Ксения ЛАС Ритуал

Анатомия пустоты

Фрея не пришла в себя сразу. Ритуал вывернул её наизнанку, и тело, заново сотканное из магии и плоти, отказывалось просыпаться. Она пролежала в беспамятстве четыре долгих дня.

Вьярен перенес ее в их общую спальню, но сам в ту же ночь молча собрал вещи и перебрался в холодную гостевую комнату в дальнем конце коридора.

С ней неотлучно оставалась Кристен. И, как ни странно, самый откровенный, болезненный разговор произошел именно с ней, когда на рассвете второго дня Вьярен пришел навестить жену.

Он зашел в спальню бесшумной тенью, убедившись, что внутри никого нет. Он не хотел, чтобы кто-то видел ту странную, фантомную боль, которая теперь заменяла ему душу. Вьярен подошел к кровати и нерешительно потянулся к её руке. Он взял её тонкие, хрупкие пальцы в свои, в отчаянной, глухой надежде, что вот сейчас — от физического контакта — внутри промелькнет хоть искра. Хоть малейшее колебание. Но рука была просто рукой. Кожа, кости, пульс. Никакого трепета. Абсолютный, мертвый штиль, такой же холодный, как его выскобленное сердце. Внутри него, жила необъятная тоска, вызывая диссонанс в голове и чувствах. Его разум не понимал, что должен оплакивать Вьярен, но часть души все еще помнила нежность прикосновений, трепет сердца и тепло любви. Весь парадокс заключался в том, что память Вьярена подкидывала ему жаркие ночи, проведенные с ней. Он помнил красоту ее тела, пышные формы груди, мягкие округлости бедер, трепет первого прикосновения, все это будоражило разум, но чувств не вызывало, словно проекция которую он смотрел не вызывала интереса. Необъяснимая тоска съедала его изнутри, в такие моменты он приходил к ней, чтобы ощутить хотя бы маленький укол надежды. Погрузившись в свои мысли он не заметил, как вошла Кристен, пока не услышал тихий, надломленный шепот за своей спиной:

— Как ты собираешься с этим жить?

Прямой вопрос в лоб, Вьярен был ошарашен ее вопросом. Пальцы интиктивно сжались он готовился нападать, никто не смел лезть в его душу и жалеть его. А она и не жалела. Вопрос был прямой без эмоционального окраса, предавшему голосу Кристен такую же пустоту, словно она сама давала принцу краски и кисти, чтобы он сам окрасил ее голос эмоциями. Целительница просто интересовалась дальнейшим планом на жизнь. Но в глубине души кронпринц знал, что ненависть целительницы хоть и поубавилась, но в связи с недавними событиями разгорелась еще сильнее, о чём та не уставала ему напоминать. Это был первый их спокойный разговор. Уловив это, он успокоился и сам для себя непроизвольно выдал правду, такую же пустую как и он.

— Я пока не знаю, Кристен, — ровно ответил он, не отпуская безвольную руку Фреи. — В любом случае, я не смогу объяснить тебе, что именно я сейчас чувствую. Вернее, чего не чувствую. В голове я знаю, что люблю её, но это не эмоция, просто факт, записанный на подкорке. Но у меня нет прежнего трепета, прикосновение к ней не вызывает той сложной химии от которой бегут мурашки и кровь становиться горячей. Словно она... просто приятный знакомый. Наверное, на это и будет похожа вся наша дальнейшая жизнь.

Он не смотрел на лекаря, но спиной почувствовал, как Кристен беззвучно плачет. Она не выдала себя даже всхлипом, но её голос предательски дрогнул, когда она задала следующий вопрос:

— А что насчет вашей связи душ? Ты теперь можешь чувствовать её эмоции? Не знаю про мысли, но эмоции — наверняка. Сможет ли её любовь передаваться тебе, согревать тебя?

— Не думаю, — глухо отозвался Вьярен, аккуратно кладя руку Фреи обратно на одеяло. — Не думаю, что всё будет так просто. Наши души друг для друга теперь будут как открытые книги. Мы сможем чувствовать эмоции так, как если бы просто читали слова на бумаге, но не саму суть этих чувств. Я буду читать её любовь, но не смогу ей ответить. И на самом деле, именно это будет причинять ей самую страшную боль. Ведь там, где я буду знать, что она меня любит, она будет ощущать в ответ лишь глухую пустоту.

