Ксения Нил Степь

Глава 6

Дина медленно потянула цепь на себя, металл отозвался глухим, тягучим скрежетом, будто сопротивляясь её усилиям. Сначала цепь едва поддавалась, цепляясь за невидимые неровности пола, но постепенно ход стал легче, словно ржавые звенья, годами скованные неподвижностью, наконец смирились с неизбежным. И вот в её руке оказался конец звена, открытого, сломанного, с неровными, будто изъеденными временем краями. Надежда вспыхнула в её глазах, крошечный, дрожащий огонёк посреди кромешной тьмы. Это была возможность спастись: маленькая, хрупкая, почти нереальная, но незыблемая в своей сути.

Подобрав звенья цепи, чтобы они не звенели и не выдали её в этом маленьком тёмном помещении, Дина аккуратно стала двигаться вперёд, проводя ладонью по стене. Поверхность была неприятно влажной, холодной, словно впитавшей в себя вековую сырость подземелья. Местами под пальцами ощущалась лишь земля, мягкая, мокрая, липнущая к коже, будто густая грязь, а местами камень, аккуратно сложенный в линию, имитируя стену. Камни были грубо обработаны, некоторые выступали острыми краями, царапая кожу, другие, наоборот, сгладились от времени и сырости, став почти гладкими. В воздухе витал тяжёлый запах сырой земли и ржавчины, от которого першило в горле и хотелось кашлять, но Дина сдерживалась, боясь нарушить тишину.

«Четыре шага», - подумала она, отсчитывая каждый осторожный шаг, будто от их количества зависела её судьба. Всего четыре шага и она упёрлась в железную дверь, плотно закрытую, тяжёлую, словно монолит. Холодный металл неприятно коснулся её груди, усиливая чувство безысходности. Дверь разделяла Дину от возможной свободы, становясь непреодолимой преградой между ней и миром за пределами этой тюрьмы.

«Что же делать?» - мысленно задала себе вопрос девушка. В голове стоял оглушающий шум, похожий на гул далёкого водопада, а в глазах застыл первобытный страх, сковывающий движения. Резко замотав головой, Дина отогнала мысли о страхе, сейчас нельзя было поддаваться панике. Нужно действовать, жёстко, громко, отчаянно. И она застучала кулаками по холодному металлу. Звук, резкий и надрывный, эхом разнёсся по тёмной пещере, многократно усиливаясь и возвращаясь к ней, словно издеваясь над её тщетными усилиями. Она стучала и стучала, вкладывая в каждый удар всю свою боль, гнев и отчаяние.

Ей хотелось кричать, изо всех сил, визжать, вопить, выплеснуть наружу весь ужас, скопившийся внутри, но из её горла выходил лишь сдавленный хрип, только шёпот, едва слышный даже ей самой. Кулаки покраснели от ударов, мягкая ткань рукавов стиралась о шершавую ржавчину, и вскоре на коже проступили капли крови, смешиваясь с грязью и влагой. Боль была почти незаметна на фоне всепоглощающего страха, но она напоминала о том, что Дина всё ещё жива.

-Тихо, тихо, девочка, - послышался спокойный, но грубый мужской голос, неожиданно прозвучавший из темноты, словно из другого мира.

- Успокойся, - сказал он, и Дина услышала, как щёлкнул засов. Звук, одновременно пугающий и дарующий призрачную надежду.

Ей хотелось рывком наброситься на него, вцепиться острыми ногтями в его лицо, ударить изо всех оставшихся сил, выплеснуть всю накопившуюся ярость, но она оцепенела от представившейся ей картины. Из комнаты лился тёплый, желтоватый свет лампы, резко контрастирующий с окружающей тьмой. Её глаза, привыкшие к темноте, зажмурились на несколько мгновений, не в силах выдержать внезапную яркость. Она часто проморгалась, пытаясь привыкнуть к свету, и всмотрелась в нависающую над ней тень.

Перед ней стоял высокий, рослый мужчина, почти на две головы выше её, его силуэт казался огромным и угрожающим в полумраке. Его тело было напряжено, словно сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться, а в правой руке он держал ружьё.

Сердце Дины заколотилось с бешеной скоростью, страх неминуемой гибели прокатился мурашками по всему телу, заставляя каждую мышцу напрячься в ожидании худшего. Она сглотнула, почувствовав скованную боль в горле, которая казалась теперь особенно острой.

