Елена Кутузова Герои. Злодеи. Женщины. 14 рассказов от выпускников курса Анны Гутиевой

Андрей Флегматов.

ТЁМНАЯ СТОРОНА

Миша с чувством долга нажимал на кнопку. Каждое новое его движение пропускало сонных сотрудников на территорию. Их лица были недовольны, иногда — безнадёжно грустны, что, по его мнению, было более чем заслуженно. Какими должны быть выражения лиц у людей, работающих днём? Радостными? Довольными? Нет. Их максимум — учитывая ежедневную многозадачность в условиях сдавливающего в тисках стресса — становиться безликими сморщенными силуэтами, после чего бесславно исчезать в земле.

Сами выбрали этот путь, думал он, прибираясь перед пересменкой. Работают они днём… То ли дело ночь — минимум полутонов, спокойная атмосфера и полное отсутствие придурков.

Спустя полчаса на КПП пришёл Глеб — его сменщик, сосед по улице и человек, безуспешно пытавшийся завести с ним дружбу. Глеб никогда с Мишей не валял дурака, не прибегал к двусмысленности и говорил только на жизненные темы. Что Мишу более чем устраивало.

Тем не менее, Миша опасался Глеба. Вдруг однажды Мишина путаная речь спровоцирует дурную реакцию: улыбку или, упаси Господь, смех? Поэтому Миша при каждой встрече молчаливо кивал в знак приветствия, подхватывал сумку и направлялся к выходу.

Так случилось и сейчас. Вот только в этот раз Глеб окликнул его.

— Миш, забыл передать: шеф попросил тебя зайти. И да, вот ещё. Витя для тебя нарисовал, — он протянул рисунок.

На нём был изображён маленький мальчик, держащий правой рукой Глеба, а левой — Мишу с каким-то предметом в руках.

Миша свернул рисунок в несколько раз и положил его в карман сумки.

— Неплохо, — сказал Миша. — Очень неплохо.

— На твоём месте должна была быть Юля, но…

— Зачем меня позвали? — спросил Миша, не желая ничего слышать о пропаже его жены.

— По поводу графика. Как я понял, ты в день, я — в ночь. Теперь заживёшь.

Миша сомневался, что начальник охраны рассказал Глебу о своих планах. Охранники любят сочинять. Поэтому он не стал объяснять Глебу преимущества ночной работы. Решил не рассуждать о глупости того человека, который получает удовольствие от ряби из-за людей. Если Глеба устраивает звон в ушах от их голосов, эти высоколобые рассуждения о жизни, скотское лицемерие… Пусть сам в этом варится. И подобного рода агитации держит при себе.

Миша проследовал в кабинет к начальнику охраны.

— Вызывали? — спросил он.

— Да, — ответил начальник. — Поздравляю. Завтра отсыпной, послезавтра — в дневную.

Глеб оказался прав. Впервые за долгое время Миша почувствовал дискомфорт: его спина налилась свинцом, ногти впились в ладони до ощутимой и очень знакомой боли.

— Что-то не так? — спросил начальник.

— Я бы хотел работать в ночь.

— В каком смысле? Ты всю жизнь собираешься работать ночью?

— С удовольствием, — уверенно произнёс Миша.

— А семья, дети… Так, это не обсуждается. Либо ты работаешь в день, либо — уволен.

Мише не хотел терять работу. Он ничего не умел и отдавал себе в этом отчёт. Так же как и в том, что без образования он никуда не прибьётся. Тем более с таким окладом.

— Вы хотя бы объясните почему? — не успокаивался он.

— Потому что у нас нет нормальных дневных охранников.

— Глеб? Он нормальный.

— Послушай, с твоим отношением и упорством недалеко до начальника смены…

— У него ребёнок без матери, — не успокаивался Миша. — Скоро в школу, тренировки. Бабушка не вытянет.

— Но для этого нужно работать днём, — продолжал начальник. — Быть у людей на виду, Миша. Социализация определяет человеческую жизнь. Ещё вопросы? — услужливо улыбнулся он.

Миша попытался придумать весомый аргумент, но разбился о довольное выражение лица собеседника. У Миши не было сомнений — начальник улыбался его глупости. Недостатку, якобы мешающему Мише жить жизнью нормального человека. Человека с большой буквы… Конечно, что может быть проще, чем обвинить человека в недоразвитости, вместо того чтобы посмотреть на ситуацию с его стороны. Понять, что никакой он не идиот, что ему просто комфортно работать ночью — в условиях, где меньше людей, где он может наслаждаться тишиной. Но для этого нужно включать голову, смотреть на ситуацию глазами другого человека — что не так-то просто, когда ты сам идиот.