Вьярен повернулся к Кристен. Его льдистые глаза были пугающе спокойными.

— У меня есть к тебе просьба. Я поставлю на нашу ментальную связь жесткие блоки, чтобы она не захлебнулась моим холодом сразу. Но я не хочу, чтобы кто-то из вас рассказывал ей о том, что произошло в Книге. Я не знаю, что она помнит. Но если не помнит... пожалуйста, молчите. Мы должны поговорить об этом с ней вдвоем. — И еще, Кристен, спасибо что ты сделала для нее, и если ты посчитаешь что быть моим секретарем плохо, то я восстановлю твою должность на старой работе. — Только легкий кивок головы он заметил по теплой тени на стене. Ему больше нечего было ей сказать. Вместе с любовью его покинули и остальные теплые чувства; дружба, благодарность, радость и счастья. Все эти эмоции рождались в сердце из любви и ее подвидов а теперь их нет. Встав и не смотря в лицо целительницы он сжал ее плечо в немой поддержке, скорее для себя чем для нее. Ему нужно было привыкать играть роли, то отчего он бежал всю жизнь; лицемерие, холодность, бесчувственность — стали его новым настоящим и будущем, и он должен будет научиться все это изображать для друзей, для… неё.

Через четыре дня Фрея вышла из сна.

Вьярен, Никкель и Миррен отсутствовали — у них началась тяжелая смена караула на границе Пустоши. Там снова началось движение фанатиков, пытающихся прорваться к мертвым землям и напитаться гниющей магией.

Найра, Кристен, Александр и Митлай радостно приветствовали очнувшуюся. Домоправительница Поппи была так рада, что суетилась с самого раннего утра и в конце концов, притащила в спальню целый поднос её любимой еды. Фрея слабо улыбалась, радовалась друзьям, но её взгляд постоянно искал в толпе только одного человека.

Она спрашивала про Вьярена. Все как один бодро твердили, что у него срочный караул, но... в их глазах плескалась затаенная боль. У Фреи закрались смутные сомнения. К тому же, она сразу обнаружила что чувствует несколько эмоций сразу, но не четко, а словно через барьер, она сразу поняла что ритуал прошел успешно. Незнание мучило ее также сильно как и отсутствие Вьярена, но никто так и не рассказал ей что произошло на самом деле. Как только она начинала задавать вопросы друзья молниеносно переводили темы или скорее торопились уйти под разными предлогами. Бездействие приводило ее в исступление, но она чувствовала что еще слишком слаба, даже, для того чтобы использовать магию, ей больше ничего не оставалось как угадывать среди слабого эха какие же чувства сейчас переживает ее муж. Сухое напряжение, холодный расчет, легкое раздражение, что еще мог чувствовать Главнокомандующий в карауле? Ни разу за несколько дней ей не удалось найти одно единственное чувство которое она хотела почувствовать — любовь.

— Что ты чувствуешь? — осторожно спросила Найра, садясь на край кровати.

— Странные чувства, — нахмурилась Фрея, прикасаясь к своей груди. — Расскажите мне, пожалуйста, как удалось меня вытащить? Вьярен согласился на ритуал? Как он? И еще... — она перевела виноватый взгляд на инженера. — Я хотела попросить у вас прощения. Особенно у тебя, Александр. Прости меня. Я не должна была подставлять тебя и делать соучастником своей смерти.

В этот момент нервы Найры, натянутые за эти дни до предела, лопнули. Принцесса издала сдавленный всхлип и, просто разрыдавшись в голос, вылетела из комнаты. Александр сухо, жестко кивнул Фрее, принимая извинения, развернулся и пошел следом за сестрой Вьярена.

Фрея удивленно и испуганно посмотрела на Кристен. Лекарь тяжело вздохнула и отвела взгляд.

— Не обращай внимания. Все слишком устали и переволновались с этим ритуалом.