Его глаза на мгновение остановились на её лице, изучая каждую черту, а затем он опустил взгляд на её горло, задержавшись на нём чуть дольше, чем следовало. Этот взгляд заставил Дину похолодеть, в нём читалось что-то большее, чем просто контроль, в нём была странная смесь усталости и решимости.

-Давай мы сейчас успокоимся? - сказал он, смотря на неё в упор, его голос звучал неожиданно мягко, что только усиливало контраст с его грозным видом.

Дина остолбенела, не зная, что ответить. В её душе боролись страх и злость, сплетаясь в тугой узел. Ей хотелось выкрикнуть проклятия в его адрес, послать его ко всем чертям, выплеснуть наружу всю свою ненависть, но она знала, что это может вывести его из себя, и тогда ружьё в его руках может выстрелить в неё. А ещё она знала, что у неё нет голоса, чтобы кричать, и единственное, что ей оставалось, это выжить.

- Давай поступим так, - продолжил он, - ты будешь вести себя хорошо, а я уберу ружьё и напою тебя чаем?

Дина бросила на него свой растерянный взгляд, в котором смешались недоверие и отчаянная надежда, и кивнула, едва заметно, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент.

-Вот и хорошо, - чуть слышно сказал он и отодвинулся, давая ей проход, его движения были неторопливыми, рассчитанными, словно он боялся спугнуть её резким жестом.

Сделав шаг вперёд, она оказалась в комнате. Помещение было без окон, стены покрыты белой краской, которая местами потрескалась и облупилась, обнажая серые камни и штукатурку под ней. В углу стоял маленький диван, на нём лежали подушка и одеяло, простые, немного потрёпанные, но явно используемые. Вероятнее всего, он здесь спал, и эта мысль почему-то заставила Дину почувствовать ещё большую нереальность происходящего. В другом углу стоял стол, на котором стояла лампа. Дина видела такие лампы в магазинах, в отделе для кемпинга. Удивительно, как ярко она светила, заливая комнату тёплым светом, или, возможно, это просто её глаза ещё не привыкли к свету после долгой темноты.

Мужчина посмотрел на Дину и отошёл ещё немного, увеличивая дистанцию между ними, а затем аккуратно опустил ружьё на пол и поставил в угол, делая это нарочито медленно, чтобы не напугать её резкими движениями. Кивком он пригласил её пройти и сесть за стол.

Дина неловко и неспешно прошла через комнату, каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги налились свинцом. Она опустилась на стул возле того самого стола с лампой, чувствуя, как холодный воздух касается её влажной кожи, заставляя её дрожать.

Он подошёл и взглянул на девушку.

- Позволь, я сниму оковы с твоих рук? - спросил он, его голос звучал почти вежливо, что казалось абсурдным в этой ситуации.

Дина кивнула, не доверяя своему голосу, боясь, что из горла вырвется лишь жалкий хрип.

Он достал ржавый ключ, его пальцы слегка дрожали, когда он вставлял его в замок. Нагнувшись, он провернул ключ, и со звонким лязгом оковы пали, упав на пол тяжёлой грудой металла. Дина почувствовала невероятную лёгкость в руках, словно с них сняли не просто цепи, а весь груз последних дней. Она подняла руки и встряхнула их, чувствуя, как кровь снова приливает к пальцам. На запястьях остались синяки, тёмные, багровые следы, свидетельствующие о её плене.

- Ну вот, теперь будь умницей и не делай глупостей. Хорошо? - пристально посмотрел на неё похититель, его взгляд был серьёзным, но в нём мелькнуло что-то похожее на заботу, что сбивало Дину с толку.

Она снова кивнула, её движения были механическими, словно она действовала на автопилоте.

Чуть дальше стоял ещё один стол, на нём стояла картонная коробка, содержимое которой оставалось загадкой, её края были аккуратно заклеены скотчем, не позволяя увидеть, что внутри.

Мужчина подошёл к этому столу и взял газовый баллончик, подключил его к газовой плитке и ловко разжёг огонь. Пламя вспыхнуло с тихим шипением, отбрасывая на стены причудливые тени. Дина следила за ним глазами, полными непонимания, пытаясь осознать, что происходит, но её разум отказывался принимать реальность.

