Ксюша Левина Плохая идея

Глава 3. Аниматор-администратор

В главной роли Кира Васильева

Моя первая в жизни работа расположена в одном из трехэтажных зданий, расположенных вдоль центральной, самой старой улицы города. Они все как на подбор из красного кирпича, с высокими окнами-витринами, нарядными манекенами, от которых веет необоснованной дороговизной. Еще роскошнее выглядят кофейни, их окна все в гирляндах, еловых ветках и обещаниях вкусно накормить и напоить. А уж как манит ресторанчик на углу, просто до слез. Так и вижу через стекло, что за самым большим столиком у окна сижу я, Кира Васильева, в окружении подруг. В таком кафе было бы идеально обмениваться первыми предновогодними подарками.

– Тебе бальзам для губ от знаменитого бренда, и вот в комплект к нему чехол на телефон.

– А тебе свитер ручной вязки, это кашемир.

– А тебе набор масок для волос, до конца года хватит.

– Что ты, это вовсе не дорого, сущий пустяк! Для друзей ничего не жаль.

На меня через стекло с недоумением смотрит официантка, я на нее, пара секунд – и мы обе отворачиваемся. Я иду в соседнюю кофейню, а она наверняка по своим каким-то делам.

Мне нужен стаканчик латте на миндальном молоке… с шоколадной крошкой… И цена этого латте – половина счета за электричество, что, честно говоря, меня убивает. Никогда не мыслила такими категориями, где шестьсот рублей – это не просто три цифры на чеке, а целое состояние в квитанции ЖКУ.

И почему я думала, что моя жизнь останется прежней, когда сбегу из дома? Кир же такой успешный, такой молодец, я за ним буду как за каменной стеной. Ага, как же! Почему до меня сразу не дошло, что ко мне его успех не будет иметь никакого отношения?

– Здравствуйте, что для вас приготовить?

Мне становится неловко. Девушка за кассой такая красивая, а я в сером спортивном костюме, пуховике, без макияжа, да еще и в стоптанных уггах, потому что остальная моя обувь на каблуке и не предполагает полутора километров прогулки по льду и снегу.

– М-м… самый большой латте на миндальном молоке, посыпать шоколадной крошкой. Без сахара.

Деньги списываются с карты через боль. Так вот как становятся скрягами. Зато спустя пару минут я выхожу из кафе с огромным горячим стаканчиком и от первого глотка испытываю такой восторг, что едва не взвизгиваю.

– Доброе утро, хорошего дня… – устало обращаюсь к небу.

Оно остается темным и безмолвным. Предрассветные зимние сумерки такие синие и стеклянные, как самый красивый шарик на елке, так что еще минут пять я стою у кофейни и отмечаю, как горизонт становится все более светлым, а атмосфера предутренне-тревожной. И народу на улицах все больше и больше.

Прохожу мимо магазина с нарядными манекенами, секонд-хенда винтажных вещей, где консультант выглядит как бохо-богиня, и сворачиваю в арку. Летом почти наверняка тут стоят столики дорогущего кафе на углу. К нему я даже подходить боюсь. Оттуда веет роскошью и капучино за тысячу рублей.

Двор выглядит как изнанка богатой жизни. Мусорный бак бутика полный коробок и пакетов, под ногами – грязный микс из песка и соли. И кажется, во дворе появилась стая собак, которая растаскивает хлам из баков по спортивной площадке, затесавшейся между типовых домов с унылыми подъездами.

– Боже, это все вообще не моя история, – кривляюсь я как Реджина Джордж, потерявшая корону.

Иду ко входу на цокольный этаж с вывеской «Иллюзиум» и минуту пытаюсь открыть намертво замерзший замок – в итоге приходится трижды пнуть металлическую черную дверь, отчего неприятно заныл палец на ноге.

Дверь поддается, и в нос тут же бьет сырой запах подвального помещения. Включаю свет, и на лестнице, уходящей вниз, зажигается гирлянда-шторка. У меня есть еще полстаканчика кофе и сорок минут до начала рабочего дня, так что вполне можно растянуться на мягком диване в гостевой зоне и угоститься бесплатной печенькой из вазочки.