И Кристен рассказала ей всё. Она устала от того что все прячут от нее факты, ей казалось что она должна знать правду. Просто преподносить она ее решила порционно постепенно добавляя ужасные подробности. Она рассказала о простых вещах которые они делали — как они подготовили гостиную, как Александр держал Книгу, как Найра стала маяком. Но она умолчала о двух критических вещах: о том, что каждый из них дважды едва не погиб, и о последней просьбе Вьярена.

Вечером того же дня Вьярен прошел мимо их спальни и толкнул тяжелую дубовую дверь в конце коридора.

Его новый кабинет. Здесь всегда царил полумрак. Тяжелые портьеры были задернуты, но окно распахнуто настежь, впуская внутрь колючий, ледяной ветер с гор. Мебель из черного дерева давила своей массивностью. Здесь не пахло оружейной смазкой и старыми картами, как раньше. Теперь в воздухе висел стойкий, резкий запах крепкой выпивки, морозного сквозняка и чего-то еще. Запаха абсолютной, стерильной пустоты. Это место идеально подходило тому, кем он стал. Темным, мрачным, замкнутым палачом. В поместье было тихо, но эта тишина была наэлектризована, натянута до предела, словно тетива взведенного арбалета. Воздух вибрировал от тяжелого ожидания.

Он не успел сделать и двух шагов к своему креслу, как услышал быстрый, сбивчивый стук каблучков.

Она не шла. Она бежала.

Он представил как, Фрея летела по темному мраморному полу, путаясь в длинном подоле светлого домашнего платья. А затем дверь распахнулась. Её волосы, обычно аккуратно заколотые, теперь разметались по плечам, лицо было мокрым от слез, но глаза... эти ореховые глаза сияли таким чистым, первозданным счастьем, что Вьярену захотелось зажмуриться, как от вспышки боевого заклинания.

— Вьярен!

Она налетела на него, чуть не сбив с ног. Врезалась в его грудь, обхватила руками за шею, прижалась всем телом, рыдая и смеясь одновременно.

— Ты сделал это! — захлебываясь словами, бормотала она ему в воротник глухого военного мундира. — Я не верила... я думала, это конец... Бездной клянусь, Вьярен, ты живой! Ты вернул меня! Я так боялась, что проснусь, а тебя нет... Прости меня, прости, что вписала свое имя тогда, я думала, так будет лучше для Империи... для нас...

Она покрывала поцелуями его лицо, его шею, жесткую ткань его формы. Она была горячей, живой, переполненной чувствами, которые сейчас, из-за их новой связи, просачивались в его сознание, как вода сквозь трещины в камне.

Он чувствовал, как её сердце бьется о его ребра — раненой птицей, вырвавшейся из клетки.

Но Главнокомандующий стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела. Он не обнял её в ответ. Не прижал к себе. Не зарылся носом в её волосы, как делал всегда после долгих кампаний в Пустоши. Напротив, его захлестнула волна темного, холодного раздражения. Зачем она это делает? Зачем она требует от него того, чего у него больше нет? Это было как прикосновение к открытому, сожженному нерву. Её радость казалась оскорбительной в своей наивности.

— Вьярен? — Фрея почувствовала его абсолютный, звенящий холод.

Она чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. Её руки всё еще лежали на его эполетах, но улыбка начала медленно сползать с губ, уступая место непониманию.

— Что... что случилось? Ты ранен?

Вьярен перехватил её запястья. Его пальцы, затянутые в черную кожу перчаток, были жесткими, как сталь. Он медленно, но решительно отцепил её руки от своей шеи и сделал шаг назад, создавая дистанцию.

Фрея замерла, глядя на свои пустые ладони, потом на него. В её глазах блеснул испуг. Она только сейчас заметила, что он смотрит на неё не как муж, вернувший любимую с того света, а как командующий на солдата, нарушившего субординацию.

— Нам нужно поговорить, Фрея, — произнес он ровным, лишенным малейших интонаций голосом. — Присядь. И, пожалуйста... прекрати плакать. Это нерационально. Он прошел к столу, сел в высокое кресло и жестом указал Фрее на стул для подчиненных.

