнадцать лет, наконец приоткрылась, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы почувствовать сквозняк свободы.

Но тут я заметила движение. За дубом, в тени. Он наблюдал. И если бы не тусклый свет фонаря, я бы прошла мимо.

Высокий. Широкие плечи. Чёрная толстовка с капюшоном, надвинутым на лицо. И маска. Белая, с улыбающейся гримасой. Неестественно широкой, застывшей, как у фарфоровой куклы, которую уронили и забыли подобрать. Глаз видно не было, только чёрные прорези, за которыми пряталась тьма.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Он смотрел на меня. Я знала это, хотя не видела глаз. Его взгляд был тяжёлым, пристальным. Таким, от которого затылок начинает зудеть, а пальцы сами сжимаются в кулак.

Я стянула наушники.

— Решил напугать? — Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Хорошо. Пусть не думает, что я боюсь.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел. Его молчание было густым, почти осязаемым. Я не видела его глаз, но чувствовала: он изучает меня. Как незнакомый вид.

— Обычно, когда люди хотят познакомиться, они не прячутся в кустах, — продолжила я. — Но, возможно, у тебя свой подход. Не буду спорить.

Тишина. Только ветер шелестел листвой. Я скрестила руки на груди. Частично от холода, частично чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Ты немой? Или просто не любишь светские беседы? Понимаю. Я сама их не люблю. Но если ты ждёшь, что я закричу и убегу, то разочарую: я не кричу. И не бегаю. Слишком устала.

Он сделал шаг вперёд. Один. Медленный. Как хищник, который проверяет, не сбежит ли добыча. Я стояла на месте.

— Не подходи ближе, иначе я ударю коленом в пах. Это неприятно. Проверено на практике.

Он остановился. И вдруг я услышала звук. Тихий, почти глухой. Он смеялся. Не вслух, где-то внутри, надменно. Этот беззвучный смех был страшнее любого крика.

А потом он двинулся снова. Быстрее, чем я ожидала. Я не успела отреагировать, его рука уже легла на мою талию, прижимая меня к стволу дуба. Другая рука упёрлась в кору рядом с моей головой. Я оказалась заперта между ним и деревом, как птица в клетке.

— Эй! — выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь. Твёрдая. Очень твёрдая. Под толстовкой проступали рельефные мышцы. Он был как стена. Как скала. — Личное пространство. Слышал о таком?

Он молчал. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Белая маска, чёрные прорези, ни единой эмоции. Я чувствовала его запах: кожа, табак, что-то металлическое, как воздух перед грозой. И тепло. От него исходило тепло. Горячее, живое, несмотря на весь этот ледяной образ.

Его рука скользнула ниже, с талии на бёдра. Медленно. Не грубо, скорее изучающе. Как будто он пробовал меня на ощупь.

— Убери руки... — сказала я, но голос дрогнул.

Он не убрал. Вместо этого его вторая рука легла на мою талию с другой стороны, и теперь он держал меня обеими руками. Его большие пальцы скользнули под край толстовки, совсем чуть-чуть, касаясь голой кожи. Я вздрогнула. Не от холода. От чего-то другого.

— Ты вторгаешься, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал холодно. — И, честно говоря, мне тебя жалко. Прятаться в маске, лапать незнакомых девушек в парке. У тебя что, настолько плохо с социальными навыками? Может, тебе записаться к психологу?

Он наклонил голову. И снова этот тихий, грудной смех. Его ладони продолжили движение. Они скользнули вверх по моей талии, задирая край толстовки. Я почувствовала его пальцы на своей коже. Горячие, чуть шершавые. Он касался меня так, будто имел на это право. Будто я была его. И это бесило. И одновременно...

Он провёл ладонями вверх, по рёбрам, по талии... К груди. Остановился прямо под ней, не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его пальцев. Моё дыхание сбилось окончательно. Сердце колотилось где-то в горле. Кожа горела. И где-то глубоко, внизу живота, разгоралось что-то тёплое, тянущее, пугающее.

— Ты... я сейчас закричу, — предупредила я, но голос не слушался.

