Елена Кутузова Герои. Злодеи. Женщины. 14 рассказов от выпускников курса Анны Гутиевой

Авторы: Рахубовская Виктория, Евдокимовская Юлия, Флегматов Андрей, Ивка Арина, Шульгина Светлана, Лизкин Игорь, Кутузова Елена, Эйхер Ян, Жигалова Ольга, Спиридонова Ольга, Муравьева Инга, Макарова Татьяна, Селина де Нис, Труфанова Юлия

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

Корректор Ольга Рыбина

© Виктория Рахубовская, 2026

© Юлия Евдокимовская, 2026

© Андрей Флегматов, 2026

© Арина Ивка, 2026

© Светлана Шульгина, 2026

© Игорь Лизкин, 2026

© Елена Кутузова, 2026

© Ян Эйхер, 2026

© Ольга Жигалова, 2026

© Ольга Спиридонова, 2026

© Инга Муравьева, 2026

© Татьяна Макарова, 2026

© Селина де Нис, 2026

© Юлия Труфанова, 2026

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-3620-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слово мастера

В своих рассказах писатели изучают природу зла и героизма, а также острые вопросы, связанные с кризисом любви, брака и самоопределения женщин. В современной литературе существует негласная схема показа подобных персонажей, ставшая шаблоном: «зло растёт из детства», «герои совершают добро из эгоизма», «женщины страдают от насилия». Писатели попытались обойти эти шаблоны и посмотреть на психологию своих героев с необычного ракурса.

Виктория Рахубовская.

ПРАВО НА ТЬМУ

Наталья вышла из такси за полсотни метров до ресторана «Вольная станица». В восемь вечера густая южная ночь набирала силу. Серое атласное платье облегало фигуру, но сегодня она ненавидела каждую его складку. Слишком заметно. Она наклонила голову, пряча лицо от камер, и мысленно выругалась: каблук опять увяз в щебёнке. Терпеть не могла эту дорожку. В обычной жизни Наталья обожала ловить восторженные взгляды. Она коллекционировала их, как марки: взгляд судьи, когда она входила в зал заседаний в строгом костюме, но с расстёгнутой пуговкой на блузе «чуть глубже регламента»; взгляд оппонента, который только что понял, что проиграл дело красивой женщине; взгляд прохожего, который чуть не врезался в столб. Но сегодня ей хотелось стать невидимкой. Адская задача для человека, чья внешность постоянно кричала: «Посмотрите на меня! Я здесь самая яркая!». Она ненавидела, когда таксисты пытались заговорить с ней. Обожала запах типографской краски и коллекционировала антикварные чернильницы, хотя пользовалась только гелевыми ручками. И терпеть не могла, когда в её любимом кафе заканчивалась корица.

В банкетном зале гремела музыка, цветные блики плясали на лицах танцующих гостей. За двумя столами от сцены сидели дальние родственники из области. Она скользнула на свободный стул, налила минералки и залпом выпила.

Главное — не встречаться глазами с бывшей свекровью. Но уже через минуту она поняла, что прятаться бесполезно. За соседним столиком грузный мужчина в дорогом пиджаке пытался запихнуть в рот целый бутерброд с икрой, подцепив его ножом. Наталья поморщилась. Она терпеть не могла, когда едят с ножа. Это была её маленькая, совершенно идиотская фобия: если человек пользуется ножом, чтобы намазать масло, а потом отправляет еду в рот тем же ножом — значит, он нечист на руку. Такому типу нельзя доверять — он лжец или предатель. И подтверждение своей фобии Наталья постоянно находила в повседневной жизни.

— О, смотрите, кто к нам пожаловал! — раздался звонкий голос Раисы Александровны. К столику подплыла бывшая свекровь с бокалом шампанского. — Наша звезда! Защитница прав человека. Или, точнее, прав монстра?

Наталья не ответила. Раиса Александровна уже махала рукой остальным:

— Идите все сюда! Наталья Владимировна почтила нас своим присутствием! Интересно, она расскажет нам, как прекрасно быть адвокатом того, кто резал женщин в лесополосе?

К столику начали стекаться люди. Кто-то с любопытством, кто-то с откровенной враждебностью. Наталья сидела прямо, положив руки на колени. Внутри всё сжалось, но лицо оставалось спокойным. Она тренировала это выражение годами: когда проигрываешь дело, когда видишь, как клиента уводят в наручниках, когда тебе плюют в спину.

