Лина Кривенко VINCULUM

Темно-бордовый, почти черный шелк.

Тонкие, едва заметные завязки на бедрах.

Она скидывала легкое полупрозрачное парео с убийственной, дразнящей медлительностью.

Потягивалась, грациозно выгибая спину под безжалостным лигурийским солнцем, и словно невзначай, из-за плеча, бросала короткий взгляд на темную галерею.

Она плавала долго, а затем выходила, ложилась на белый шезлонг и просила охрану принести ледяную воду с лимоном.

В один из таких душных полдней, когда охрана периметра сменилась, а прислуга ушла в дом, она встала с шезлонга.

Оставляя на раскаленных камнях мокрые следы, она подошла к самому краю террасы, встав точно под тем местом, где на балконе находился я.

— Адриан, — её голос, усиленный акустикой камня, взлетел вверх. В нем звучали тягучие, капризные нотки, от которых у меня сводило скулы. — Мое полотенце осталось на столике у верхней лестницы. Будьте так добры.

Я мог бы вызвать горничную по рации.

Это предписывал сухой протокол безопасности.

Но отступить перед девчонкой, спрятаться за прислугу - означало показать слабость, проиграть этот микро-раунд в её извращенной игре.

Я спустился по раскаленным каменным ступеням, держа в руках тяжелое белое махровое полотенце.

Мой темный костюм притягивал жару, рубашка уже прилипла к лопаткам, но я двигался бесшумно и ровно, как заведенный механизм. Я подошел к ней, не меняя выражения лица.

Она стояла передо мной, с её медных волос стекали капли воды, падая на ключицы и медленно скатываясь ниже, к ложбинке на груди.

Запах дорогого солнцезащитного крема, хлорки и её кожи, пахнущей миндалем, ударил мне по нервам с такой силой, что перед глазами на секунду потемнело.

Я протянул ей полотенце.

Моя рука была твердой, как гранит. Ни один мускул не дрогнул.

Изабелла не стала брать его сразу.

Она сделала полшага вперед, так что мокрая ткань её купальника оказалась в опасной близости от моего пиджака.

Она подняла свои прозрачно-голубые глаза, внимательно, с затаенной усмешкой всматриваясь в мое лицо.

— Жарко, правда? — невинно спросила она, медленно проводя влажным пальцем по своей шее. — Как вы вообще выносите эту броню под таким солнцем, Адриан? Разве вам не хочется... снять её?

Она говорила совершенно не о пиджаке.

Мой внутренний монстр бился о ребра так, что, казалось, они сейчас с хрустом сломаются.

В глубине души я сгорал заживо.

Мои руки чесались от первобытного желания схватить её, вжать в эту каменную стену, стереть с её губ эту дразнящую ухмылку и доказать ей, насколько опасным может быть огонь, с которым она решила поиграть.

Но внешне я оставался статуей.

Серым Кардиналом.

Идеальной машиной, у которой нет и не может быть слабостей.

— Температура моего тела находится в пределах нормы, Изабелла, — мой голос прозвучал так сухо и официально, что им можно было резать стекло.

Мои серые глаза смотрели на нее без тени эмоций.

Я решительно вложил полотенце в её руки и сделал шаг назад, восстанавливая безопасную дистанцию.

— Рекомендую вам не находиться на открытом солнце дольше часа. Это нарушает температурный баланс и снижает концентрацию.

Её глаза сузились. В них мелькнуло острое раздражение от того, что её провокация с глухим стуком разбилась о мой лед.

Она резко вытерла плечи, накинув полотенце.

— Вы невыносимы, Винченцо, — процедила она.

— Я эффективен, — коротко ответил я.

Я развернулся и ушел по ступеням вверх, физически чувствуя, как по моему позвоночнику катится холодный пот.

Я выдержал. Но я знал, что это только начало.

Её попытки пробить мою защиту становились всё более изощренными.