Он взял небольшой алюминиевый чайник и наполнил его водой из пятилитровой бутылки, пластик которой был слегка помятым, будто её использовали уже не раз. Затем он поставил чайник на огонь и медленно развернулся, направляясь в сторону Дины.

Девушка нервно вжалась в спинку стула, её руки сжались в кулаки до побеления костяшек, а к горлу подкатил горький ком, готовый вырваться наружу в виде беззвучного крика.

-Что ж, я понимаю твоё недоумение, - сказал он, остановившись в нескольких шагах от неё. - Я не причиню тебе вреда, если, конечно, ты не будешь делать глупостей, - он взглянул ей прямо в глаза, и его серые, уставшие и помутневшие от бессонных ночей глаза заставили Дину лишь покорно кивнуть ему, не в силах противостоять этой странной смеси угрозы и просьбы.

- Ну вот и отлично, - продолжил он. -Мне ещё нужно сделать тебе перевязку.

Рука девушки осторожно поднялась к горлу, и она прикоснулась к повязке, чувствуя под пальцами грубую ткань, пропитанную чем-то липким. Она подняла голову и вопросительно посмотрела в эти мутные серые глаза, в которых читалась не только усталость, но и странная, почти болезненная решимость.

- Я... - он замялся, будто подбирая слова, которые могли бы объяснить необъяснимое. - Я сделал тебе операцию по удалению голосовых связок, - мужчина посмотрел на Дину будто бы с сочувствием, но в его взгляде промелькнуло и что-то ещё, возможно, оправдание собственных действий.

- Я не хотел, чтобы ты кричала. Я не выношу крик, он режет мне уши, проникает в мозг, сводит с ума. Я знал, что ты будешь кричать. В истерике, в испуге, от боли. Я не хотел, чтобы было всё так, я правда не хотел. Я хочу лишь, чтобы ты тихо и спокойно выслушала меня и поняла. Я не монстр, не маньяк какой-то, я нормальный человек. Я лишь хочу, чтобы кто-то был рядом, чтобы понял меня.

Дина посмотрела на него с недоумением, в котором постепенно проступала доля интереса. Не к нему, а к той странной логике, которая двигала им, к той боли, что заставила его совершить немыслимое. «О чём он хочет сказать?» - пронеслось у неё в голове, и этот вопрос эхом отозвался в её сознании, смешиваясь с болью и страхом.

- Я работал в больнице, в детской больнице, - начал он, его голос стал тише, будто он говорил не с ней, а с самим собой, пытаясь оправдаться перед собственной совестью. - Я врач-хирург. Я так устал от этой жизни. Я видел много всякого дерьма, столько боли, что она стала частью меня, въелась в кожу, пропитала каждую клетку. Я помню каждый разрез, каждую операцию, каждое детское лицо, искажённое болью, застывшее в безмолвном крике, который я слышал даже в тишине. Помню, как однажды после двенадцатичасовой смены вышел в коридор и увидел мать, которая стояла у окна и тихо шептала молитвы, не замечая, что её пальцы до крови впились в подоконник. Я не смог спасти ее дочь, слишком много времени прошло. Это была обычная семья. Они стояли в очереди полтора года, жизненно важные органы настолько ослабли, что уже ничем нельзя было помочью. А все потому, что люди с деньгами пролезали без очереди, отодвигая других детей, все в этом мире можно купить, даже шанс на жизнь.

Тогда я понял: система не лечит, она лишь продлевает страдания, даёт ложную надежду, которая только усиливает боль. И однажды ночью, не сказав никому ни слова, я собрал чемодан, оставил на столе заявление об увольнении и уехал туда, где мне всегда было спокойно, где когда-то мы с отцом ездили в поисках нефти на его работе.

Здесь были небольшие нефтяные месторождения, бригада нефтяников, включая моего отца и меня, жили здесь в вагончиках, а несколько человек построили эту землянку, укрепили стену камнями, чтобы защитить себя от ветра и холода. Там, где ты была, было что-то вроде погреба, но его немного засыпало землёй после сильного ливня, и он стал похож на могилу. Я заменил тут двери на железные, привёз немного мебели, сделал это место своим убежищем. И мне здесь нравится, мне много не нужно, лишь тишина, которая поначалу казалась спасением.