Это лучшая работа на свете, даже если моя семья считает иначе. У нас все слишком успешные. Сестра – учитель высшей категории, «Учитель года» и автор методичек, по которым занимается сколько-то там школ и лицеев. Мама – в прошлом подающая надежды актриса театра, сделавшая выбор в пользу семьи. Муж сестры – знаменитый в узких кругах архитектор. Пятнадцатилетний племянник… вообще молчу. Блогер, криптовалютчик, акционер и «Волк с Уолл-стрит». И я. Администратор квестов по «Властелину колец», «Звездным войнам» и иногда по «Шоу ужасов». И мне не стыдно. Особенно когда выхожу читать легенду перед началом игры в эльфийских ушах и белом платье Галадриэль.

Минусы:

– Низкая зарплата.

– Ранние подъемы по утрам.

– Большое количество уборки, особенно для человека, который до этого рокового месяца ни дня в жизни не работал.

– Общение с самыми разными людьми.

– Отец считает, что я предпочла безработицу и клоунаду сытой жизни, ждет, когда я вернусь домой с позором, и не хочет из-за этого мириться.

Залпом допиваю остатки моего волшебного латте и принимаюсь за дело. У меня все по списку, и за пять минут я привожу инвентарь в рабочее состояние. Прячу кольцо Всевластия, нагребаю в камин бутафорских углей, проверяю, что работает «Голлум» – склизкая ворчащая кочка, сидящая в декорациях пещеры. Он так и не повернется к игрокам лицом, потому что у него нет никакого лица, но, кстати, в темноте выглядит впечатляюще.

Квест не то чтобы пользуется большой популярностью, в основном приходят играть дети, которые не знают, кто такой Фродо, или фанаты, которые сыграли уже во все, что есть в городе, и наш «Властелин колец» остался последним.

Быстро переодеваюсь в белое воздушное платье – оно немного не по размеру, из-за чего его приходится подкалывать булавками, чтобы ткань обтягивала талию, – распускаю волосы, хорошо, что укладка выдержала испытание шапкой, цепляю острые уши и венчаю голову тиарой. Я Галадриэль. Когда впервые нарядилась, визжала как сумасшедшая. В других квестах легенду читает просто администратор, и только в «Иллюзиуме» это всегда АКТЕР. Ну, так про нас написано на сайте. По факту мы те же администраторы, но в костюмах для антуража.

Следующие четыре часа я буду разгуливать в этом платье, обновлять перекись в колбах (это одно из испытаний со спецэффектом в виде пара и нагревания датчиков), возвращать в камин раскиданные по полу угли и проверять, чтобы никто не украл кольцо Всевластия. Мы потеряли таких уже три, а однажды одно проглотил ребенок, и это чуть не обернулось проблемами.

Включаю компьютер, проверяю микрофон для связи с игроками, звук в моих колонках, звук в квесте, идут ли подсказки, который дает сам Гендальф, к игрокам и достаточно ли они громкие, а потом перехожу к стенду с расписанием. Напротив сегодняшней даты мое имя и знак вопроса. И две игры на один и тот же слот. Но, очевидно, второго администратора на квесте нет. Как же я буду вести обе игры?

И как раз когда я достаю из кармана куртки телефон, чтобы позвонить хозяйке квеста, она врывается в админскую вместе со сквозняком с улицы и кем-то низеньким, одетым в красный пуховик, за своей спиной.

– О, ты уже пришла? – Лиза быстро и придирчиво осматривает админскую, щурится будто в поисках гипотетических косяков, а я щурюсь в ответ, опасаясь, что услышу сейчас что-то вроде: «Тебе нужно провести все игры сегодня, три параллельно, и в двух из них быть аниматором. Удачи!», и нет, Лиза не сумасшедшая, но я ее боюсь, и это факт.

– А тут две игры… а я одна.

– Да, я сяду на «Шоу ужасов». Сегодня стажируем нового администратора. Она тоже может выходить по утрам, поставим вас вместе, будешь ей помогать. – Лиза тараторит, я пытаюсь высмотреть из-за ее спины новенькую.

У меня не так много опыта, я сама всего неделю как работаю без надзора кого-то из «старичков» и так быстро становиться наставником даже немного страшно.

– Так, проходи, раздевайся, – обращается Лиза к красному пуховику, который теперь стоит ко мне спиной – видимо, читает руководство к действиям, прикрепленное на двери. – Я быстренько все покажу, времени в обрез.

Смеюсь про себя: у Лизы почти всегда времени в обрез, она мечется по городу и делает тысячу дел одновременно. Глядя на нее, я не хочу быть успешной работающей женщиной. Хочу быть счастливой и беззаботной содержанкой.

