Л. Э. Харпер Убей любимых

Вытащить себя из постели. Спалить турку с кофе. Протаращиться в айфон десять часов кряду, откладывая работу с рукописью. Обругать себя ленивым бесполезным ничтожеством.

– Она приходит в себя. Мы успели остановить действие яда, слава Оуре. Все обработали полынью, прежде чем закрывать ткани, так что будет как новенькая. Придется полежать денек-другой, но она полностью восстановится.

Я чувствую, что хмурюсь. Чей это голос? Я живу одна.

– Благодарю вас, целитель Фарроу. Дальше мы сами.

Еще один голос, знакомый, но не вполне… это Эрик? Быть не может. Я не видела Эрика несколько месяцев, не находя в себе ни сил, ни желания выходить из дома. Связь я тоже поддерживаю бездарно. Наша переписка теперь состоит в основном из грустных мемов и жалоб на зеленую ветку метро.

– Кайла? – Тот же мягкий голос выманивает меня из туманного места между сном и явью. Мои глаза приоткрываются.

«Невозможно», – думаю я, хотя сердце у меня подскакивает. Отравленный кинжал не вышвырнул меня обратно в реальность. Это все еще сон.

– Ашер, – шепчу я.

В его бесхитростных ореховых глазах мелькает облегчение. Он до ужаса напоминает моего лучшего друга из настоящего мира, Эрика Сэмьюэла. Ашер написан с него, так что это закономерно. Загорелая кожа, зачесанные назад темные волосы и очки в золотистой оправе кажутся такими восхитительно родными. Даже низкий голос звучит похоже.

Ашера оттесняет в сторону большая белая голова, покрытая чешуей. Форма черепа напоминает скорее о лошадях, чем о крокодилах, а острые уши по бокам от рогов только дополняют впечатление, – и все же его облик бесконечно утонченнее, чем у любого прозаического земного существа.

– Почему ты не призвала защитные чары? – рычит Цендрион.

По драконьим меркам он не очень крупный – два с половиной метра от кончиков когтей до плеч, да чуть больше метра шеи – но выглядит при этом грозно. Клыки, каждый с мой палец длиной, блестят в беззвучном оскале. Любой другой отпрянул бы в испуге, но только не я. Драконов я обожаю с детства. Когда мой дебютный роман угодил в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», я прославилась как Главный Эксперт по Драконам на Земле.

– Я не могу призывать магию, – отвечаю я, не подумав.

– Вот уж сомневаюсь, – тянет еще один голос.

Рекса шлепается на край койки рядом со мной, отпихивая мое ноющее тело. Полы темно-зеленого плаща, под которым она скрывает свое настоящее обличье, подметают утоптанную землю лекарской палатки.

Надеясь увести разговор от собственной персоны, я смотрю на Цендриона. Спрашиваю:

– Как твоя рана? – Палатка слишком маленькая, чтобы вмещать дракона целиком, так что задняя часть его тела торчит снаружи, за холщовым пологом на противоположной стенке. – Ты бы лучше отдыхал.

Он пренебрежительно фыркает носом.

– Просто царапина.

– Отравленная царапина…

– Меня залатали так же, как и тебя, – перебивает он. – Не осталось даже шрама, чтобы хвалиться.

Я округляю глаза и тянусь рукой к груди. Мои пальцы шарят за воротом рубашки и встречают только гладкую кожу.

– Ого, – бормочу я. – Удивительно.

Одно дело – писать о даре живомагии у целителей, способных воздействовать на тело так, чтобы выздоровление шло легче и быстрее, и совсем другое – самой поправиться благодаря их навыкам. Рана, которая на Земле заживала бы, пожалуй, несколько месяцев, здесь, на Солере, исчезла за часы.

Рекса наклоняется и стучит чешуйчатыми костяшками мне по макушке.

– Что с тобой сегодня такое? От яда память отшибло?