Она не села. Она была слишком взвинчена. Адреналин возвращения всё еще бурлил в её крови, смешиваясь с остаточной магией ритуала.

— Вьярен, пожалуйста, поговори со мной! — она подошла к столу, опираясь на столешницу дрожащими руками. — Я не понимаю... Почему ты так смотришь? Как ты это сделал? Я помню... я помню темноту, а потом разрыв. Я видела тебя в Скрижали!

Её глаза снова наполнились слезами, но на этот раз от благоговения.

— Ты спас меня. Ты вытащил меня из Книги! Я люблю тебя... Создатель, Вьярен, я так сильно тебя люблю! Я думала, что потеряла тебя навсегда. Но ты... ты разорвал цикл! Расскажи мне, какую цену мы заплатили!

Она тараторила, захлебываясь словами, пытаясь заполнить эту пугающую, вымораживающую тишину между ними своей любовью, своей радостью, своей жизнью. Она тянулась к нему, ожидая увидеть в ответ привычный, едва заметный излом губ, короткую вспышку тепла в ледяных глазах.

Вьярен молчал. Он ждал, пока она выдохнется.

Когда поток вопросов иссяк, он сцепил затянутые в перчатки пальцы в замок и посмотрел на неё. Холодно. Оценивающе. Как на механизм, который нужно пересобрать.

Её глаза наполнились слезами, но на этот раз от обиды. Она стояла перед ним словно горничная, а он даже не сделал и шагу к ней. Ее муж, придя, домой не пошел ее навестить. Она оправдывала это тем что они все пережили страшные месяцы, но сердце ломило и разрывало на части от горечи.

— Ты закончила? — его голос был сухим, лишенным малейших вибраций. — А теперь давай перейдем к фактам, Фрея. Без розовых соплей.

Она отшатнулась, словно он ударил её наотмашь.

— Фактам?..

— Факт первый, — начал он, загибая палец. — Ты знала. Ты заключила сделку с моей матерью. Ты знала о сроке в пять лет.

— Вьярен, я хотела защитить нас, я хотела прожить эти... — начала она, но он перебил её, даже не повышая голоса.

— Факт второй. У тебя было пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Ты могла подойти ко мне сотни раз. Ты могла рассказать мне все — объяснить, поделиться своей болью.

Его серые глаза сузились в две опасные щели.

— Это не разбило бы меня. Это не дало бы мне ложную надежду. Мы могли бы справиться. Вдвоем. Мы могли бы перевернуть Империю, найти решение в архивах Совета без этой дешевой драмы, без гробов, големов и похорон.

Он медленно встал, и Фрея невольно сжалась под его подавляющей аурой.

— Но ты решила иначе. Ты забрала у меня право выбора. Ты решила, что лучше знаешь, что нужно МНЕ. Ты решила сыграть в великую мученицу и заставила меня жить во лжи.

— Я любила тебя! — отчаянно выкрикнула она, и слезы брызнули из её глаз, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. — Я хотела, чтобы ты был счастлив! Чтобы ты жил!

— Счастлив? — Вьярен горько, безжизненно усмехнулся. — Последние три месяца были абсолютным адом, Фрея. Адом, который своими руками построила ты. Я хоронил тебя. Я сходил с ума, срывая злость на собственных людях. Я вскрывал свою душу ритуальным кинжалом. Да, я благодарен тебе за то, что я жив. Технически.

Он развел руками, обводя мрачную, пропахшую спиртом комнату.

— И вот мы здесь. Всё закончилось хорошо. Ты жива. Мы муж и жена. Мы проживем долгую жизнь назло моей матери. Хеппи-энд, верно?

Фрея смотрела на него, и её сердце сжималось от животного, первобытного ужаса.

— Вьярен... почему ты так говоришь? Ты... ты разлюбил меня? Из-за того, что я скрыла правду?

Главнокомандующий посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты хочешь знать, что я чувствую к тебе? По-настоящему?