– Проверь компьютер… проверь книгу… проверь пилот… загляни под стол… – бормочет красная куртка, и меня передергивает от звука ее голоса. Слишком знакомо, будто я слышала его в кошмарном сне. Причем неоднократно. – Вынеси за собой мусор… а что все это значит? – И она разворачивается к нам, на ходу расстегивая пуховик.

– Так, смотри… – Лиза снова начинает тарахтеть, а я в ужасе смотрю на новенькую.

Она тоже меня замечает. Стекленеет, округляет глаза и начинает краснеть под стать пуховику.

– Кира? – тихо говорит новенькая, спешно приглаживая свое короткое рыжее каре.

– Юля?

Это определенно она. Юля Ковалева. Те же рыжие волосы, веснушки, огромные желто-зеленые глаза, широкие брови и курносый нос. Та самая Юля, из-за которой месяц назад меня исключили из института. Та самая Юля, которую я поклялась больше никогда не видеть. Моя бывшая одногруппница, с которой мы проучились вместе целых два года.

– Приве-ет… – Она неловко улыбается, краснеет теперь уже до самых корней волос, практически сливаясь с ними по цвету, а я закашливаюсь, не вовремя сделав глоток воды из чьей-то забытой вчера бутылки.

– О, вы знакомы? Супер! Кира, там игроки пришли, иди встречай. Юля, пошли, введу в курс дела.

Встаю, поправляю платье и самой изящной походкой, на какую только способна, выплываю из админской, чтобы встречать путников, забредших в Ривенделл. Я знаю, что Галадриэль жила не там, но это единственный населенный пункт, который на слуху у большинства людей.

– Добро пожаловать. – Я широко улыбаюсь, а дети восхищенно пищат, что я фея.

С очередным рабочим днем меня.

Глава 4. Юля Ковалева

В главной роли Кира Васильева

Мы с Юлей проучились в одной группе два года, но едва ли перекинулись парой слов. Разве что пока готовили зачин, где я играла Эмму, а она Гарриет Смит? Ни до, ни после нам было незачем общаться.

Вообще я сильно подозревала, что мои одногруппницы над ней подшучивают, когда меня нет рядом, но не то чтобы я видела Ковалеву в слезах или подавленной. Она из тех, кто рад посмеяться над собой вместе со всеми и совершенно не умеет отстаивать границы. А я на свою голову решила отстоять их за нее. Напоминаю: я за других пойду на дуэль. За себя… ну это уже другая история.

Все началось в сентябре. Ну или если быть точной, то для меня в сентябре, а для Юли, скорее всего, намного раньше. Однажды ранним утром я вошла в танцкласс, уверенная, что буду первой, и застала Ковалеву с нашим мастером, Альбертом Сергеевичем, за не самым приятным делом. Ее глаза сверкали от слез, щеки были мокрые, красные от стыда. Униженное выражение лица, от которого просто разрывалось сердце. И наш мастер, уважаемый человек, заслуженный артист, глядящий на нее с презрением. Боже мой, лучше бы он с ней спал, я бы развернулась и ушла, это выбор каждого. Но, увы, он грязно и не выбирая выражений отчитывал Юлю за ее бесталанность, деревенский говор и такое же деревенское лицо. Он говорил, что, даже если она и справится, если она дотянет благодаря бог весть какому провидению до диплома, ее судьба играть крестьян в массовке «Отцов и детей» и говорить «кушать подано» до пенсии. Когда он сказал, что ей стоит даже думать забыть о героинях, у которых больше двух слов за спектакль, Юля зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом.

Потом мастер смерил ее высокомерным взглядом, пожал плечами и забил последний гвоздь в крышку театрального гроба:

– Я желаю тебе добра, деточка. Лучше скажу правду я, чем режиссер какого-нибудь провинциального театра, в который ты, дай бог, придешь служить. И не вздумай говорить, кто был твоим мастером. Не позорь мое доброе и честное имя. Христом Богом молю. Не трать времени и пиши заявление на отчисление, тебе тут делать нечего. И не прикидывайся овечкой, я тебя насквозь вижу.

Мне не хватило ума спрятаться за дверь. Не хватило ума убежать в самом начале. Зато показалось более чем разумным залететь в класс, хлопнуть дверью и закричать: «Да что вы себе позволяете!» Я была уверена, что могу себе это позволить. Поступила без единого нарекания на бюджет, блестяще прошла вступительные. Мою маму помнили, уважали и передавали приветы с поклонами. Многие преподаватели были если не друзьями семьи, то точно хорошими знакомыми. Я училась на отлично, на этапе этюдов самая первая овладела искусством бессловесного, органичного существования, существования в предлагаемых обстоятельствах, а когда нам позволили говорить, ближе к концу первого курса все героини были моими. Я играла Сюзанну в «Женитьбе Фигаро», и между прочим по какой-то неведомой мне и тем более мастеру причине думала, что топну ногой, и этот заслуженный артист начнет извиняться перед Юлей Ковалевой. Но он не начал. Он посоветовал мне помалкивать.