Я пожимаю плечами. Из-за терпкого запаха настойки полыни, упомянутой целителем Фарроу, у меня кружится голова. Мозг работает вполсилы. Нет, не так – он работает втрое интенсивнее обычного, но потоков мыслей слишком много, и все они вот-вот смешаются.

Ашер бросает взгляд на Валена, замершего у выхода из палатки.

– Может, стоит снова позвать целителя?

– Не надо, я в порядке.

Последнее, что мне сейчас нужно, – это чтобы рядом копошился какой-нибудь врач и портил мне сон.

«Если это сон».

Внутри у меня что-то искрится и трепещет. Разумеется, это моя фантазия номер один – попасть в магический мир. Я провела годы, десятилетия, мечтая провалиться в место, которое окажется мне по душе. Я умоляла вселенную вырвать меня из моей никчемной реальности и унести меня к другой, лучшей жизни. В которой можно быть счастливой.

Пусть я и не вполне нормальная, но все-таки не сумасшедшая. Я знаю, что такого случиться не может. И все-таки мои грезы еще ни разу не были настолько восхитительно, всепоглощающе убедительными.

Почему бы не насладиться ими, пока возможно? За исключением удара кинжалом, я всегда только об этом и просила. Тем более, мне, в общем-то, незачем просыпаться – меня не ждет ничего, кроме правок (заниматься которыми я все равно внутренне не готова).

От мысли об этом в животе у меня ворочается стыд, но я не в силах порождать идеи, пока мозг отказывается сотрудничать. Правкам придется подождать. Перспектива проспать день напролет, нежась в излюбленных фантазиях, намного заманчивей.

– Лорд Залор посылает убийц, а значит, он напуган, – звучат фоном рассуждения Валена. – Нам нужно закрепить успех новой победой. Как только Кайла поправится, можно будет выдвинуться к Торвелу и…

– Нельзя. – Я резко сажусь. – Идти на Торвел – плохая идея.

Вален вопросительно изгибает бровь.

– Вчера ты превозносила этот план. С чего такая перемена?

– Я… у меня свои источники. От него придется отказаться.

– Это же точно Кайла Старблэйд? – интересуется Рекса. – А не двойник, подброшенный Залором, чтобы расшатать наше войско изнутри?

Ее сухой тон не сочетается с напряженно нахмуренным лбом. Пухлые губы плотно сжаты; янтарные глаза смотрят пристально. Меня переполняет нежность, разбухает пузырем внутри. Это знакомое выражение принадлежит моей кузине Линдси, бывшей мне почти что сестрой. Именно она стала прообразом Рексы.

Пузырь подрагивает, угрожая лопнуть. Я не злой двойник, но и не героиня, достойная доверия и любви моих персонажей. Знай они настоящую меня – знай они, чтó я собираюсь сделать, чтó я уже сделала, – они бы со мной не церемонились.

Я поджимаю губы.

– В общем, э-э, мне нужно вам кое-то рассказать насчет войны. Прежде всего, я больше не могу заклинать магию.

– Сейчас не время для шуток! – рычит Цендрион. – Потеряв тебя, мы потеряем все.

К моему ошеломленному восторгу примешивается тревога. Если я застряну в теле Кайлы, неспособная управлять ее силой, мир Солеры обречен.

Отыгрывать ее роль здорово, но пришло время проверки на реальность. Осознанные сновидения меня этому научили. Я знаю несколько способов отличить сон от яви, но простейший из них – «тест на руке». Раскрыв левую ладонь, я пытаюсь проткнуть ее правым указательным пальцем. Во сне, если сфокусироваться на желании, палец может проходить прямо сквозь руку.

Однако моя кисть остается непроницаемой. Сосредоточенно нахмурившись, я настойчиво тыкаю снова, но добиваюсь только того, что чувствую боль.

– Кайла? – Голос Ашера отвлекает меня, и я вздрагиваю. Краем глаза замечаю, что мои персонажи беспокойно переглядываются.