— Да, — прошептала она срывающимся голосом. — Пожалуйста. Я хочу почувствовать тебя. Я знаю, что ты злишься, но я знаю, что под этой броней есть любовь. Я чувствовала её там, в Книге…

Вьярен прекрасно знал, неугомонный характер своей жены и что рано или поздно она придет к нему. А еще он знал что им нужно поговорить, но надеялся подготовиться, объяснить, не пугать. Он не хотел видеть в ее глазах испуг или отвращение. Не хотел видеть как она разочарованно поджимает нижнюю губу и отводит взгляд. А еще и нужно сказать это честно, несмотря на отсутствие эмоций ему самому нужно было найти в себе опору чтобы поговорить с ней, обрести устойчивость научиться заново прикасаться к ней. Именно так ему хотелось поговорить с ней взять за руку, успокоить и объяснить стать для нее опорой. Но в этот момент он чувствовал что он очень зол и раздражен что все пошло не его плану. И о своих дальнейших действиях, Вьярен, жалел еще очень долго.

— Хорошо, — коротко кивнул он. — Смотри.

Он закрыл глаза и сделал то, чего не делал с момента её пробуждения.

Он опустил ментальные блоки. Резко. Полностью. Оборвал предохранители той самой связи душ, о которой она говорила. На Фрею обрушился поток. Это ударило её физически, заставив пошатнуться и болезненно схватиться за грудь. Она почувствовала всё.

Сначала — ГНЕВ. Черный, густой, застарелый гнев на её ложь, на её жертву, на её эгоизм.

Потом — ЖАЛОСТЬ. Унизительную, холодную жалость к ней, как к сломленной, глупой кукле, которую пришлось чинить и ставить обратно на полку.

Немного РАДОСТИ — тусклой, как свет умирающей звезды, просто от факта, что она дышит и не гниет в земле.

А потом словно огромная волна, ее захлестнула — БОЛЬ. Она ощутила огромную, свинцовую усталость человека, который тащил на себе непосильный груз ответственности за целую Империю.

Фрея судорожно вдохнула, задыхаясь от этих эмоций, отчаянно пытаясь найти за всем этим то самое. Главное. То сладкое, теплое, искрящееся чувство, которое всегда держало их вместе вопреки всему. То, что она ощущала как дом. Любовь. Страсть. Обожание. Она искала это на самом дне его истерзанной души.

Но там… Там была ПУСТОТА.

Зияющая, ледяная, бесконечная черная дыра. Абсолютный вакуум. Там, где должна была быть любовь к ней, было выжженное поле Пустоши. Ни травинки. Ни единой искры. Он смотрел на неё, и через открытую связь сокрушительно ясно осознала: для него она сейчас значит не больше, чем этот дубовый стол или бокал с выпивкой. Пустота внутри него была такой оглушительно громкой, что у Фреи в ушах зазвенело. Вьярен поднял блоки обратно, безжалостно отрезая её от своего внутреннего кладбища.

— Теперь ты знаешь, — тихо, ровно сказал он.

Фрея закрыла рот обеими ладонями, пытаясь подавить рвущийся наружу крик животного ужаса. Её глаза расширились, став огромными на мертвенно-бледном лице. Это было страшнее смерти. Страшнее размалывающих жерновов Книги Духов. Он был пуст. Она вернулась не к мужу. Она вернулась к холодной, мертвой оболочке Главнокомандующего. Она попятилась, мотая головой, не в силах вынести этот ледяной, равнодушный взгляд серых глаз.

— Нет... нет... — прошептала она, давясь слезами.

И, не выдержав, развернулась и вылетела из кабинета, с грохотом захлопнув тяжелую дверь, лишь бы убежать, скрыться от этого леденящего чувства абсолютного равнодушия в глазах человека, ради которого она была готова умереть.

Счёт за воскрешение

Вьярен не пошел за ней. Он знал, что технически, по протоколу, он должен был догнать её, прижать к груди, прошептать слова утешения. Но в нынешних реалиях он просто не понимал, как это сделать. Без топлива в виде чувств эти действия казались бы гротескной пантомимой, фальшью, которую она бы раскусила в первую же секунду. Он молча поднялся и спустился, в свою старую, холодную гостевую спальню.