— Ты смелая, — раздался шёпот. Низкий, с леденцой. — Или глупая. Я ещё не решил.

Его рука скользнула ниже на живот, потом на бедро. Он провёл пальцами по внутренней стороне, медленно, едва касаясь. Мои колени ослабели. Я вцепилась в его плечи — в эти каменные плечи, которые даже не дрогнули. Я хотела оттолкнуть его. Хотела ударить.

— Отпусти, — сказала я, на этот раз без сарказма.

И он, на удивление, отпустил. Не сразу. Его пальцы задержались на моей коже ещё на секунду, как будто он запоминал. А потом отступил. Медленно. Плавно.

— Беги, ведьмочка. — Сказал он.

Я не стала спорить. Рванула с места быстрым шагом, который через несколько секунд перешёл в откровенный бег. Цепляя где-то вдалеке этот жуткий, протяжный смех. Кроссовки стучали по дорожке. Сердце колотилось где-то в горле. Ветер бил в лицо, но я не останавливалась, пока не добежала до дверей «Элизиума».

Только там, под ярким светом фойе, я позволила себе выдохнуть. Прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Его запах всё ещё был на мне — табак и металл. И его прикосновение. Я всё ещё чувствовала его пальцы на своём теле.

«Кто ты такой? И почему, когда ты меня трогал, я не хотела, чтобы ты останавливался?»

Я поднялась в комнату. Лора спала. Я сбросила кроссовки, стянула толстовку и легла в кровать. Сердце всё ещё колотилось. Перед глазами стояла белая улыбка. Застывшая. Фарфоровая. Чужая.

И вопрос, который теперь не даст мне уснуть: кто ты? И почему я хочу почувствовать это снова?

ОДЕРЖИМОСТЬ

Я вернулся в квартиру около полуночи.

Душ не помог. Вода была почти ледяной, но я всё ещё чувствовал её запах на своей коже — сандал, старые книги, что-то древесное. И её тепло. Оно осталось на моих пальцах, как отпечаток. Я стоял под струями воды, закрыв глаза, и прокручивал в голове каждую секунду.

Как она стояла на месте. Как острила, даже когда я прижал её к дереву. Как её дыхание сбилось, когда мои пальцы скользнули под толстовку. Как она дрожала, но не от страха. От чего-то другого. От того же, от чего у меня сейчас был стояк, который не проходил уже полчаса.

«Блядь».

Я выключил воду, вытерся и прошёл в спальню. Квартира была пустой и тихой, как всегда. Но сегодня тишина раздражала. В ней было слишком много места для мыслей. А мысли были только о ней.

Она не закричала. Не ударила. Она смотрела на меня своими янтарными глазами. Спокойными, изучающими. И шутила. Даже когда я держал её за бёдра. Даже когда мои пальцы были в сантиметре от её груди. Она была напугана, я чувствовал это по дрожи, по тому, как колотилось её сердце, но она не сломалась. Не сдалась. Она отвечала мне сарказмом. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, хотя знала, что я сильнее. Она была... смелой.

И это заводило.

Я лёг на кровать, закрыл глаза, и передо мной снова возникла она. Распущенные чёрные волосы. Припухшие губы. Тонкая талия, которую я обхватил ладонями. Бёдра, на которых мои пальцы задержались дольше, чем нужно. Кожа, горячая, гладкая, с мурашками от моих прикосновений.

Я представил, как задираю её толстовку выше. Как она выгибается мне навстречу, хотя её разум ещё сопротивляется. Как стонет сквозь зубы, злясь на себя за это. Как смотрит на меня уже не со страхом. С голодом.

«Чёрт».

Я открыл глаза. Стояк никуда не делся. Я сел на кровати, потянулся за телефоном. Если я всё равно не могу уснуть, то хотя бы узнаю о ней больше.

Её профиль в соцсетях был закрыт, но я уже взломал его раньше. В тот же день, когда впервые увидел её у ворот. Сейчас я открыл его снова. Не для работы, не для заказа. Для себя.