— Раиса Александровна, дай человеку спокойно поесть, — сказал мужчина в сиреневой рубашке, тот самый, с бутербродом. Он вытер рот салфеткой и повернулся к Наталье. — Но вообще, Наталья Владимировна, я вас не понимаю. Этот урод — он же убил пять женщин. Пять! А вы его защищаете. Как вы смотрите в глаза родственников?

— Я их пока не видела, — тихо сказала Наталья. — Моя работа — обеспечить подзащитному право на справедливый суд. А не судить его.

— Право? — Раиса Александровна хохотнула. — У него нет никакого права. Он — отброс. Его место — в петле. А вы, образованные, с дипломами, прикрываетесь буквой закона, чтобы такие твари гуляли на свободе.

— Он не гуляет, — спокойно ответила Наталья. — Он уже полгода в СИЗО. Моя задача, чтобы следствие не нарушало процедуру, чтобы экспертиза была объективной, чтобы его показания не выбили под давлением. Это называется правовое государство.

— Правовое государство! — взорвался мужчина в сиреневом. — А вы знаете, что он сделал с пятой? Ей было пятнадцать лет! Пятнадцать! Она просто шла из школы!

Наталья молчала. Она знала. Она читала материалы дела, смотрела фотографии, и по ночам эти фотографии вставали перед глазами. Она даже пробовала отказаться от защиты — но в коллегии сказали: «Ты же понимаешь, даже у таких, как он, должна быть защита. Мы обязаны предоставить ему адвоката. Это твой долг». Долг. Это слово она повторяла себе как мантру.

И вдруг, неожиданно для самой себя, она вспомнила пятый класс. Ленку, свою лучшую подругу, которая стояла перед всем классом с красным лицом. Одноклассница Катька потеряла часы — красивые, подарок бабушки. Ленку объявили воровкой. Классный руководитель устроила голосование: «Кто считает, что Лена недостойна учиться с нами?» Наталья тогда подняла руку вместе со всеми. Она испугалась. Испугалась, что если не поднимет, то следующей назовут воровкой её. Ленку перевели в другую школу, а через месяц часы нашлись. Их нашла уборщица, когда убирала раздевалку в спортзале, но забыла отдать в учительскую, чтобы найти хозяйку. Наталья хотела позвонить Ленке, извиниться, но не решилась. Они больше никогда не говорили. И теперь, спустя двадцать лет, когда Наталья не могла уснуть после очередного сложного заседания, она слышала голос Ленки: «Ты могла защитить меня. Но ты промолчала».

— Я не оправдываю его поступков, — сказала она, поднимаясь. — Но я хочу, чтобы приговор был законным и справедливым. Чтобы ни у кого не осталось сомнений: его осудили по праву, а не по ярости толпы. Если мы начнём судить без правил, мы ничем не будем отличаться от него.

Она взяла сумочку и направилась к выходу. В спину летели слова: «стерва», «защитница убийц», «своих детей нет, вот и возится с маньяками». Она пошла не оборачиваясь.

Два месяца назад, когда Наталья впервые вошла в следственный изолятор, чтобы встретиться с подзащитным, она ожидала увидеть либо обезумевшего зверя, либо сломленного человека. Но перед ней сидел мужчина лет сорока, с аккуратными руками, спокойным взглядом и голосом, который мог бы читать лекции по античной философии.

— Вы будете меня защищать? — спросил он.

— Я буду обеспечивать ваши права, Роман Викторович, — ответила она, садясь напротив. — Расскажите мне, что произошло. С самого начала.

Он рассказал. Монотонно, будто диктовал под диктофон.

— …в тот день я вышел из метро в начале восьмого. Обычно я выходил раньше, но сегодня состав задержали — женщина упала на рельсы. Я шёл через дворы, перешагивая трещины в раскалённом асфальте.

На качелях сидела девочка лет семи и кормила с рук голубей. Птицы облепили её. Я хотел пройти мимо, но она подняла на меня большие серые глаза.

— Дядя, а вы знаете, что голуби — это души убийц?

— Что?

— Бабушка говорила. Когда убийца умирает, его душа не может улететь. Она остаётся здесь и становится голубем. Простой человек никогда не знает, в каком голубе живёт душа убийцы. Таких птиц видят только сами злодеи.

