Анастасия Кузнецова Наследники пепла

© Анастасия Кузнецова, 2026

ISBN 978-5-0070-3491-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Старый бетонный пирс, изъеденный солью и временем, уходил в темноту, как дорога в никуда. Когда-то здесь швартовались рыбацкие шхуны, пахло смолой и свежей рыбой. В этом году август выдался душным: воздух, пропитанный йодом и гниющей тиной, застыл неподвижным пластом, и даже море внизу не приносило прохлады, оно лениво ворочалось, разбиваясь о сваи с тяжелым вздохом. Где-то далеко, за линией горизонта, ворочались грозовые фронты, но до города им было не добраться, небо над пирсом оставалось чистым и равнодушным, как взгляд мертвеца.

Ева перевела взгляд на свои руки, лежащие на коленях. На безымянном пальце правой руки блеснуло тонкое серебряное кольцо, подарок бабушки, которое она носила не снимая. Она машинально повернула его вокруг пальца, чувствуя гладкий, нагретый металл.

В центре пирса дрожал неровный круг света. Дюжина свечей в пыльных бутылках из-под дешевого бурбона отчаянно боролась с наступающим мраком. Стекло бутылок было покрыто слоем сажи и застарелой грязи, горлышки обгорели, почернели, а воск натеками стекал по бокам, застывая неровными сталактитами. Пламя то и дело пригибалось к самому воску, словно чья-то невидимая рука пыталась его задушить, а затем снова вытягивалось, отбрасывая на бетон длинные, изломанные тени.

Молчание, осевшее на пирсе обладало весом, плотностью и едким привкусом железа. Оно давило на плечи, заставляя каждого присутствующего сутулиться сильнее, чем обычно. Это была тишина затянувшейся петли, которая медленно затягивалась на пяти шеях сразу.

Ева поймала на себе взгляд Марка. Он сидел напротив, поджав одну ногу под себя. В его тёмных глазах, подсвеченных снизу синим пламенем свечей, плясали маленькие язычки огня. Она первая отвела взгляд, уставившись в пол, где у её ног лежала тень, неестественно вытянутая и искажённая.

Каждый из них смотрел в свою сторону, но видел одно и то же: пустое пространство между Марком и Эммой. Там, где ровно год назад стоял Джек. Его отсутствие ощущалось физически, как сквозняк в наглухо запертой комнате или как фантомная боль в ампутированной конечности. Им не хватало его резкого смеха, запаха его дешевых сигарет и того дурацкого оптимизма. Без него они казались случайными прохожими, которых насильно удерживал вместе этот трещащий на ветру огонь.

Эмма нервно теребила тонкую серебряную цепочку на шее, на ней висел маленький кулон в виде сердечка, когда-то подаренный Джеком. Металл потускнел от времени и прикосновений, на гладкой поверхности остались мельчайшие царапины. Пальцы её скользили по цепочке, перебирая звенья, задерживаясь на замке, снова возвращаясь к сердечку.

Лиам не выдержал первым. Тишина для него всегда была предвестником катастрофы. Его пальцы, мелко дрожащие, вцепились в горлышко бутылки. Он запрокинул голову, и кадык заходил ходуном, пока дешевое вино жгло горло. Лиам пил жадно, захлебываясь, словно пытался утопить в этом терпком соке свой страх. Осушив бутылку до половины, он нетвердой походкой подошел к самому краю, где бетон крошился под ногами, осыпаясь в бездну мелкими камушками. Его долговязая, худая фигура в выцветшей майке казалась совсем беззащитной на фоне огромного черного неба.

— За тебя, дружище, — выдохнул он в темноту.

Он перевернул бутылку, и остатки темной жидкости потекли вниз, сливаясь с чернотой моря. А затем, выкрикнув что-то нечленораздельное, замахнулся и со всей силы швырнул стекло вглубь. Бутылка перевернулась в воздухе несколько раз, поймав блик от далёкой звезды, и ушла под воду с глухим, прощальным бульканьем.

Ева не сводила глаз с того места, где тьма сомкнулась над стеклом. По черной поверхности пошли круги, безупречные, геометрически правильные кольца, которые медленно расползались вширь, пока не разбились о склизкие сваи пирса. В горле пересохло так, будто она наглоталась того самого морского песка, что покоился на дне.