Она превратила виллу в минное поле, где каждый мой шаг грозил детонацией.

Вечерами, когда мы оставались одни в прохладном крыле старой библиотеки, она появлялась там в одежде, которая бросала прямой вызов остаткам моего рассудка.

Легкие шелковые комбинации, которые выглядели скорее как дорогое белье, чем как платья для ужина. Тонкие, скользящие бретельки, постоянно спадающие с её острых, покрытых легким загаром плеч.

Она намеренно вторгалась в мое личное пространство.

Если я сидел за тяжелым дубовым столом, проверяя протоколы безопасности или просматривая сметы, она бесшумно подходила сзади.

Она опиралась руками о спинку моего кресла и заглядывала в бумаги, наклоняясь так низко, что пряди её волос касались моей щеки.

Я чувствовал тепло её тела сквозь ткань своего костюма. Я слышал, как выравнивается её дыхание, когда она замирала, ожидая моей реакции.

— Что пишет синьор Росси? — шептала она мне почти в самое ухо, и от её низкого голоса по моему позвоночнику пробегал болезненный, электрический разряд.

Я брал со стола стальную ручку.

Мои пальцы сжимали металл с такой нечеловеческой силой, что он оставлял глубокие вмятины на коже.

Мой разум отчаянно, как утопающий за соломинку, цеплялся за простые математические формулы.

Я высчитывал в голове проценты с портовых пошлин, умножал и делил восьмизначные суммы, лишь бы не думать о том, как легко было бы откинуть голову назад, поймать её губы и разрушить всё.

— Ничего, что требовало бы вашего внимания, — я плавно отодвигал кресло, вставая и уходя от её близости к окну. Мое лицо оставалось высеченным из серого камня. — Обычная финансовая рутина.

Она провожала меня взглядом, в котором смешивались злость и азарт хищника.

Ей нравилось видеть, как на мгновение дергается кадык на моей шее.

Ей нравилось осознавать, что я - каменный Управляющий, перед которым до дрожи в коленях боится половина Лигурии, - вынужден отступать и сбегать в другой конец комнаты, просто не в силах вынести близость её тела.

Она мстила мне.

Она наказывала меня за ту изоляцию, в которую я её поместил, выжигая её швейцарских ухажеров на расстоянии.

И она делала это самым жестоким, самым изощренным женским способом - доводя меня до грани безумия, заставляя желать того, чего я не имел права получить.

К середине июля напряжение на вилле достигло критической массы. Воздух можно было резать ножом.

Каждый вечер мы ужинали на открытой террасе с Витторио.

Я сидел по левую руку от Дона, застегнутый на все пуговицы, с непроницаемым лицом.

Изабелла сидела напротив меня.

Она была идеальной, почтительной внучкой для своего деда, но под длинной скатертью её босая нога, сбросившая туфлю, намеренно, словно случайно, задевала мою голень.

Легко. Мимолетно.

Достаточно, чтобы пустить разряд по моим нервам.

Я не дергался.

Я продолжал методично резать свой стейк, ровно и профессионально отвечая на вопросы Витторио о поставках из Марселя, в то время как внутри меня бушевал ядерный взрыв.

Однажды за ужином она решила повысить ставки.

— Дедушка, — невинно произнесла она, задумчиво вращая ножку бокала с водой.

На ней было платье цвета темного рубина с глубоким, провокационным вырезом на спине.

— В школе на уроках истории нам рассказывали о диктатурах. О том, что диктатор всегда оправдывает свой тотальный контроль исключительно заботой о безопасности граждан. Он утверждает, что защищает их от внешних врагов. Но на самом деле он просто параноидально боится потерять свою власть над ними.

Витторио хрипло рассмеялся, промакивая губы салфеткой.

— Твои учителя живут в мире демократических иллюзий, Изабель. Власть - это не то, чем можно делиться. Если ты не контролируешь каждый квадратный метр своей территории, на нее немедленно придут другие. Верно, Адриан?