Дни шли за днями, я обдумывал, что же делать дальше, пытался найти ответы в тишине, но тишина оказалась тяжелее боли. Она не лечила, она лишь обнажала её, делала ещё более острой, невыносимой. Мне стало слишком одиноко, мне не с кем было поговорить, некому меня понять, никто не слышал моих мыслей, даже я сам. Дни сливались в недели, недели в месяцы, и так прошло почти четыре года. И я решил, что мне нужен человек, с кем можно было бы жить, кто бы меня понимал, кто разделил бы эту тишину, превратив её из тюрьмы в дом. Я подготовился, я ждал, каждый день всматриваясь в горизонт, надеясь увидеть кого-то, кто станет ответом на мой немой вопрос.

И вот в тот ясный день я увидел тебя. Я сразу понял, что это ты, тот человек, с кем мне будет хорошо. Я это понял по тому, как ты аккуратно шла по тому полю из тюльпанов, как осторожно ступала, будто боялась раздавить хрупкие цветы, как улыбалась, смотря на степь и всё вокруг, словно видела в этом обыденном пейзаже что-то волшебное, недоступное другим. В твоей улыбке было столько света, что он прорезал мою тьму, заставил меня поверить, что не всё потеряно. И я знаю, что ты поймёшь, ты меня поймёшь, потому что в тебе есть то, чего давно нет во мне, способность видеть добро даже там, где его, казалось бы, не может быть.

Я спасу тебя.

Собрав всю силу, что в ней осталась, Дина сглотнула, горло ещё болело, каждый глоток был похож на движение осколков стекла, но она смогла произнести, вкладывая в эти слова всю свою боль и непонимание:

- От чего? - хриплый шёпот был едва слышен, но в нём звучала вся её душа. «Я могу говорить», - пронеслось у неё в голове, но только шёпотом, и это осознание принесло не радость, а горькое понимание своей уязвимости.

- От мира, - выдохнул он, его голос дрогнул, выдавая эмоции, которые он так старался скрыть. - От жестокости. Ты слишком чистая для этого мира, он бы сломал тебя, разорвал на части, превратил в такую же пустую оболочку, как я. Я не мог этого допустить.

Она помолчала, позволяя тишине окутать их, разделяя слова и невысказанные мысли. Потом медленно протянула руку и коснулась его запястья, лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое, казалось, не должно было ничего значить, но в нём была вся её попытка понять, дотянуться до человека за маской похитителя. Мужчина вздрогнул от её прикосновения, будто оно обожгло его.

- А если я не хочу быть спасённой? - прошептала она, её голос звучал как тихий ветер, но в нём была твёрдость, которую она сама не ожидала в себе найти. -Если я хочу просто жить?

Эти слова ударили его, словно физический удар, заставив отшатнуться. В его глазах было недоумение и растерянность.

В этот момент он впервые за долгое время почувствовал себя не спасителем, а пленником — пленником собственных убеждений, своей усталости, своей боли, которая оказалась сильнее его желания быть нужным. И в глубине души он понял: возможно, не мир нуждается в спасении, а он сам, его израненная душа, которая искала утешения в контроле, в иллюзии спасения.

Но было уже поздно.