Лиам опустился на край, опасно свесив ноги в пустоту. Бетон под ним осыпался, и несколько камешков полетели вниз. Его движения были рваными, лишенными координации. Внезапно он запрокинул голову и закричал дико, надрывно, вкладывая в это «Эхэээй!» захлебывающееся отчаяние. Влажный соленый ветер подхватил его пшеничные, вечно растрепанные волосы, превращая их в золотистый ореол. Звук улетел в пустоту горизонта и не вернулся. Раскинув руки в стороны, Лиам замер, похожий на нелепое, подбитое распятие на фоне бескрайней ночи.

Эмма поднялась со своего места, неловко, едва не зацепив одну из свечей подолом платья, и медленно побрела к краю, опустилась на бетон рядом с Лиамом и склонила голову, доверчиво опустив ее на плечо друга. Она протянула ему новую бутылку, едва коснувшись его пальцев своими холодными и липкими от пролитого вина. Стеклянный бок бутылки тускло блеснул, поймав последний умирающий огонек ближайшей свечи. Было заметно, как Эмма мелко, едва уловимо дрожит, всем телом прижимаясь к его плечу.

Ева сдавила ладонями голову, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тяжелая, вязкая кровь. Каждое движение Лиама, каждый всполох волос Эммы отдавались в ее голове болью. Опершись на дрожащие руки, она медленно поднялась на ноги. Пальцы нащупали на ткани джинсов острые крошки раскрошенного бетона; она стряхнула их нервным, резким движением.

Холодные, грубые пальцы скользнули по её запястью. Она узнала это прикосновение, жёсткое, требовательное, с шершавыми мозолями на подушечках. Ева одернула руку и сделала шаг назад, увеличивая дистанцию между ними.

— Всё нормально? — Марк чуть склонил голову и прищурился. Свет свечей упал на его лицо, высветив свежий шрам над левой бровью.

— Я пойду, — прозвучало тихо и совершенно неуверенно, почти как просьба о помиловании.

— Нет.

Голос Марка разрезал пространство, как скальпель. Он поднялся следом, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Ева вскинула голову, встретив его взгляд, в котором застыла холодная непоколебимость. На мгновение ей стало страшно, но страх тут же перерос в жгучее раздражение. Она мотнула головой, пытаясь отогнать его влияние, резко развернулась и пошла прочь, в сторону берега, где огни города обещали хоть какую-то нормальность.

Она успела сделать лишь несколько шагов, прежде чем тяжелые шаги за спиной настигли ее. Марк догнал ее в два счета, его ладони железными тисками легли ей на плечи.

— Руки убери, — выплюнула она, не оборачиваясь, но чувствуя затылком его тяжелое дыхание и запах озона, исходящий от его коротко стриженных, темных волос.

Она хорошо помнила его привычку: брать силой там, где не получается договориться. Девушка дернула рукой, пытаясь высвободиться из его хватки. Но Марк только крепче сжал пальцы железным кольцом, которое сдавило запястье до хруста.

— Мне больно, Марк!

— Вернись назад, — его тон не терпел возражений, он не просил, он диктовал условия. — Мы уйдем отсюда вместе.

В груди у Евы болезненно защемило от гнева, от бессилия и от той странной, ломаной привязанности, которую она всё еще испытывала к этому человеку. Она резко дернула плечом, сбрасывая его руку, и, не сказав больше ни слова, быстрым, почти бегущим шагом вернулась обратно в круг свечей. Она села на прежнее место, нервно поправив выбившиеся каштановые пряди из тугого пучка. Несколько волосков выскользнули из резинки и упали на лицо, прилипнув к влажным губам.

Том поднялся бесшумно, словно тень, отделившаяся от бетонного полотна. Он наклонился и взял одну из свечей; пламя на мгновение лизнуло его пальцы. Марк, словно связанный с ним невидимым тросом, последовал за другом, возвышаясь над кругом света мрачной громадой.

Эмма толкнула Лиама в бок, чтобы привести его в чувство. Тот вздрогнул, моргнул, стряхивая с себя пьяное оцепенение, и неловко поднялся, едва не пошатнувшись на самом краю. Один за другим они брали в руки свои огни, превращаясь в призрачное шествие на костях старого пирса. Ветер сдувал копоть им прямо в глаза, но никто не морщился, послушно занимая свое место в этой процессии скорби.