Фотографий было мало. Кэролайн не выставляла свою жизнь напоказ, в этом мы были похожи. Никаких вечеринок, никаких пляжных снимков. Только редкие кадры: закат за окном. Стопка учебников. И пауки.

Первое фото. Крупный план. На ладони сидел мохнатый паук, тёмно-коричневый, с медным отливом на брюшке. Птицеед. Подпись: «Шелоб. Мексиканский красавец. Наелся и спит». Её длинные пальцы, тонкие, лежали на мохнатом брюшке с нежностью, которую не ожидаешь от человека, держащего паука. Она не боялась. Она... любила его.

Второе фото. Другой паук — кудрявый птицеед, с волнистыми волосками по всему телу. «Нокс. Сбежал из террариума, пришлось ловить под кроватью. Теперь дуется». Я хмыкнул. Она разговаривала с ними. Давала им имена. Шелоб и Нокс. Она держала пауков. И это было чертовски привлекательно.

Забавная... Не боится того, от чего другие визжат. Девушка, которая находит красоту в том, что другие считают уродливым. Девушка, которая касается мохнатого паука с такой нежностью, с какой другие касаются котят.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Ведьмочка. Это прозвище прилипло к ней само собой, пока я листал её фотографии. Чёрные волосы до талии, тяжёлые, густые, как у колдуньи из старых легенд. Янтарные глаза, цвета мёда, цвета расплавленного золота. Такого цвета глаза бывают у тех, кто смотрит на тебя и видит насквозь. И пауки. Она держала пауков, как фамильяров. Гладила их. Разговаривала с ними. Если бы я верил в магию, я бы сказал, что она — ведьма. Самая настоящая. Но я верил в факты. А факты говорили: эта девушка нечто иное. Не мышка. Не тень. Ведьмочка. С глазами, в которых хочется утонуть. И языком, который острее моего. Она ещё не знает, что я уже её заметил. Что я уже начал охоту. Что я не остановлюсь, пока не узнаю всё.

«Ты полна сюрпризов, ведьмочка».

Я перешёл к её учебному профилю. Расписание. Первый курс, финансовая математика. И, вот оно. Смежная пара по философии. Вторник, десять утра. Аудитория триста четыре.

Я усмехнулся. Философия. Я не ходил на философию уже два года. Но, кажется, пришло время освежить знания.

Я отложил телефон и снова лёг. За окном шумел город. Где-то вдалеке выла сирена. Я смотрел в потолок и думал о ней. О том, как она дышала, когда я был рядом. О том, как её пульс бился под моими пальцами. О том, как она сказала «отпусти», но всё в её голосе говорило: «не отпускай».

Я хотел увидеть её снова. Но иначе, ближе, дольше, глубже. Я ещё не решил. Но вторник в десять утра я уже обвёл в календаре. Красным.

«До встречи, ведьмочка. Надеюсь, ты любишь философию так же, как я люблю... тебя изучать».

НОВАЯ КОЖА

Я проснулась с мыслью о нём.

Это было неправильно. Я лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове вчерашнюю ночь. Незнакомец в маске. Его руки на моей талии. Пальцы на коже. Дыхание. Я должна была закричать. Должна была ударить его коленом в пах. Но не сделала ничего.

Я позволила ему трогать себя. И хуже того, мне понравилось.

«Что со мной не так?»

Я перевернулась на бок и уставилась на стену. Бежевая. Пустая. Как и моя половина комнаты. Как и я сама, пустая оболочка, которая реагирует на прикосновения незнакомца в парке, хотя должна была бы вызвать полицию. Или хотя бы администрацию кампуса. Или...

— Эй, соня, ты в порядке?

Голос Лоры выдернул меня из мыслей. Она сидела на своей кровати, свесив ноги, и смотрела на меня с лёгким беспокойством. Волосы торчали в разные стороны, кажется, она только что проснулась.

— В полном, — ответила я, садясь. — Просто задумалась.

— О чём? О Витгенштейне? — она ухмыльнулась. — Брось, он того не стоит.

— О нём. Определённо.

Лора хмыкнула, но допрашивать не стала. За это я была ей благодарна.