— Глупости, — сказал я и пошёл быстрее.

Недалеко от подъезда в мусорных баках копалась бомжиха. Она выудила из одного из них потрёпанную дублёнку и начала примерять.

— Огонька не найдётся, красавчик? — хрипло спросила она у меня.

— Я не курю, — и отвёл взгляд, попытался пройти мимо.

Она преградила дорогу. Опухшая, с гнилыми зубами, она задрала и без того короткую юбку. Старая дублёнка, нелепая в летнюю жару, висела на ней, как на пугале.

— А я курю, — усмехнулась она. — Слышь, похоже, жена у тебя — стерва. Боишься красивым женщинам в глаза смотреть, — и бомжиха громко расхохоталась. — Хочешь, утешу? Недорого. Пятьсот рублей, и забудешь про неё.

Она шагнула ближе, и я почувствовал запах перегара и немытого тела.

— Отстань.

— Ой, какие мы недотроги, — засмеялась она. — Может, у тебя там вообще ничего нет? Ты ж не мужик, ты тряпка. Таким только и остаётся, что от баб шарахаться.

Я сказал ей, чтоб заткнулась.

— Что, правда глаза режет? Ползи к своей стерве, слушай, какой ты никчёмный.

Она сплюнула и отошла к скамейке. Я зашёл в подъезд, но её слова пульсировали в висках: «Тряпка. Никчёмный. Не мужик».

Дома пахло подгоревшими котлетами.

— Явился? Хлеб купил? — крикнула Зина, моя жена, из кухни.

Она стояла у плиты, потная, с вечной складкой между бровями.

— Я, это, Зиночка! Я сейчас сбегаю!

— Ты издеваешься? Я целый день отпахала, а сейчас в духоте готовлю тебе жрать, а ты даже хлеб купить не можешь? Тряпка! Ни денег, ни ума, ни характера. Тьфу!

Я стоял и молча выслушивал её бесконечные упрёки.

— Чего молчишь? Иди уже.

Из шкафчика в прихожей я достал складной нож, сунул его в карман и вышел. Во дворе, под фонарём, на скамейке сидела та самая бомжиха. Курила. Увидела меня и ухмыльнулась.

— О, тряпка вернулся, — крикнула она. — Что, жена выгнала?

Я остановился в двух шагах от неё и улыбнулся. Спокойно так и ласково.

— Слушай, — сказал я тихо. — А ты права. Я тряпка. Был тряпкой всю жизнь.

Она поперхнулась дымом.

— Прозрел, значит? Поздравляю.

— Ты хотела пятьсот рублей? — спросил я.

Она удивлённо подняла бровь.

— Только не здесь. Пойдём в парк, там сейчас тихо.

Она прищурилась, встала, поправила дублёнку.

— Ладно, веди. Только деньги вперёд. И пиво купи по дороге.

Я протянул ей мятую купюру. Она жадно схватила её.

— Пошли, красавчик. Удивишь меня сегодня?

— Удивлю, — пообещал я.

Мы пошли через дворы, мимо гаражей и пустыря. Впереди чернел лесопарк.

— А чего жену не трахнешь? — спросила, спотыкаясь на ходу. — Совсем запилила?

— Пилит, — кивнул я.

— А ты терпишь. Таких, как ты, много терпил, — она загоготала.

Мы вошли в парк. Здесь было темно и душно, пахло нагретой листвой и пылью.

— Ну, давай, — сказала бомжиха и бросила дублёнку под куст. — Приступай.

Я остановился. Посмотрел на её заскорузлые пальцы, которыми она расстёгивала пуговицы на грязной блузке.

— Ты знаешь, — прошептал ей. — Вот ты человек. Живой человек. А смотришь на меня как на пустое место. И все так смотрят.

— Слушай, ты философствовать пришёл или делом займёшься? Твоя благоверная тебе по башке надаёт, если поздно явишься! — она хихикнула.

— А потом девочка сказала про голубей. И я понял. Я понял, что тряпка — это не навсегда.

Рука сама скользнула в карман. Нож блеснул в сумерках. Бомжиха дёрнулась, открыла рот, чтобы закричать, но я был быстрее. Одно движение — короткое, почти нежное. Она захрипела.