Она ненавидела это чувство. И одновременно жаждала его. Ева чувствовала, как холодок зарождается где-то в солнечном сплетении, растекается по рёбрам, спускается в кончики пальцев.

Сжав челюсти, она поймала на себе взгляды четырех пар глаз. Шумно выдохнув, протянула руку к стоящей рядом свече, та плавно оторвалась от земли и легла девушке на ладонь. Она медленно поднялась, чувствуя, как магия привычным холодом оседает в костях, сделала шаг вперед и встала в разрыв между Эммой и Лиамом, замыкая цепь. Пять фигур на краю бездны теперь образовали идеальную линию, и в этот момент пульсация в висках Евы совпала с ритмом прибоя.

Том заговорил первым. Его голос изменился: стал низким, многослойным, будто говорили сразу несколько человек. Это был язык, лишенный гласных, состоящий из шипения пены и скрежета камней, наречие, которое они нашли в тот день, когда нашли силу. Слова срывались с его губ и тяжелыми каплями падали в тишину. В неверных отблесках свечей лицо Тома казалось неживым, восковым; его тонкие губы едва шевелились, а вечно опущенные плечи вдруг расправились, делая его пугающе высоким. Светлые, глубоко посаженные глаза теперь походили на две бездонные воронки, в которых бесследно исчезал свет пламени. Лиам, всё еще бледный и дрожащий, перестал раскачиваться. Его взгляд остекленел, и он подхватил шепот, добавляя к нему лихорадочный, рваный ритм.

Воздух вокруг них стал плотным, как кисель. У Евы перехватило горло, словно невидимая петля затянулась на шее, но вместо страха она ощутила странный, почти запретный восторг. Пламя свечей, до этого мирно горевшее, забилось в конвульсиях. Огоньки всколыхнулись, меняя цвет с золотого на мертвенно-бледный, почти синий. Ветер, только что просто холодный, окончательно рассвирепел, завыл в щелях пирса, бросая в лица горсти соленых брызг и пытаясь сбить их с ног, словно само море хотело стащить их вниз.

Ева почувствовала, как кончики пальцев начинают покалывать, сначала едва заметно, как после долгого сидения на онемевшей ноге. А затем эти крошечные удары тока побежали выше, по запястьям, по локтям, разветвляясь под кожей, как корни сорной травы.

Эмма зажмурилась. Рыжие волосы хлестали её по щекам, но она не шевелилась. В короткой паузе между порывами ветра её голос прозвучал удивительно чисто и хрупко, как хруст тонкого льда:

— Спи спокойно, Джек.

Пламя пяти свечей синхронно вскинулось вверх, вытягиваясь длинными, ослепительными иглами высотой в полметра, освещая их лица резким, безжалостным светом. А затем, в едином ритме одномоментно потухли.

Тьма, упавшая на пирс, была такой густой, что казалась осязаемой. Они уходили, не зажигая фонарей, ведомые лишь инстинктом и невидимым давлением за спиной. Никто не оглядывался. Никто не решался нарушить тишину, словно любое слово могло разрушить хрупкую стену, которую они только что возвели между собой и тем, что осталось в воде. Слышны были лишь глухие шаги по бетону и тяжелое, неритмичное дыхание Лиама.

Только когда под ногами заскрипел песок, а впереди забрезжил желтоватый свет уличных фонарей, отмечающий границу между пляжем и городом, оцепенение начало спадать. Цивилизация встретила их гулом далеких машин и привычным запахом асфальта.

Эмма ускорила шаг и подошла к Еве. Она теребила край своего платья, пытаясь вернуть себе привычную манеру кокетничать, но пальцы ее все еще дрожали.

— Мы завтра собираемся в сторожку, — девушка заглянуа подруге в лицо.

Ева ответила коротким, безразличным кивком, глядя куда-то сквозь нее.

— Ты с нами?

— Нет, у меня дела, — отрезала Ева, не замедляя шага.

— Да брось, пошли с нами! — Эмма порывисто схватила ее под руку, на мгновение возвращая в их мрачный мир искру прежней теплоты. — Мне очень не хватает тебя. Наедине с этими придурками не так уж и весело.

— Эй, кто тут придурок? — отозвался шедший чуть позади Лиам.

Эмма обернулась и, прищурившись, одними губами проговорила: «Ты».