Я напрягаюсь и щиплю себя, как стереотипная мультяшка. Впившись ногтями в кожу, стискиваю их так сильно, что на левом запястье проступает алая капелька крови. Внутри меня плещутся волны адреналина, поднятые болью, но я по-прежнему сплю.

Или бодрствую.

По спине у меня бегут мурашки. Сон это или галлюцинации от плохой текилы, у любых действий будут последствия.

– Я не шучу, – шепчу я подрагивающим голосом. – У меня нет магии.

– Тебя не затруднит объясниться? – спрашивает Ашер.

– Прозвучит безумно.

– Весь этот день безумен, – отзывается Рекса. – Дерзай.

Я балансирую на тончайшей грани, не в силах решить, чему верить. Если все это не по-настоящему, то неважно, как я поступлю. Можно бессовестно тянуть время и наслаждаться игрой, пока позволяет подсознание. Рано или поздно я очнусь от этого прекрасного кошмара в безопасности, в тоске и в своем обычном теле.

Но если есть ничтожная вероятность того, что все по-настоящему…

Я треплю одеяло, пропуская грубое полотно между пальцев. На письме слова текут из меня с грацией лепестков, плывущих по реке, а вот в устной речи что-нибудь всегда идет не так. Я или говорю слишком много, или говорю не то, или волнуюсь и не могу выразить мысли. А потому давно выработала хитрую стратегию – избегать разговоров, когда это возможно.

Увы, от этого разговора мне, кажется, не уйти.

– Ладно. – Я чувствую себя так, будто ступаю на хрустящий лед, и начинаю осторожно и осмотрительно: – Все в этом мире рождаются со способностью заклинать магию. Вы… мы называем источники магии разными именами в разных краях, но общепризнано, что это всегда – наши души.

Для солериан это как объяснять, что дважды два равняется четырем. Но я и не пытаюсь объяснять это им, я пытаюсь хотя бы что-нибудь осознать сама. Если все по-настоящему – а именно так я воспринимаю это ради всеобщего блага, – то как, черт подери, я сюда попала?

И почему?

В любом вымысле есть «почему». Этим он и отличается от реальности: вымысел обязан что-нибудь значить. В историях страдание имеет смысл, оно развивает сюжет или персонажей. На Земле страдание бессмысленно. У него нет назначения, нет высшей цели. Жизнь просто перемалывает тебя, превращая в жалкое подобие тебя же прежнего.

– Кайла?

Обращение выдергивает меня из круговерти мыслей. Все в комнате не сводят с меня глаз.

– Представьте, что есть другой мир, – медленно и неуверенно продолжаю я. – Параллельная вселенная, если хотите.

Ашер морщит нос, точно так же, как Эрик.

– Еще разок, что?

– Иные ученые полагают, что всякий раз, как совершается выбор, вселенная ветвится, – вступает Вален. – Бессчетные параллельные вселенные сосуществуют в квантово-магической суперпозиции, все – отличные друг от друга, потому что люди в них принимают разные решения.

Меня ожидаемо пробирает восторженный трепет. Обожаю, когда он выражается научно.

– Я слышала об этой теории, но тут кое-что другое.

– Ты имеешь в виду вселенную, не связанную с нашей?

Слава богам Солеры, что я создала этого человека гением! Вопреки тому, что мне недостает умения говорить, он уловил мой посыл.

– Да. Вселенную, где люди рождаются без магии.

Вален прищуривается.

– То есть бездушными?

– Нет… ну, я не знаю.

Понятие души на Земле куда более размыто. Здесь же ее наличие – научно доказанный факт. Душа – бесплотная часть солерианина, чистая энергия. Которая и связывает всех живых существ этого мира, позволяя им призывать и укрощать стихийные субатомные силы.

– Предположим, что у людей в той вселенной тоже есть души, только другие, – снова заговариваю я. – И еще предположим, что они могут взаимодействовать с вашей вселенной.