Придурок, воспринимающий только белое и чёрное, мыслящий категориями хорошо и плохо… Так кто из нас идиот, подумал Миша. Кому следует улыбаться? Мне или тебе…

— Раз вопросов нет — до послезавтра, — сказал начальник.

Дорога домой была недолгой, что, наряду с зарплатой, Мишу полностью устраивало в работе. Надев наушники, он прошёл по Большой Садовой без опаски — у людей нет времени и сил на оценку окружающих. Вместо этого они листают новостные ленты, слушают музыку, глядя в никуда, или просто щурятся от яркого весеннего солнца.

Затем Миша спустился с оживлённой улицы на Седова — пока тихую улочку, с которой открывался вид на Дон. Миша со страхом думал о том, что скоро её окончательно застроят и веками жившая по своим законам аутентичность погибнет под острыми шпильками, после чего сотрётся под колёсами дорогих внедорожников.

Он шёл вдоль забора из синего металлопрофиля, скрывавшего за собой глубокий котлован. Когда забор закончился, начались свежие, построенные на костях многоэтажки. На их фасадах виднелись следы от сорванных Мишей ориентировок на пропавших без вести девушек. Избавляясь от макулатуры, он искренне верил, что таким образом чтит память погибших — выцветшие за несколько лет улыбки девушек не должны быть многочисленными, им следует оставаться эксклюзивом. И они им были. Две высотки — две фотографии — бесконечное число версий и надежд.

Улыбайтесь, думал Миша, проходя мимо ориентировок. Если вам нравится улыбаться — делайте это в своё удовольствие.

— Дядя Миша, привет, — сказала голова Вити, появившаяся в отверстии очередного забора.

Миша вздрогнул. Раннее утро, а Витя уже на стройке.

— Не боишься по стройке шататься? Смотри, охранники подстрелят.

— Их, если захочешь, не найдёшь, — сказал Витя. — Вам папа отдал рисунок?

— Да. А что там у меня в руке?

— Верёвка. Это вы идёте со стройки, когда мне было четыре года, — Витя кивнул в сторону новенькой высотки. — Я вас видел в окно.

Миша взглянул в окно Глеба, располагавшееся напротив высотки. Их дома разделяла узенькая асфальтированная дорога. Миша допустил, что Витя без труда мог увидеть происходящее. Но его детский, незрелый ум… Вряд ли он воспринял всё в полной мере.

— Это был провод от телевизора, — сказал Миша. — Я нёс его на помойку.

— Небось, много играли в приставку, что поломали?

Миша кивнул.

— Уходи, пока не упал в яму, — сказал он. — Лучше помоги бабушке.

— Хорошо, дядь Миш.

Дома Миша не включал ни телевизор, ни свет, считая дневное солнце достаточным для жизни в комнате. Он принял душ, приготовил еду и расположился возле окна.

Ему нравилось наблюдать за людьми. Глядя на человека, Миша безошибочно определял пороки, мгновенно считывал человеческие желания. Как правило, всё крутилось вокруг нескольких вещей: стремления к красивой жизни и внутренней гармонии. И хоть бы один, хоть один человек понял, что стремление само по себе противоречит гармонии. Гармония там, где никто никуда не бежит. Ни за деньгами, ни за самой гармонией… Какие же вы тупые, думал Миша, наблюдая за очередным мужчиной, перед которым кокетничала девушка. Сколько пройдёт времени, прежде чем ты поймёшь, что её улыбка — скрытое оскорбление, что она врёт тебе, что, смеясь, она унижает тебя, что…

Миша отшвырнул тарелку, и еда разлетелась по комнате. Он поставил наушники на зарядку и, наступая на еду, ушёл в спальню.

Из её окон открывался вид на котлован. Скоро на этом месте будет возвышаться громадный дом, и Мише при его виде останется ностальгировать по зелёным деревьям с домом дореволюционной постройки. Там не будет аллеи, по которой он так любил гулять. Вместо этого — окна. Много окон и людей. Смотрящих в него и, возможно, улыбающихся…

Миша задёрнул штору и лёг спать.