Я смотрел, как её тело дёргается в последних судорогах. И вдруг в груди разлилось такое тепло! Огромное, пьянящее, ни с чем не сравнимое тепло. Я сделал это. Она лежала у моих ног. Та, что смеялась. И никогда больше не сможет. Потому что я сильный. Я всё решаю. Мне стало так легко!

Я вытер нож о её дублёнку и пошёл обратно. Шёл не спеша, наслаждаясь каждым шагом. Воздух вдруг стал сладким. Всё вокруг принадлежало только мне!

Я вышел из парка. На детской площадке под фонарём сидел чёрный голубь и смотрел на меня бусинами глаз. Я остановился. Посмотрел на птицу, потом на тёмные окна своего дома. Там, на четвёртом этаже, ждала Зина. Голубь взмахнул крыльями и улетел в темноту. Я сел на скамейку, достал сигареты. Закурил, глубоко затягиваясь. Звёзды ярко светили. Я затушил окурок о скамейку и пошёл к подъезду, чувствуя под ногами не асфальт, а всю эту землю, которая отныне принадлежала мне. Всю эту жизнь, которую отныне я буду брать сам.

— Я сначала не хотел её убивать, — сказал он под конец. — Я просто хотел, чтобы она замолчала. Чтобы все замолчали. А потом… потом я понял, что могу. Что я сильный. И это чувство… оно затягивало.

Наталья слушала, не перебивая. В её голове уже выстраивалась линия защиты: нужна психиатрическая экспертиза. Потому что этот человек, с его тихим голосом и руками, которые он держал на коленях, как ученик, явно не вписывался в рамки обычного злодея. Он был болен. Или может притворялся так искусно, что разница стиралась?

Она изучила материалы следствия: показания свидетелей, протоколы проверки показаний и обыска, личные вещи погибших. Она узнала, что Роман работал учителем литературы в обычной школе, что у него двое детей, что жена, Зина, не знала о его ночных вылазках. В одном из допросов Зина говорила: «Он хороший отец. Правда. Перед сном и сказку детям расскажет, и в выходные на карусели сводит покататься, и, почему небо синее, сыну объяснит. Но между нами была какая-то пустота, что ли… Когда это началось? Не знаю.

Я помню, каким он был раньше. Высокий, статный, остроумный. Я помню его руки, которые держали книгу. Я мечтала, мы будем лежать ночами, разговаривать, а потом любить друг друга до изнеможения. А мы лежали в темноте, я слушала его дыхание, а он отворачивался к стене.

Сначала я уговаривала себя: он устал, он много работает, чтобы содержать семью, постоянные командировки, стресс. Потом искала причины в себе: растолстела после родов, перестала быть интересной. Я ходила к психологу, покупала дорогое бельё, которое теперь пылится в ящике и напоминает о моей глупости. Пока однажды я вдруг не поняла — я обманывала себя, и до родов он всячески избегал близости. Да и то, каким образом мне удалось забеременеть, отдельная история…

Самое страшное — это то, как он гладил меня по плечу. По-братски, успокаивающе. Так гладят старую больную собаку. И во мне закипала такая злость! Мне хотелось заорать: «Сделай уже хоть что-нибудь! Имей смелость быть мужчиной!» Но я молчала раньше, молчу и сейчас. Потому что он смотрит на меня своими умными, грустными глазами, и я понимаю: он страдает не меньше. Я знаю, он чувствует себя ущербным. И в этот момент я его ненавижу за эту слабость, и жалею, и тут же презираю себя за эту ненависть. Я уважаю его. Уважаю как отца, как друга, как просто хорошего человека. Если бы он был тунеядцем или алкоголиком, я бы ушла не задумываясь. Было бы легко. А так, я привязана к нему тысячью ниточек: общими воспоминаниями, его поддержкой, его чуткостью.