Рекса мрачнеет.

– Ты, наверное, хотела сказать «нашей».

Я не реагирую на ее замечание.

– И неким странным, волшебным, квантово-научным образом – дальнодействием, или еще как-нибудь – кто-нибудь из той параллельной вселенной может запускать события здесь. Порой хорошие, но, э-э… в основном плохие.

– Кайла, – рокочет Цендрион. Я кривлюсь, услышав имя. – У меня не получается не гадать, к чему ты сейчас ведешь.

Я подавляю смешок. Да, стиль мой всегда избыточен. Дурная привычка. У нас с редактором случаются зрелищные баталии на эту тему.

– Представьте, что в той вселенной живет параллельная версия Кайлы. Она знает все, что знает Кайла… точнее, она знает все о вашем мире, от законов природы до того, что вы сейчас думаете.

Ашер и Рекса снова подозрительно переглядываются. Цендрион поводит перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Лицо Валена окаменело, но в грозовых серых глазах бушует ураган.

Все их реакции до смешного просто понять.

– Ты, – указываю я на Рексу. – Ты считаешь, что все это сплошная белиберда. Мы пытаемся победить в самой важной войне в истории Солеры, а я попусту трачу время и веду себя как помешанная, пока Залор там убивает людей.

Она скрещивает на груди чешуйчатые руки.

– Не нужно читать мысли, чтобы о таком догадаться, Кайла.

Опять это имя. Как ножом под ребра. Мне кажется, что я лгу им, хотя сама изо всех сил стараюсь рассказать правду, которую они способны усвоить.

– Ты, – обращаюсь я к Цендриону, – думаешь, что я ломаюсь под давлением событий. Ты боишься, что такова моя расплата за участие в войне, потому что тебе известно, как дорого дается слишком долгое погружение во мрак.

Зрачки Цендриона становятся тонкими, как ниточки. В обширной груди раскатывается недовольное ворчание.

Стиснув губы, я смотрю на Валена.

– Ты тоже обеспокоен, потому что знаешь, что мои слова не противоречат науке. Ты знаешь, что, если та вселенная может взаимодействовать с вашей, может вмешиваться в историю вашей, это грозит вам опасностью. И ты знаешь, что я никогда тебе не солгу.

Речь о Кайле, но это применимо и ко мне самой. Я не стану лгать своим любимым. Не стану их ранить.

Мне приходится не обращать внимания на тихий голосок в глубине сознания, напоминающий о том, что я уже непоправимо их изранила.

– И ты, – наконец протягиваю я руку к Ашеру, жестом и доверительным, и умоляющим. – Ты добрейший человек в этом мире. Ты даешь людям шанс, даже если они его не достойны. Ты выслушаешь все, что я должна сказать, и не испугаешься, потому что в какие бы нелепые неприятности я нас ни втягивала, я всегда нас из них выручаю.

Ашер берет мою ладонь, и меня овевает печаль. Я не помню, когда в последний раз касалась руки своего настоящего лучшего друга. На Земле я не такая прямая, честная и мягкая. Я давно замкнулась в себе; мое сердце истощилось от нехватки человеческого тепла.

– Я бы обошелся без некоторой доли неприятностей, – признает он, – но ты нас еще ни разу не подводила.

Мои губы трогает улыбка. Старый добрый Ашер.

– Ты мне доверяешь? – спрашиваю я.

– Конечно.

– И не причинишь мне вреда?

Он ободряюще сжимает мои пальцы.

– Никогда.

– И никто из вас не причинит, – настаиваю я, окидывая взглядом палатку.

– Мы никогда не причиним вреда Кайле Старблэйд, – отзывается Вален леденящим кровь голосом. – Но ты ведь не Кайла Старблйэд, верно?

Кожа у меня покрывается мурашками.

– Верно, я – не она, – признаю я пересохшими губами. – Я – ее создатель.