Я медленно поднял взгляд. Мои серые, ничего не выражающие глаза встретились с ледяными глазами Изабеллы.

Она смотрела на меня, чуть приподняв бровь.

Она прекрасно понимала двойное дно своего вопроса.

Она говорила совершенно не о мировой истории.

Она говорила о той монополии, которую я установил на её жизнь в Женеве, методично уничтожая любого парня, с которым она осмеливалась выпить кофе.

— Абсолютно верно, Дон Витторио, — мой голос прозвучал сухо и бесстрастно. Я принял её вызов, не моргнув глазом. — Безопасность главного актива Семьи - это приоритет, не терпящий компромиссов. Угрозы должны ликвидироваться до того, как они наберут силу. Превентивная зачистка территории всегда дешевле и эффективнее, чем устранение последствий.

Изабелла едва заметно усмехнулась. Её глаза вспыхнули темным удовлетворением.

— Какая... тоталитарная стратегия, Адриан, — мягко произнесла она, отрезая кусочек рыбы. — Не оставлять активу даже минимального шанса на выбор.

— Мои активы всегда находятся под моим полным контролем, Изабелла, — холодно парировал я, выдерживая её взгляд. — Это исключительно вопрос выстроенной дисциплины и протоколов.

Витторио, не уловивший этого скрытого, электрического подтекста, лишь одобрительно кивнул.

Ужин закончился.

Старик, сославшись на усталость после дневных переговоров с капо, ушел в свои покои.

Я остался на террасе один.

Я достал сигарету, чиркнул тяжелой зажигалкой и глубоко затянулся, глядя на сливающееся с небом черное море. Мои легкие горели не от крепкого табака, а от того невероятного напряжения, которое я удерживал в себе последние несколько недель.

Сзади раздался едва слышный шорох шелка. Я знал, что это она.

Изабелла остановилась рядом со мной у каменной балюстрады.

— Дисциплина и протоколы, значит? — тихо спросила она, повторяя мои слова.

Я медленно выдохнул серый дым в темноту, не поворачивая головы.

— Вы должны спать, Изабелла.

Она проигнорировала приказ.

Она сделала медленный шаг ко мне.

Нас разделяло меньше полуметра.

— В прошлом месяце в Женеве был мальчик, — её голос был низким, вибрирующим. В нем больше не было кокетства или игры. В нем звучало прямое обвинение. — Его звали Томас. Мы познакомились на школьных дебатах. Он был просто вежлив. Предложил выпить кофе.

Мои челюсти сжались. Я смотрел в темноту, чувствуя, как холодная ярость начинает пульсировать в висках.

— И что же случилось с вашим швейцарским другом? — процедил я.

— Ты прекрасно знаешь, что случилось, — она не отступала. — Через три дня бизнес его отца со скандалом разорвали на части налоговики. Счета арестовали. Томас уехал, даже не попрощавшись. Исчез, как и все остальные.

Она шагнула еще ближе. Она встала прямо передо мной, заставляя меня повернуть голову и посмотреть на неё.

— Дед думает, что мне просто фатально не везет. Что все парни вокруг меня оказываются преступниками или банкротами. Но я знаю правду. Я знаю, что где-то в Генуе сидишь ты и методично разрушаешь жизни людей, которые мне даже не были интересны. Зачем? Зачем ты это делаешь?

Я молчал.

Я смотрел на её гневное лицо, освещенное лишь тусклым светом настенных фонарей, и чувствовал, как стена моего самоконтроля трещит по швам.

— Вы - наследница Синдиката. Вы находитесь под моей защитой. Я выполняю свою работу, — мой голос прозвучал как скрежет металла по стеклу.

— Твоя работа - охранять меня от пуль, а не контролировать, с кем я разговариваю на переменах! — Изабелла вдруг ударила ладонью по каменному парапету. — Кто дал тебе право выжигать землю вокруг меня?