Глава 7

Полуденное солнце было скрыто за плотным слоем серых туч, погода была хмурая и не приветливая. Дима резко проснулся, будто что-то с силой выдернуло его из вязкого, бесформенного сна. Он взглянул на часы и сначала не поверил своим глазам, стрелки уверенно показывали далеко за полдень. Как он мог проспать так долго?Он не помнил как он добрался домой, мысли заполонили все его сознание и казалось, что путь до дома занял невероятно короткое время. Сильный дождь и накопившая усталость накрыло его как волной. Едва переступив порог, он стянул с себя промокшую до нитки одежду. Джинсы и куртка тяжело шлёпнулись на пол, оставив на нем тёмные влажные следы. Машинально он закинул вещи в стиральную машину, щёлкнул кнопкой запуска, и монотонный гул барабана на мгновение заполнил тишину этого дома.Потом он принял горячий душ. Тёплые струи воды стекали по напряжённым плечам, смывая усталость, но вместе с ней утекали и остатки энергии. Выйдя из ванной, он кое как завернулся в полотенце и, не найдя сил дойти до спальни, рухнул на жёсткий диван в гостиной. Сон накрыл его мгновенно и безжалостно.Дима медленно поднялся с дивана, запахнул полотенце, покрепче завязывая его вокруг талии, и направился на кухню. Его шаги эхом отдавались в пустоте дома. Поставив чайник на плиту, он зевнул, ощущая, как усталость еще не совсем покинула его.Затем он отправился в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Включив свет, он посмотрел на своё отражение в зеркале. Надев свои любимые серые трико и белый лонгслив, он почувствовал себя немного уютнее и собраннее.Налив себе крепкий кофе, он сел за стол и открыл ленту новостей на своём телефоне. Новых сообщений о пропаже Дины не было. Казалось, что её имя больше не появлялось в социальных сетях, как будто все уже смирились и забыли о её исчезновении. В группах по поиску людей волонтёры теперь искали других пропавших, бабушку, страдающую деменцией, которая вчера вечером ушла из дома и потерялась.Жизнь вокруг продолжала своё течение, но только не для него и не для его сестры.Дима твёрдо решил, что найдёт сестру, чего бы это ему ни стоило. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, знал наверняка - она жива. Дина всегда была бойцом, человеком, который цеплялся за жизнь с упрямой, почти дерзкой силой. Она слишком любила этот мир. Шум ветра в степи, терпкий запах полыни, первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь занавески, она не могла просто сдаться. И эта мысль, хрупкая, но стальная, держала его на ногах, не давая поддаться леденящему ужасу, который то и дело подступал к горлу.Он был уверен, это не просто исчезновение. Скорее всего - похищение. Не могла Дина пропасть, просто гуляя по бескрайней степи. Там не было ни машин, ни чужих следов, ни намёка на опасность, только ветер да ковыль. Значит, ктото всё подстроил, ктото выследил её, заманил, увёз. В этой пропаже чувствовалась холодная, расчётливая рука, и от этой мысли внутри у Димы всё сжималось в тугой, болезненный узел.Его зубы плотно сомкнулись от злости, желваки на челюсти заходили, выдавая напряжение, которое грозило прорваться наружу. Кулаки сжались до побеления костяшек, будто он уже готов был вцепиться в того, кто посмел тронуть Дину. Решимость, поначалу твёрдая и ясная, постепенно перерастала в нечто большее, в одержимость, в слепую, но целеустремлённую ярость, которая гнала его вперёд, не оставляя места страху или сомнениям.Первое, что он решил сделать, начать собственное расследование. Времени ждать не было: каждый час, каждая минута могли стать решающими. Он быстро собрал нужные документы, выписки, фотографии, заметки, которые успел сделать в первые дни после исчезновения, и аккуратно сложил их в рюкзак, проверив, чтобы ничего не помялось и не потерялось. Затем надел кожаную куртку без капюшона, грубую, поношенную, но надёжную; его любимая коричневая курткапарка так и осталась лежать в барабане стиральной машины.Схватив ключи от машины, Дима на мгновение замер у двери, будто прислушиваясь к тишине квартиры, которая вдруг стала чужой и пустой без Дининого смеха, её шагов, её голоса. Затем резко тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Его путь лежал в отделение полиции, к следователю, который вёл дело Дины. Он знал: официальные каналы двигались слишком медленно, вязли в бумагах и протоколах, а ему нужно было действовать. И если придётся идти против системы, спорить, давить, требовать, он был готов ко всему. Лишь бы найти её.В приёмной он прождал больше часа, каждая минута тянулась, как вечность, а терпение, и без того истончившееся до предела, окончательно выходило из под контроля. Воздух в тесном помещении казался густым и спертым, здесь пахло старой краской и дешёвым кофе, а монотонное тиканье настенных часов лишь усиливало нарастающее внутри напряжение.