Вечер того же дня был переполнен тревогой. Миша не мог оставить мысль о грядущей социализации, как сказал бы начальник охраны. Она его не просто пугала — социализация обескураживала Мишу, вгоняла его в паралич.

И когда казалось, что он не выдержит и напишет заявление об увольнении, ему пришла в голову идея. Она взволновала его, дала надежду и задала тон его настроению.

Что, если вообще не снимать наушники на работе, думал он, прибирая в комнате. Почему нет? Это же помогало по пути домой. Слушаешь музыку, никого не замечаешь. Идеально. Да, идеально.

Но позже, когда Миша перешёл в спальню и увидел возле котлована смеявшихся рабочих, его настроение рухнуло. Он уже не считал наушники убедительным выходом. Наушники лишь гарантируют отсутствие мерзостного смеха в голове, а глаза… Что с глазами? Не носить же ему повязку. Или, быть может, смотреть всё время в ноги, подумал он. Но я рано или поздно подниму глаза. Я в любом случае увижу.

Звонок в дверь вырвал его из оцепенения. Рабочие к тому моменту уже покинули объект, оставив после себя разбросанные инструменты.

На пороге стоял Глеб с пакетом в руках.

— С повышением, — сказал он, потряхивая пакетом из супермаркета.

Мише не понравилась перспектива чаепития, но он не стал препятствовать. Они прошли в гостиную. Глеб достал из пакета банку кофе и пачку печенья.

— Дорогой, — Глеб кивнул на кофе. — Всё хотел попробовать, а тут увидел по акции.

Миша нагрел воду, не без труда отыскал вторую кружку, поставил на стол треснутую от броска тарелку.

— Почему ты согласился на ночную? — не притрагиваясь к кружке, спрашивал Миша.

— Семья. Теперь после работы я могу уделять время Вите. К тому же ночью меньше работы.

Миша прикусил щёку. Он не ждал от Глеба подобных слов. Не думал, что ему настолько важен график. Но если Глебу так важна была ночная смена, быть может он — главная причина возникших проблем? Не так уж фантастично звучит предположение, в котором Глеб приходит к начальнику с просьбой о переводе на ночной режим. Не так уж фантастично…

— Витя не ходит в сад? — спросил Миша.

— Нет-нет, ты что. Откуда на него деньги…

— Но как можно уделять время, когда ты высыпаешься днём? Люди по вечерам проводят время с семьёй.

Глеб улыбнулся. И хоть его улыбка выглядела приятельской, Миша безошибочно считал её посыл. Её издевательский тон, её насмешливое «что ты понимаешь в семье?». Может и ничего, вознегодовал Миша, но это не значит, что тебе дано право считать меня кретином. Это не даёт тебе право! НЕ ДАЁТ ТЕБЕ…

— Ты заблуждаешься, — сказал Глеб, пока Миша ногтями расчёсывал руку. — После работы ты уставший и ничего, кроме как отдохнуть, не хочешь. А так, я проснулся, посвятил себя Вите и пошёл на работу. Он без меня уже начал по стройкам лазать, а что будет дальше? Нет-нет, детям нужны родители. Хотя бы один.

Миша никак не отреагировал на его слова. Почти не слыша Глеба, он пытался остановить ход своих мыслей. Но зловещий поезд не имел тормозов. И с каждой минутой его скорость становилась всё более устрашающей.

Глеб бросил взгляд на спальную комнату.

— Из твоего окна видна стройка? — спросил он. — Можно посмотреть? Проверю, вдруг снова залез.

Внезапно поезд исчез. Растворился и дал возможность нормально мыслить. Невероятно, подумал Миша, почему мне не пришло в голову просто попросить? Так же как он попросил меня посмотреть из спальни. В конце концов, он ведь понимает, что такое «важно». Он же не идиот.

Они оставили кофе и прошли в комнату. Там Глеб не терял ни минуты. Он опёрся на подоконник и внимательно осмотрел безлюдную территорию.

— Какой был вид, — ностальгировал Глеб. — Такими темпами от города ничего не останется. Никакой истории.

— Откажись от ночной смены, — глухо сказал Миша.

— А ты всё никак не поймёшь, — усмехнулся Глеб. — Я не могу оставить ребёнка без присмотра. Не будь Вити, я бы с радостью, а так…

Оглушённый Глебовым смехом, Миша больше ничего не воспринимал. Глеб что-то рассказывал, оправдывался, но слова пролетали мимо. Когда Глеб, проходя мимо Миши, похлопал его по плечу и сказал, что уходит собираться на работу, Миша осознал — поезд никуда не пропадал. Он просто развил катастрофически быструю скорость, отчего его существование казалось сознанию невозможным. Но он существовал. Существовал, когда Миша стоял в пустой квартире как мстительный признак. Как хладнокровный убийца, в чьих глазах пустота, а в намерениях — справедливость.