Бывает, я включаю торшер посреди ночи и смотрю на его лицо. Такое беззащитное и спокойное. И думаю: боже, как я хочу, чтобы он просто перевернулся и обнял меня не как друга. Как женщину. Хотя бы раз. Но он спит. А я иду на кухню и тихо плачу, чтобы никто не слышал. Думала, наверное, мы так и состаримся. Рядом. В вежливом, правильном, безнадёжном браке. Я не знала, я не знала, я не знала…»

Наталья закрыла папку и заказала ещё кофе. В кофейне закончилась корица. Она вышла на улицу и долго стояла под фонарём, глядя на чёрное небо. Она думала о том, что этот человек, который дарил детям сказки и объяснял, почему небо голубое, по ночам выходил на охоту. И что она, адвокат, будет просить для него не кары, а права на лечение. Потому что если он действительно не контролировал себя, то тюрьма не исправит, а лишь уничтожит последнее, что в нём осталось человеческого.

В кабинете следователя её ждал сюрприз. Там сидел невысокий мужчина с усталыми глазами, в очках, которые он постоянно поправлял.

— Доктор Арсентьев, психиатр, — представился он. — Меня просили побеседовать с обвиняемым. Вы, кажется, хотите провести независимую экспертизу?

— Я хочу, чтобы она была проведена по всем правилам, — ответила Наталья, пожимая его сухую руку.

Они сели в маленьком следственном кабинете и ждали, когда приведут Романа. Арсентьев выложил на стол несколько листов, исписанных его почерком.

— Я уже встречался с Романом дважды по запросу следствия. Он вменяем. Он понимает, что делал, осознаёт последствия, может руководить своими действиями. Но… — доктор помолчал. — Но вполне возможно, что это неполная картина.

— Что вы имеете в виду?

— Он живёт в двух реальностях. Одна — семья, работа, быт. Там он — добрый, заботливый, чуткий. Другая — ночь, парки, женщины, которых он выбирает. Он сам не может объяснить почему. Говорит, что чувствует себя ничтожным, а убийство даёт ему иллюзию силы. Но это не бред, не галлюцинации. Это расстройство личности. Психопатия? Возможно. Но с огромным, почти болезненным разрывом между публичным «я» и тёмным «я». — Арсентьев снял очки, протёр их. — Я, если честно, в замешательстве. По букве закона он подлежит наказанию. Но по сути… он же не выбирал стать таким. Он сам страдает от себя.

— И что вы напишете в заключении?

— Напишу правду. Он вменяем. Но я буду ходатайствовать о более глубоком стационарном исследовании. Возможно, там выявят то, что не видно в кабинете. — Арсентьев помолчал и добавил: — Знаете, а ведь после разговора со мной он признался в убийствах. На первой встрече я пообещал, что помогу ему, если он даст показания и признается, потом комиссия признает его невменяемым. Я сказал это, чтобы он заговорил. Теперь я должен написать, что он здоров. Это правильно? Не знаю. Но в этой ситуации правильного выбора нет.

Наталья посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы дали ему шанс быть услышанным. Это уже много, возможно он действительно болен, — сказала она.

Зал судебного заседания был переполнен. Родственники погибших сидели в первом ряду, некоторые держали фотографии своих девочек. Когда конвоиры ввели Романа, по залу прокатился приглушённый гул. Кто-то выкрикнул: «Убийца!», судья потребовал тишины.

Наталья выступала последней. Она встала, поправила воротничок, обвела взглядом зал. В глазах людей она читала ненависть, боль, отвращение. Она знала, что после этого процесса её будут называть не иначе как «адвокат дьявола». Возможно, её карьера пойдёт под откос. Возможно, она навсегда останется для этих людей той, кто встала на сторону зла.

— Уважаемый суд, — начала она, и голос её прозвучал ровно. — Я прошу вас о снисхождении. Я не буду утверждать, что мой подзащитный невиновен. Он признался, что совершил преступления, которые невозможно оправдать. Но я прошу вас о другом. Я прошу, чтобы приговор, который вы вынесете, был не актом мести, а актом правосудия.

Она замолчала, давая словам осесть. В зале стало тихо.

— В материалах дела есть показания жены подзащитного. Она описывает его как любящего отца, который по вечерам читает детям сказки, который никогда не повышает голос. Есть показания коллег, которые говорят, что он был внимательным учителем, к которому дети тянулись. И хотя психиатрическая экспертиза не нашла у него невменяемости, но признала, что некоторые расстройства личности есть. Зачем он это сделал? Он мог молчать, и мы бы никогда не узнали, где тела остальных. Мы бы никогда не поняли, почему это произошло. Но он заговорил. Потому что, возможно, в глубине души он хотел, чтобы его остановили. Потому что тот, другой, тёмный человек, которого он носил в себе, был ему самому невыносим.