Лиам, не раздумывая, подскочил к ней и подхватил на руки. Сквозь тонкую ткань майки проступили его острые лопатки и тугие, как жгуты, жилы на руках. Эмма взвизгнула, забилась, пытаясь вырваться, пока он кружил ее на залитом светом пятачке у начала набережной. Ее смех и крики звучали странно, слишком громко, слишком нормально для людей, которые пять минут назад стояли в кругу мертвенно-синего пламени. Этот смех резал слух, как скрежет железа по стеклу.

Ева не остановилась. Она зашагала дальше, вглубь освещенных кварталов, стремясь как можно скорее смыть с себя запах соли и воска. Марк поравнялся с ней почти бесшумно. Его присутствие ощущалось как тяжелая тень, от которой невозможно избавиться.

— Хочешь ты этого или нет, мы связаны, — произнес он, не глядя на нее, но Ева каждой клеткой кожи чувствовала его напор. — У тебя не получится постоянно нас избегать.

— По-моему, неплохо получается, — бросила она, не поворачивая головы. Голос ее был сухим и острым, как осколок того самого стекла, что Лиам швырнул в море.

Марк усмехнулся, сократил дистанцию, его рука стальным кольцом сомкнулась на её локте, заставляя остановиться. Он притянул Еву ближе, почти вплотную, так что она кожей почувствовала холод, исходящий от его куртки. Свободной рукой он медленно, пугающе бережно заправил за ухо выбившуюся из пучка прядку. Его пальцы, всё ещё пахнущие озоном и жжёным фитилем, едва коснулись её кожи.

Он пристально всматривался в её лицо, сравнивая с собственными воспоминаниями. Обычно её светлые глаза меняли оттенок, как морская вода: то отдавали холодной голубизной, то становились серыми, как предгрозовое небо. Но сейчас, под его тяжелым взглядом и в тени городских кварталов, они казались совсем темными.

Том, поравнявшийся с ними, остановился рядом, засунув руки в карманы и равнодушно глядя на городские огни, будто не замечал возникшего между ними напряжения.

— Я провожу Еву, — бросил Марк, не оборачиваясь и не выпуская её руки. — Встретимся завтра.

Том коротко и едва заметно кивнул. Тонкие губы шевельнулись, будто он хотел что-то добавить, но передумал. Его лицо в свете фонаря оставалось непроницаемым, как чистый лист пергамента. На мгновение электрический свет выхватил его черты: неестественно светлые, почти платиновые волосы вспыхнули холодным нимбом, а прозрачные голубые глаза сверкнули, как два осколка льда. Не сказав ни слова, он развернулся и зашагал дальше по тротуару, его силуэт быстро растворялся в городском мареве, оставляя их вдвоем на границе света и тени.

Ева чувствовала, как локоть горит под хваткой Марка. Она посмотрела вслед уходящему Тому, понимая, что её единственная возможность избежать этого разговора только что скрылась за углом. Марк не двигался, ожидая, когда она снова посмотрит на него, и эта тишина между ними была гораздо опаснее той, что царила на пирсе. Он подался вперед, сокращая последние сантиметры между ними. Его движения были ленивыми, почти кошачьими. Он склонился и коротким, подчеркнуто нежным жестом коснулся губами её лба.

Ева раздраженно поморщилась, будто от укуса насекомого, и резко уперлась ладонями ему в грудь. Ткань его куртки под пальцами была жесткой и холодной, но под ней она ощутила ровное, пугающе спокойное биение сердца.

Ева почувствовала, как его горячее дыхание, с горьковатым запахом табака и того самого вина, которое пил Лиам, обожгло кожу. Она зажмурилась, чтобы не видеть его глаз.

— Перестань, — процедила она, с силой отталкивая его. Её ладони замерли на его груди, и она почувствовала, как напряглись мышцы

Марк послушно отшатнулся, вскидывая руки ладонями вперед в притворном жесте капитуляции. На его губах заиграла самоуверенная усмешка.

— Ладно, ладно, — он насмешливо прищурился, глядя на её пылающие от гнева щеки. — Слишком много эмоций для одной ночи, я понял. Пошли.

Он кивнул в сторону жилых кварталов и зашагал первым, не дожидаясь, пока она двинется с места. Марк шел вразвалку, снова сократив их отношения до уровня вынужденного соседства, словно этого двусмысленного прикосновения секунду назад и не было.