Спустя считаные секунды после ухода Глеба, Миша решил действовать.

Рассекая воздух, он залетел на кухню, отбросил половицу под столом и достал спрятанную под полом шкатулку. В ней лежало две ориентировки, каждая из которых согревала Мише душу фактом своего существования. Они являлись доказательством, что справедливость рано или поздно настигает любовь. Не важно, будущая ли это жена, посмевшая смеяться над ним, либо жена соседа, считавшая, что её муж — гарантия безопасности. Нет, думал он, убирая в сторону ориентировку на Юлию, никто не может гарантировать безопасность негодяйке.

По его телу побежали мурашки, когда он смаковал детали её смерти. Когда он, как хищник, как голодный зверь, вылез из отверстия в заборе, схватился за Юлины ноги и двумя рывками затянул дрянь в отверстие. Его будоражила скорость происходящего. Как она, не успев даже пискнуть, начала задыхаться от накинутого на шею кабеля. Как нелепо пыталась вырваться. Как брыкалась и тряслась. Как одними губами молила о пощаде… Пока не испустила дух. Котлован, лопата, бетон, стройка — всё было на его стороне, обстоятельства буквально кричали о его правоте. О праведном пути.

— Дурак от дурака, — прошептал Миша, вытащив из шкатулки кабель от телевизора. — Иначе как бы они поженились…

Налитыми кровью глазами Миша посмотрел в окно. Прошло слишком мало времени, чтобы Глеб успел выйти из подъезда. Минута, а то и меньше. Значит, время есть.

Не медля, Миша перемахнул через подоконник в спальне. Со второго этажа, казалось, гравитация будет чуть более благосклонной. Но приземление оказалось жёстче ожидаемого.

Миша прислушался — вокруг гробовая тишина.

— Как тишина? — содрогнулся он.

Пройдя к отверстию в заборе, Миша аккуратно взглянул через него. Глеб шёл по нужной стороне. Слыша стук его туфель, Миша приготовился. Восемь ударов набойками, считал он, ещё семь ударов, и ты узнаешь, кто из нас посмешище. Пять.

Увидев ноги, он высунулся из дыры, всеми силами схватился за джинсы и потянул на себя.

Звук глухого удара головой, сдавленный стон, шорох тела о землю — и парализованный болью Глеб рухнул на территорию стройки. Миша в одно мгновение перевернул его на живот, заломил руки за спиной и, сев на них, обвил кабелем шею.

— Ты всё ещё смеёшься? — прошипел Миша. — Почему ты сейчас не смеёшься?

— Что… Пожалуйста, — донеслись остатки воздуха.

Миша ничего не ответил. Не потому что ему было нечего сказать, а по причине невозможности что-либо говорить, когда вершится справедливость.

Глеб вёл себя так же, как его жёнушка: пытался вырваться из-под него, остановить происходящее, но вместо этого лишь ускорял собственную гибель — Миша тянул за концы ещё сильнее. Его глаза заливали слёзы, что не мешало разглядеть стремительно угасающую жизнь. Глеб одними губами говорил: «Ради Вити», «Прости», «Пожалуйста». В ответ на это Миша отчаянно стягивал провод. Пока мышцы рук сводила судорога, он сквозь зубы цедил, чтобы Глеб больше не смел делать из него дебила. Чтобы он никогда не насмехался над ним. Чтобы заткнулся и не раскрывал рта. Чтобы не дышал в его присутствии.

Спустя пару минут пожелание было осуществлено — Глеб перестал подавать признаки жизни. Его глаза больше не бегали в поисках спасения, расслабленное тело никуда не стремилось, а невыразительное лицо вызывало в Мише отвращение.

Миша засунул кабель в карман и, оттянув Глеба к котловану, скинул его вниз. Затем он отыскал лопату и аккуратно спустился к телу.

Миша шёл с ночной смены по Седова. Полный оптимизма и веры в благополучное будущее, он старался думать о хорошем. О том, что его больше не потревожат решением сменить график. Что больше никто не будет выставлять его дураком.