Приказав, Поппи принести ужин и часть его вещей в его старую комнату, он опустошенный вошел в темное пространство. Даже здесь его встречала пустота, ведь кроме кровати и старого кресла здесь не было ничего. Остальное ему было и ненужно, он посчитал что это очень символично — пустой человек в пустой комнате. Он сел в массивное кресло у окна, глядя на темный, продуваемый ветрами горный перевал. Сил делить с ней одну комнату, слушать её прерывистое дыхание, чувствовать запах её кожи и ощущать при этом только ледяное, глухое равнодушие — у него пока не было. Он понимал: им нужно время. Ему — чтобы выработать математически точную стратегию поведения. Ей — чтобы принять новую реальность.

Он не собирался отказываться от неё. Для Главнокомандующего этот брак теперь стал работой. Новым, сложным стратегическим проектом, который он обязан выполнять безупречно. Он обеспечит ей комфорт, защиту от Совета, статус. Он будет играть роль мужа настолько хорошо, насколько позволит его интеллект. Но была мысль, от которой внутри всё сжималось — не от боли, а от холодного, рационального страха. Она может уйти.

Или, что еще хуже, она может затеять новое исследование. Она может попытаться «починить» его душу. От этой мысли по спине пробежал морозный озноб. Всё, что он мог отдать, он уже отдал. Его казна была абсолютно пуста. Если она снова полезет в дебри магии хаоса, спасать её будет нечем. Эти мысли опутывали его словно паучья сеть, затягивая и унося сознание в глубокий, но болезненный сон.

Следующие несколько дней превратились в серую, вязкую рутину. Фрею он почти не видел. Он уходил в Штаб Командования рано утром, пока она еще спала, и возвращался глубокой ночью, когда она уже запиралась в их бывшей общей спальне. Он брал дополнительные смены, инспекции патрулей, проверки гарнизонов, лишь бы не возвращаться в звенящую тишину их некогда живого и теплого дома.

Иногда к нему в кабинет заходил Никкель. Маг Пепла садился в кресло, наливал себе кофе и просто молчал. В его взгляде читались тяжелое понимание и грусть, от которых Вьярен скрипел зубами. Он ненавидел жалость. Но Никкель был тактичен — он вел ленивые беседы о поставках оружия, о новостях из Нижнего Города, старательно избегая темы «пустого сердца».

Всё изменилось в четверг.

Когда Вьярен вернулся домой, его встретила Поппи, горничная нервно теребила край своего передника, её руки тряслись, а на глаза набегали слезы.

— Милорд... Госпожа Фрея... она плачет в оранжерее. Она очень сильно поругалась с принцессой Найрой.

Вьярен нахмурился. Найра после их возвращения вела себя подозрительно спокойно, не отчитывала его за невнимательность к жене, не принимала его приглашения на ужин и вообще перестала появляться в их доме. У Кронпринца были дела по важнее, поэтому он просто списал все на усталость от пережитого и решил дать сестре время на отдых. Но только он не знал, что Найра все это время пыталась унять потоки своего горячего гнева, который свербил в ее груди и разжигал воинственное племя, готовое сжечь одного единственного человека в их доме — Фрею.

Несколькими часами ранее.

Найра нашла её в старой зимней оранжерее Королевы Хельги. Воздух в старой зимней оранжерее королевы Хельги пах влажной землей, увядающим папоротником и застывшим во времени морозом. Найра бесшумно ступала по каменным плитам, отодвигая рукой тяжелые, влажные лианы.

Впервые за долгие недели стальной корсет, стягивающий её ребра, исчез, уступив место непривычной легкости.

Еще пару дней назад она едва не задохнулась от собственного яда. Когда Фрея, всё еще бледная и ломкая после Книги, надломленным голосом просила прощения у Александра, внутри Найры лопнула туго натянутая струна. Перед глазами до сих пор стояла эта сцена: обжигающие, злые слезы, внезапно брызнувшие из глаз, сбитое дыхание и то, как она развернулась и вылетела из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. И ей не было стыдно за эту истерику. Ни на секунду. Она имела право на каждую пролитую каплю боли.