Она перевела дух.

— Я прошу суд учесть все обстоятельства: его добровольные признательные показания, сотрудничество со следствием, его раскаяние, его готовность пройти лечение. Я прошу вас не лишать его права на то, чтобы остаться человеком. Потому что если мы, общество, в ответ на зло отвечаем только злом, если мы откажем ему в праве на защиту и на надежду, то мы становимся похожими на него. Мы начинаем судить не по закону, а по ярости. И тогда граница между палачом и судьёй стирается.

Она села. В зале несколько секунд стояла мёртвая тишина. А потом кто-то из родственников заплакал, и тишина разбилась на тысячи осколков.

Судья объявил перерыв.

Наталья стояла у здания суда, когда к ней подошла пожилая женщина в чёрном платке — мать одной из погибших.

— Вы думаете, вы победили? — тихо спросила женщина. — Вы спасаете убийцу моей дочери.

— Нет, — сказала Наталья. — Я не спасаю его. Я лишь хочу, чтобы приговор был справедливым.

Женщина долго смотрела на неё, потом отвернулась и медленно пошла прочь. Наталья осталась одна. Она достала телефон, нашла номер такси, но не стала звонить. Вместо этого она прошла через дворы к маленькой кофейне, где раньше часто бывала. Она заказала двойной капучино с корицей, села у окна и долго смотрела на прохожих.

Она думала о том, что право на защиту — это не привилегия для невиновных. Это последняя преграда, которая отделяет цивилизованное общество от толпы с факелами. И если она, адвокат, откажется от этой защиты, то не останется никого, кто сможет сказать: «Стоп. Давайте не будем уподобляться злу».

Она допила кофе, расплатилась и вышла на улицу. На скамейке напротив сидел голубь — чёрный, с блестящими глазами. Он посмотрел на неё, наклонил голову, потом взмахнул крыльями и улетел.

Наталья улыбнулась. Она подумала, что, возможно, в каждой душе есть и свет, и тьма. И задача правосудия — не уничтожить тьму любой ценой, а отличить одну от другой. Даже когда это почти невозможно. Она подняла воротник и пошла в сторону метро. На секунду ей показалось, что воздух сгустился, и где-то внутри, очень глубоко, шевельнулось давнее — та самая девочка из пятого класса, которую она не защитила тогда. Но теперь это воспоминание не жгло стыдом. Оно просто стояло рядом, молчаливым свидетелем того, почему она не может поступать иначе. Впереди были новые дела, новые клиенты, новые проклятия в её адрес. Но сегодня она знала, что поступила правильно. Или, по крайней мере, так, как должна была.

Юлия Евдокимовская.

КТО ТЫ БУДЕШЬ ТАКОЙ?

Валет не спрашивал. Его подобные вопросы не интересовали.

Во-первых, у него было огромное, требующее постоянного внимания хозяйство: от Шестёрки с ещё не обсохшим молоком на губах до Десюнчика, который уже тайно таскал отцовские бритвы. А, во-вторых, били Вальта все, кому не лень: и Король, и Дама, и от этого он сделался кротким, как новорождённый ягнёнок. Вопросов не имел, а те, что изредка возникали, в голове его не задерживались и благополучно забывались. Счастливый, в сущности, человек!

А вот Дама, напротив, спрашивала, и даже очень настойчиво. Это было не праздное женское любопытство, а желание найти родственную душу в колоде чёрствых мужланов.

Да и кто не хочет найти родственную душу? Пусть первым бросит в меня шестёрку.

Так что же спрашивали те, кто искал в засаленной колоде себе подобных? Дама хотела знать буквально то же, что и Король: кто есть Туз.

Туз — это высшее божество, которое имеет силу не только над многодетным Вальтом, слабой Дамой, но даже над самим Королём.

Туза никто никогда не видел в лицо. На белом рубище был только знак тайного ордена. За ним — и лицо, и душа, и надежды, но не открывались они ещё никому.

Туз — несокрушимая власть. Мистификация в чистом виде. Вопрос без ответа. Загадка дыры. Стоп! Какой ещё дыры? — оскорблялась взмокшая против воли Дама. И Король, уличённый в нехитрой манипуляции, буквально переворачивался от смущения.