Он не смотрел на сонных прохожих. Слушая музыку, Миша уделял внимание расклеенным ориентировкам на Глеба. Оскорбляясь их количеству, он без зазрения совести отправлял их в урны. Со столбов, с обветшалых домов и с двух новых, где его портреты располагались поблизости с Мишиной бывшей будущей женой и Юлей.

Дойдя до синего забора, он остановился. На него приклеили лишь одну ориентировку. И Миша улыбнулся. Будто почувствовали, подумал он с удовлетворением. Всё верно, на надгробии недопустимо более одной таблички.

— Дядя Миша, — появился из отверстия Витя. — Я вас ждал.

— Ты почему не с бабушкой? — спросил Миша.

— Она со мной не играет. Только алфавит учим… А тут вон.

Миша взглянул за Витю. Припаркованные вокруг котлована ржавые бетономешалки сливали кубометры бетона. Много кубометров.

— Когда папа закончит работать? — спросил Витя.

— Работать?

— Бабушка сказала, он придёт, как только закончится смена.

— Забыл. Да, его смена скоро закончится.

— Передайте ему, что много работать вредно. И что я соскучился. И вот ещё, — Витя отдал Мише мятый лист.

На нём Витя держал за руку отца, позади них — его мама и Миша с лопатой.

Аккуратно сложив рисунок в несколько раз, Миша отправил его в карман.

— Только не забудьте.

— Хорошо, передам, — добродушно сказал Миша и, предсказывая дальнейшую реакцию, увёл взгляд с Вити.

Витя кинулся ему в объятия. Миша не сомневался — он улыбается. И этого понимания было достаточно, чтобы его добродушие исчезло. Чтобы смертоносный поезд вновь начал набирать ход.

Он, как и его родители с прогнившими душами, считает его недотёпой. Дурачком, который на любую просьбу отвечает «да». Несостоявшимся в жизни кретином, подумал Миша. То ли дело вы… То ли дело вы.

— Папа был прав, — сказал Витя. — Вы наш самый лучший друг.

Глядя на льющийся из машин бетон, Миша запустил руку в карман и смял лежащий в нём рисунок. Ты сам всё передашь, с ухмылкой решил Миша. Но немного позже.

Арина Ивка.

ОТДОХНУЛА

Алгоритм женщины:

захотела — сделала — подумала — пожалела — назначила виноватого

Первый автомобиль по спине Лиды проехал около пяти утра. Потом второй, третий. Движение становилось оживлённым. Женщина стойко терпела, периодически проваливаясь в забытьё.

Но когда по спине проскакала пара лошадей, а одна из них протащила за собой плуг, оставляющий болезненный след, Лида открыла глаза и повернулась.

— Мам, я не шумел. Пошли с солнышком здороваться!

Лида чмокнула сына в сладкую макушку. И они пошли.

Папа Витя здороваться к солнышку не ходил. Он «сова». И сейчас, в отпуске, просиживал ночами со своим ноутом над очередным проектом, а потом спал до обеда.

А сынуля «жаворонок». Ему невтерпёж к морю и солнышку. Лида просила:

— Митя, ты когда утром просыпаешься, поиграй один, тихонечко. В машинки, конструктор. Ты ведь уже большой, самостоятельный. Не буди маму и папу.

Сын так и делал. Только играть он предпочитал на маминой спине. Ему удобно было располагать там свой транспорт или строительные площадки, ведь Лида всегда спала на животе.

А папа спал на спине, и с его большого круглого живота автомобили слетали в кювет. И крепости строить на таком холме было невозможно.

Прошло меньше недели из трёх отпускных, а Лида была совсем вымотана. Она так ждала этой поездки. Мечтала вырваться из болота осточертевшего быта и полежать тюленем под щедрыми лучами южного солнца, вдоволь наплаваться в бархатной изумрудной воде, надышаться терпким морским воздухом.

Из всех мечт сбылась только одна — надышаться.

Митина энергия била как из вулканчика. Если в номере сын мог какое-то время посидеть спокойно, играть или рисовать, то по пляжу он метался как солнечный зайчик.

Пляж был галечный. Митя бегал на своих ножках-прутиках по этим камням, точно так же как по траве на бабушкиной даче. А для Лиды это стало большой проблемой. Больно и горячо. И вход в море был обрывистым, сразу глубоким. И волны часто сильные. Но страха перед волнами и глубиной у сына не было совсем, в отличие от Лиды.