Это был второй раз, когда стоило бежать, и как можно скорее. Это было не мое дело. Не моя война. Но… мне такое и в голову не пришло. Я предложила Юле написать на Альберта Сергеевича жалобу. Рвала и метала, кричала, что он не имеет права такое говорить, тем более систематически, изо дня в день. Да с такой формой психологического насилия, по моим словам, чуть ли не в полицию нужно обращаться. А Юля стала умолять меня сделать это за нее. И делала так на протяжении недели. Я смотрела на ее бледное, покрытое веснушками лицо и дрожащие губы, она следовала за мной буквально по пятам и твердила:

– Тебе поверят. Я никто. Ты же староста. Мне нужно сидеть тише воды ниже травы. А ты Васильева! Ты же Кира Васильева!

В общем, я пошла и написала жалобу. Потом еще одну и еще. Я собрала революцию во имя будущего Юли Ковалевой. Шестеро студентов, которым тоже в разной форме намекали, что им нечего делать в институте по самым разным причинам, присоединились к нашему движению за справедливость. Кто-то из них был слишком тихим, кто-то недостаточно хватким, кто-то пустышка, кто-то слишком себе на уме, кто-то нефактурный. И про каждого я почему-то уверенно говорила, что это не так. Что нужно бороться и талант есть в каждом. Да я вообще обладательница типичной, никому не нужной внешности, а за такими, как Юля Ковалева, стоит будущее театра, просто Альберт Сергеевич этого не видит, в отличие от нормальных мастеров и режиссеров.

И что случилось в итоге? Я билась как могла, твердила, что мастер не прав, собирала доказательства, а потом… Мы стояли перед деканом. Я понимала, что нажила себе бед, а в голове крутилась одна-единственная фраза: «Мы создаем себе проблемы, чтобы героически их преодолевать…»

И это был третий момент, когда все могло пойти иначе. По какой-то причине я верила: если так сложится, что революция будет разгромлена в неравной борьбе с власть имущими, мои верные страждущие справедливости последователи примут потери с достоинством. День за днем они говорили, что если ничего не выгорит, то они отчислятся. Не станут это терпеть, не прогнутся под декана, мастера, систему. Они даже подготовили заявления на отчисление, чтобы ударить ими об стол, если мастера не уволят. «Мы или он!» – звучало всякий раз, и я горячо их поддерживала. Однако решающее слово было другим.

– Вы или Альберт Сергеевич? – Декан рассмеялся, глядя на восьмерых студентов, стоящих перед его столом. – У меня к вам встречное предложение, дети мои. Или отчисляетесь все вы… – Он смерил их тяжелым взглядом.

Мое сердце сжалось от жалости, но мы столько раз обсуждали такой исход, что я отчасти его ждала. Заявления были наготове, с некоторыми мы обсуждали, что делать дальше, я даже попросила папу дать желающим работу в компании на первое время и все такое.

– Или?.. – поторопил декана один из ребят. Самый ярый наш сторонник.

– Или ты, Васильева.

Я не сразу поняла, что декан обращается ко мне. Стояла, сжимала руку Юли, подбадривающе улыбалась еще одной революционерке Инессе, по лицу которой катились слезы.

Слушать, что мне говорят, я начала, только когда поняла, что взгляды всех революционеров больше не направлены в пол.

– И я не посмотрю на то, из какой ты семьи. – Декан не сводил с меня глаз. В его руке сломался пополам карандаш, которым тот делал пометки в документе, лежащем на столе. – От тебя одни проблемы с этими твоими безумными идеями. С таким характером в этой профессии делать нечего.

И бам! Все, включая Юлю Ковалеву, разворачиваются и уходят, а я остаюсь в кабинете декана. И пишу заявление на отчисление, выслушав, что будет, если я этого не сделаю. Так закончилась революция. Я была несчастным Мариусом Понмерси, глядящим на пустые стулья и пустые столы. Меня покинул даже мой дорогой Анжольрас (он же Юля Ковалева).