Резко встав со скамьи, Дима рывком толкнул дверь в кабинет следователя. От неожиданности молодой парень в полицейской форме резко вскочил, и стул за ним с грохотом упал на пол, с лязгом прокатившись по линолеуму. За столом сидела женщина, она всхлипывала, уткнувшись в скомканный платок, её плечи вздрагивали, а перед ней на столе лежала раскрытая папка с фотографиями. Но Дима не замечал её, ему было всё равно: он пришёл сюда задать вопросы, и он их задаст, и не намерен больше ждать ни минуты.- Что вы себе позволяете?! - вскричал парень в форме, голос его дрожал от возмущения. - Немедленно выйдите из кабинета! Вы не видите, я занят?!- Я пришёл сюда больше часа назад, и вы до сих пор не можете меня принять! - со злостью в голосе ответил Дима, и в его глазах вспыхнул отчаянный, почти безумный огонь. - Восьмой день, как пропала моя сестра. Вы ничего не можете сказать, вы не двигаетесь ни в каком направлении! Резко закончили поиски, даже не найдя ни одной улики, ничего! Ни следа, ни зацепки, ни намёка! И я пришёл выяснить: делали вы хоть что-то?! Или просто переложили папку в дальний ящик и забыли?! И почему так быстро бросили ее поиски?— Молодой человек, успокойтесь, пожалуйста, — спокойным, чуть усталым голосом ответил следователь. Он тяжело вздохнул, будто на его плечах лежала не одна тяжёлая история, и указал на стол, за которым сидела женщина. — Сейчас я отпущу человека, и мы с вами побеседуем. Обсудим всё, о чём вы хотели бы спросить.Дима наконец оторвал взгляд от своих сжатых в кулаки рук и взглянул на женщину, а потом на фото лежавшие на столе. На снимке был запечатлён маленький мальчик лет пяти: он смеялся, крепко прижимая к груди потрёпанного плюшевого медведя. На мгновение Диме стало невыносимо стыдно за свою вспышку: он вдруг ясно осознал, что мир не сошёлся клином на нём и Дине, что вокруг живут другие люди, у которых тоже есть свои беды и надежды, ему отчаянно нужно было знать, что уже известно органам, идёт ли дело вообще, но сейчас его резкость казалась ему самому грубой и неуместной.- Простите, - тихо прошептал он женщине, не решаясь встретиться с ней взглядом, а затем поднял глаза на следователя и твёрдо произнёс: - Я подожду ещё немного, но имейте в виду: я отсюда не уйду без ответов. Ни сейчас, ни потом.Молодой следователь едва заметно кивнул ему в ответ, в этом кивке читались и понимание, и усталость, и намёк на то, что он сам прекрасно знает цену этим словам. Молча он указал на дверь и Дима вышел.Спустя десять минут из кабинета вышла женщина, и следователь пригласил Диму войти. Он поднялся, когда Дима вошёл, и жестом предложил ему сесть на стул напротив.- Проходите, присаживайтесь, - сказал следователь, протягивая руку для рукопожатия. - Я Павел Сергеевич Белов.Дима пожал протянутую руку и представился:- Макеев Дмитрий Владимирович.Следователь вернулся за свой стол и, сев, внимательно посмотрел на Диму.- Что ж, теперь я готов внимательно вас выслушать, - произнёс он.- Я насчёт Макеевой Дины Владимировны, - начал Дима, чувствуя, как от волнения у него пересохло в горле. - Она пропала двенадцатого мая. У вас есть какое-то движение по делу? Что-то известно, как она пропала, где может быть?Белов слегка сжал губы, словно сдерживая эмоции, и ответил:- Я помню, кто вы и кого мы ищем. Дело в том, что на данный момент расследование не продвинулось. Мы делаем всё возможное, но, откровенно говоря, у нас пока нет никаких зацепок, ни одной детали, которая могла бы помочь в поисках. - Как же так? - Дима уже откровенно начинал терять равновесие и контроль. - Хоть что-то? Не одной крошечной детали?Следователь посмотрел на него с сочувствием и повторил:- Поймите, мы делаем всё возможное, но, откровенно говоря, ничего, что могло бы нам помочь в её поиске, у нас сейчас нет.- Всё понятно… - протянул со злостью в голосе Дима, сжимая кулаки. Ему хотелось выпалить про найденную им серёжку Дины, маленькую серебряную звездочку, которую он обнаружил вчера в степи, но почему-то внутренний голос настойчиво шептал: «Не стоит. Это не поможет делу. Пока не время». Слова застряли в горле, горькие и тяжёлые, словно камни.- Хорошо, - выдохнул он, стараясь унять дрожь в голосе. - Если будут какие-то новости, мой номер ведь у вас есть?Следователь кивнул в знак согласия, его лицо оставалось непроницаемым, лишь в глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, будто он сам не верил в то, что говорил.- Да, мы обязательно с вами свяжемся, не переживайте, - произнёс он ровным, почти механическим тоном, каким говорят, чтобы успокоить, даже если сами ни в чём не уверены.Они пожали друг другу руки, коротко, без теплоты,- и попрощались.Захлопнув за собой дверь, Дима твердо решил, что ему не нужна ничья помощь, он сам найдет свою сестру чего бы ему это ни стоило.