Они шли молча, пока гул набережной не окончательно не сменился тихим шелестом листвы в жилых кварталах. Марк засунул руки в карманы, идя чуть впереди, но внезапно притормозил и, не оборачиваясь, спросил:

— И какие планы? Дальше, я имею в виду. После лета.

Ева неопределенно махнула рукой, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально буднично.

— В конце августа уезжаю в соседний город. Меня приняли в колледж, документы уже поданы.

Марк резко остановился, заставив и ее замереть посреди тротуара, повернулся к ней, прищурив глаза так, будто пытался разглядеть в ней что-то, чего раньше не замечал. Свет от ближайшего фонаря падал ему на лицо, рисуя резкие, чужие тени.

— Колледж, значит? — он сделал паузу, его губы тронула холодная усмешка. Он медленно вытащил руки из карманов и скрестил их на груди, словно физически закрываясь от ее слов.

Он перевел взгляд в сторону, на тёмные окна домов. Ева заметила, как сильно он изменился за этот год: под глазами залегли тени, на лбу появилась едва заметная складка, которой раньше не было.

— Выходит, у меня осталось не так много времени. — Он подмигнул, лениво усмехнувшись.

Ева громко цокнула языком и скривилась, закатив глаза. Она демонстративно обошла его, задев плечом рукав его куртки, и зашагала быстрее.

Они дошли до ее улицы. До дома оставалось всего несколько метров, желтый свет над крыльцом уже выхватывал их силуэты из тени. Марк сделал резкое движение вперед, занося руку, чтобы снова схватить её за плечо или локоть, но в последний момент что-то заставило его передумать. Он осекся, его пальцы на мгновение зависли в воздухе, после чего он медленно опустил руку.

— До завтра, Ева, — он растянул губы в широкой, слишком белой улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Я не приду, у меня дела, — вновь повторила она, чеканя каждое слово.

Не дожидаясь ответа, девушка развернулась и зашагала в сторону крыльца. Каблуки её ботинок стучали по асфальту, и этот звук казался ей единственным барьером, отделяющим её от тяжелого взгляда, который она всё еще чувствовала своей спиной. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала его негромкий, почти весёлый голос:

— Увидимся в два, Ева!

Звук захлопнувшейся двери в сонной тишине дома прозвучал как выстрел. Ева замерла, вжимаясь спиной в холодное дерево и затаив дыхание. Она чутко прислушалась: не скрипнет ли кровать в родительской спальне, не послышатся ли тяжелые шаги отца. Но в доме было тихо, лишь мерно тикали часы на кухне.

Сбросив обувь, она на цыпочках бросилась вверх по лестнице. На каждой ступеньке руки дрожали всё сильнее, и ей приходилось вцепляться в перила, чтобы не выдать себя лишним шумом. Оказавшись в своей комнате, она первым же делом дважды провернула ключ в замке. Короткий щелчок принес на мгновение призрачное чувство безопасности. Ева дернула за ручку раз, еще раз, проверяя. Заперто.

Сил дойти до кровати не хватило. Она сползла вниз по двери, оседая на пушистый серый прикроватный коврик. Дышать стало трудно. Вдох короткий, рваный, будто воздух натыкается на стену в груди и не может пройти дальше. Выдох судорожный, с хрипом. Она зажмурилась, услышала, как сердце колотится в ушах.

В груди ныло и щемило, как будто туда залили тот самый холодный бетон с пирса. Перед глазами всё еще стояли синие иглы пламени и усмешка Марка. Его пальцы, сжимающие её запястье, оставили на коже красные следы, которые всё ещё побаливали. Ева сжала кулаки, ногти впились в мягкую кожу ладоней, причиняя резкую, отрезвляющую боль. Она продолжала сжимать, до тех пор пока в руках не появилось болезненное, горячее покалывание.

Девушка вздрогнула всем телом, когда половица под ковром издала едва слышный скрип. За последний год этот рефлекс стал её второй кожей. Она вздрагивала от резкого хлопка автомобильной двери на улице, от внезапного взгляда прохожего, даже от собственного отражения в витринах, если свет падал слишком резко. Нервы были обнажены, как провода под током, и любая мелочь высекала искру. Каждый шорох ночного дома казался ей шагами покойного Джека.