И вот мы снова встретились, хотя я была уверена, что этого никогда не случится. И кто бы мог подумать, что это произойдет при таких обстоятельствах? Я сижу, наблюдая, как трое подростков проходят квест, который им вообще не интересен, а моя бывшая однокурсница сидит на соседнем стуле, вполуха слушает Лизу и то и дело поглядывает на меня. А я на нее.

Ковалева милее, чем мне казалось. У нее всё те же короткие рыжие волосы, но она, кажется, остригла челку. Ей идет. И глаза красиво накрасила, вообще не помню, чтобы она увлекалась макияжем в институте, но… Ох, все еще слишком много искусственных ресниц. Кажется, над ней частенько из-за них подшучивали, и я понимаю почему.

– Юля, сиди и смотри, как работает Кира, на следующие три игры ты ее хвостик, – говорит Лиза, натягивая пуховик. – Я уже опаздываю. Кира, напиши, как закончите. Юля, смотри, учись, если надо – конспектируй.

– Х-х-хорошо. – Юля хихикает и смотрит на Лизу с обожанием. У той на лице недоумение.

Лиза вообще не умеет скрывать эмоции – это и удобно, и пугающе одновременно. И она ненавидит тех, кто откровенно к ней подлизывается, особенно без причины.

Я буквально стою на распутье: помочь Юле или вопить «Беги, глупец!», потому что с ее мягким характером и склонностью восторгаться всем подряд тут будет сложно. Быть администратором квеста – это иметь силу, ловкость, смелость и бесстрашие. Каждый день – это битва, выдержать которую могут лишь те, кто готов познать жизнь без прикрас как она есть.

Лиза уходит, мы остаемся наедине, и тишина мгновенно становится неловкой.

– Привет. – Юля говорит это, кажется, пятый раз, видимо не зная, как начать разговор, а я больше не могу смотреть на ее мучения.

Решительно к ней поворачиваюсь. Юля краснеет. Опять.

– Так, соберись. Ладно? – Уму непостижимо, какая она впечатлительная.

Воспоминания о Ковалевой возникают в голове буквально из чертогов памяти. Вот одна из моих подруг хихикает, что Юля заглядывала ей в рот и спрашивала, не пятнадцатый ли у той айфон и можно ли его подержать в руках. Вот у другой подруги Юля интересуется: «аир макс» – это что-то типа наушников таких? Вот Юля рассуждает о книгах, в самом начале перепутав Пикуля и Пелевина, и все смотрят на нее с немым вопросом «Ты серьезно?», а она покрывается испариной и прячет розовые щеки, опустив голову.

Она всегда казалась мне простушкой. Ну, знаете, есть такой типаж. У Шукшина, например, были сильные бабы и были простушки. Юля была простушкой до мозга костей. Она забывала текст, не справлялась с вокалом и хореографией, а очарование в глазах преподавателей так часто сменялось разочарованием и фразами вроде: «Удивительно, какая фактура, и ни капли таланта». И мне ее почему-то всегда было жаль. Настолько, что злиться теперь совершенно не получается, хоть я и клялась себе, что больше никогда не заговорю с бедоносицей Юлей Ковалевой.

– Прости меня, – шепчет Ковалева, ее глаза наливаются слезами, а я свои закатываю. Ну вот еще, она плачет.

– Забудь, ладно? Не накручивай себя, со-бе-рись! Новая жизнь, новые мы.

– Мы? – Она вцепляется в мою руку, а я стискиваю зубы.

– Ну это… не буквально, окей? Просто все в прошлом. Я сама вызвалась вам помогать. Не хотела бы – не пошла бы. Мои проблемы.

– Правда? – Она быстро вытирает слезы со щек, пока мое сердце разрывается от этой несчастной мордашки. – Но… мы все… ушли. Я просто должна сказать. Я не знаю, почему пошла со всеми. Они все говорили, что им жаль, что с тобой так вышло. Но… они испугались. Для многих это было очень важно.

Да уж.

– Ну и… ты не была той, кто… – Юля краснеет все больше. – То есть ты из такой семьи…

Мои брови задирались с каждым ее словом, пока наконец не остановились в критически высокой точке. Теперь я тру лоб, чтобы его расслабить.

– Ты в любой вуз можешь поступить, а я…

Ну разумеется. Какая чепуха. Таких, как я, по десять человек на место, Юля и сама знает, что она вполне могла состояться как фактурная актриса вроде Федосеевой или Дорониной, пока не пошли репетиции отрывков, где мы начали говорить…