— Тогда давай приводить тебя в порядок. У нас сегодня шопинг, забыла? Я обещала подобрать что-то, что не выглядит как униформа для сотрудников ритуальных услуг.

— Это было жестоко, — заметила я, но губы дрогнули в улыбке.

— Это была правда. А правда иногда жестока. Вставай, Блэквуд. Нас ждут великие дела. И торговый центр.

Торговый центр был именно таким, каким я его представляла: шумным, ярким, полным людей, которые куда-то спешили с пакетами и стаканчиками кофе. Никаких бутиков с консультантами в белых перчатках. Никаких ценников, от которых у Беатрис случился бы сердечный приступ, от радости или от ужаса, я не знала. Обычные магазины с обычной одеждой. И это было прекрасно.

— Так, — Лора по-деловому упёрла руки в бока. — У нас три задачи. Первая: найти тебе что-то, что не серое. Вторая: что-то, что не бежевое. Третья: что-то, что не выглядит так, будто ты собралась на заседание совета директоров. У тебя есть предпочтения?

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я никогда не выбирала себе одежду сама.

Лора посмотрела на меня с такой смесью ужаса и жалости, что я чуть не рассмеялась.

— Боже, Блэквуд. Твоя мать — преступница. Ладно, доверься мне. Мы начнём с трёх образов, а там посмотрим, что тебе понравится.

Я задержалась взглядом на Лоре, пока она рылась в вешалках. Она двигалась быстро, уверенно, как человек, который точно знает, что ищет. И тут я вдруг поняла, что почти ничего о ней не знаю.

— Лора, — позвала я.

— Мм?

— А расскажи о себе. Ну, кроме того, что учишься на журналистике.

Она на секунду замерла с вешалкой в руке, потом усмехнулась.

— Я из маленького городка. Такого маленького, что если чихнёшь на одном конце, на другом скажут «будь здоров». Мать учительница, отец автомеханик. Обычная семья. Никаких поместий, никакого наследства от богатой бабки. Я здесь на стипендии.

— Твои родители, наверное, гордятся тобой.

Лора фыркнула.

— Мать — да. Отец... — она замялась, подбирая слова. — Отец хотел, чтобы я пошла на юридический. Или на медицинский. Что-то «серьёзное». А журналистика для него — это «болтовня». Он до сих пор считает, что я одумаюсь и переведусь. Каждый раз, когда звоню, спрашивает: «Ну что, надумала?»

— Это тяжело. — Понимающе проговорила я.

— Да нет. — Она пожала плечами, но я видела, что это «нет» далось ей нелегко. — Я привыкла. Мы с отцом вообще... по-разному смотрим на жизнь. Он считает, что главное стабильность. А я считаю, что главное заниматься тем, что любишь. Даже если это «болтовня». — Она ухмыльнулась. — К тому же, я всегда могу написать разоблачительную статью о нём. «Автомеханик скрывает страшную тайну: он не моет руки перед едой». Представляешь заголовки?

Я рассмеялась.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Журналист должен уметь находить сенсацию даже в собственной семье. Это основа профессии.

— А мама?

— Мама... — Лора вздохнула, и её улыбка стала мягче. — Она всю жизнь работала на двух работах, чтобы я могла учиться. Никогда не жаловалась. Никогда не говорила «ты должна». Просто верила в меня. Даже когда я красила волосы в зелёный и прогуливала школу.

— Ты красила волосы в зелёный? — Удивилась я.

— О да. Это было ужасно. У меня есть фото, но я тебе его не покажу. Даже не проси.

— Я не прошу. Я требую. — С улыбкой произнесла я.

— Блэквуд, ты становишься наглой. Мне это нравится.

Она подмигнула и снова нырнула в вешалки. А я стояла и думала: вот она, Лора. Шумная, дерзкая, с зелёными волосами в прошлом и отцом, который не верит в её мечту. Но она всё равно здесь. На стипендии. На журналистике. С улыбкой. И от этого я чувствовала... тепло. Рядом с ней было легко. Рядом с ней хотелось быть собой.