Она прижала сжатые кулаки к губам, пытаясь выровнять дыхание, но мысли, которые она так старательно заталкивала в самые темные углы сознания, хлынули наружу, прорывая все плотины.

Как бы она ни пыталась выбросить это из памяти, как бы ни убеждала себя, что это был несчастный случай или злой рок, ложь больше не работала. Она не могла избавиться от жгучей, отравляющей мысли: это они убили Джека. Своими руками, своими голосами, своей ненасытной тягой к тому, чего не понимали.

Глава 2

Кухня была залита утренним солнцем, отчего белые занавески казались ослепительными. Запах свежесваренного кофе и поджаренных тостов сегодня казался удушливым. Ева сидела за столом, гипнотизируя взглядом тарелку с овсянкой. В правой руке она сжимала ложку, но так и не поднесла её ко рту. На указательном пальце левой руки темнело маленькое чернильное пятно, она не заметила, когда посадила его, перебирая вчера старые тетради. В голове до сих пор стоял шум прибоя и странный, вибрирующий шепот, который она слышала во сне всю ночь.

— Ева, ты нас вообще слышишь? — голос матери прозвучал мягко, но в нём уже проскальзывали нотки беспокойства.

Девушка вздрогнула, ложка звякнула о край тарелки. Она подняла глаза: мама застыла с кофейником в руках, а отец, оторвавшись от планшета, внимательно смотрел на дочь поверх очков.

— Прости, мам. Я просто… задумалась. О чём ты?

— О документах, дорогая, — вздохнул отец, откладывая гаджет в сторону и устало потирая переносицу. — Ты вчера говорила, что нужно распечатать подтверждение из колледжа. Мы с матерью хотели обсудить жильё. Если ты едешь в конце августа, нам нужно внести залог за общежитие или квартиру уже на этой неделе. Ты проверяла почту? У нас есть пара вариантов: и общежитие при кампусе, и отдельная студия недалеко от парка. Но решать надо быстро, хорошие варианты разбирают.

— Да… да, конечно, — соврала Ева. На самом деле она не открывала почту три дня. Входящие письма от учебного заведения казались ей посланиями из какой-то параллельной, невозможной жизни. — Там всё в порядке. Я проверю ещё раз после завтрака.

— Ты какая-то бледная в последнее время, — мама присела напротив, накрыв ладонь Евы своей теплой рукой. — Может, стоит пропить витамины? Или это всё из-за этих прогулок с ребятами? Ты вчера вернулась очень поздно. Снова были на побережье?

При упоминании побережья у Евы внутри всё сжалось. Она почувствовала, как ладони начинают предательски потеть. «Они знают» — промелькнула дикая, иррациональная мысль, но она тут же её отогнала. Родители ничего не знали. Для них это была просто компания старых друзей, переживающих общую потерю.

— Мы просто гуляли, — Ева аккуратно высвободила руку, делая вид, что поправляет волосы. Пальцы скользнули по затылку, и она нащупала маленький узел, волосы спутались за ночь. — Обсуждали планы на лето. Ничего особенного.

— Ты должна радоваться, — подбодрил отец. — Новый город, новые люди. Это шанс оставить всё… тяжёлое здесь. Начать с чистого листа.

Ева кивнула, натянув на лицо подобие улыбки. «Чистый лист» — подумала она. Краем глаза она заметила, как мама переглянулась с отцом, короткий, быстрый взгляд, полный родительского беспокойства, которое невозможно подделать. Перед глазами вновь всплыл образ Марка, его прищуренный взгляд и слова о том, что у него «не так много времени».

— Я пойду к себе, — она отодвинула нетронутую тарелку. — Нужно собрать бумаги.

— Но ты почти ничего не съела! — крикнула мама ей в спину. В ее голосе прозвучала та беспомощная обида, которую чувствуют все родители, когда их взрослые дети начинают запирать перед ними двери.

Ева не ответила. Она почти бегом поднялась по лестнице, чувствуя, как стены дома давят на неё. Ей нужно было увидеть письмо из колледжа. Ей нужно было убедиться, что дверь в ту, другую жизнь ещё открыта. Но стоило ей сесть за стол и открыть ноутбук, как взгляд упал на ладони. Кожа всё ещё хранила фантомное ощущение пальцев Марка.