— Я Управляющий. Безопасность Синдиката - это я, — мой голос упал до угрожающего рыка.

Я сделал ответный, резкий шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство так стремительно, что она инстинктивно вскинула голову.

Я навис над ней, подавляя её своей тенью и габаритами.

Моя рука с силой опустилась на каменную балюстраду в миллиметре от её пальцев.

Я использовал всё свое физическое превосходство, чтобы загнать её в угол, чтобы заставить её отступить и прекратить эти провокации.

— Вы всё еще думаете, что это игра? — произнес я, глядя прямо в её расширившиеся глаза. — Вы думаете, эти тепличные мальчики из вашей школы смогут защитить вас, когда придет настоящая угроза? Если Витторио не станет, ваши одноклассники упадут в обморок при первом же звуке выстрела. А вас корсиканские боссы разорвут на куски. Они перережут вам горло просто за вашу фамилию. И не успеют даже моргнуть.

— Я не прошу этих мальчиков меня защищать! Я прошу тебя перестать душить меня своим параноидальным контролем!

— Я не остановлюсь, — ледяным тоном отрезал я, чеканя каждое слово.

Мои серые глаза были выстуженными, лишенными всяких эмоций.

— Ни один из них не приблизится к вам. Я буду разорять и ломать каждого слабого человека, который попытается подойти к вам. Потому что слабость - это уязвимость. А уязвимость ведет к смерти.

Она тяжело дышала. Но она не отступала.

В её глазах не было ни капли девичьего испуга перед тем мраком, который я излучал.

Она принимала этот бой.

Я наклонился к ней. Так близко, что тепло её дыхания коснулось моего подбородка.

Моя железная воля, выкованная годами жесточайшей дисциплины, выла от боли.

Мне стоило нечеловеческих усилий держать руки на камне балюстрады, а не схватить её за плечи.

— Вы - будущее этой Семьи, Изабелла, — произнес я жестко, пряча свою одержимость за железобетонным фасадом протоколов и долга. — Вы - самый ценный актив Синдиката. А я - его архитектор и его щит. Я не позволю ни одному изнеженному идиоту находиться рядом с вами и делать вас мишенью. Я не допущу брешей в безопасности. Это моя работа, и я буду делать её так, как считаю нужным.

В повисшей над террасой влажной тишине эти слова прозвучали как окончательный приговор.

Мы замерли. Время остановилось.

Почти семнадцатилетняя наследница и её бескомпромиссный страж.

Я смотрел в её голубые глаза и видел, как её острый ум препарирует мои слова.

Она пыталась найти в них изъян. Она знала, что я лгу, прячась за инструкциями, но она не могла этого доказать.

Моя защита была безупречной.

Она медленно подняла руку. Её тонкие пальцы зависли в воздухе, словно она хотела коснуться лацкана моего пиджака, проверить, бьется ли под этой дорогой тканью сердце, или там действительно работают только бесстрастные механизмы.

Один дюйм.

Мой пульс грохотал в ушах. Я перестал дышать.

Если бы она коснулась меня сейчас, я бы не выдержал. Вся моя выстроенная система рухнула бы в бездну, и пути назад бы уже не было.

Но в этот момент на втором этаже виллы скрипнула тяжелая деревянная створка окна.

Кто-то из охраны проверял рамы.

Этот резкий звук разрезал наэлектризованное напряжение, как нож.

Изабелла вздрогнула, резко опустила руку и отступила на шаг. Её щеки горели в темноте.

Я мгновенно выпрямился, возвращая на лицо маску идеального, профессионального равнодушия.

— Спокойной ночи, Адриан, — её голос дрожал от смятения.

Она развернулась и быстро ушла в темноту коридоров виллы, оставив после себя лишь тающий запах миндаля.

Я остался один под тяжелым, душным небом Сан-Ремо. Мои пальцы сжимали балюстраду до побеления костяшек.

Я стоял, глубоко вдыхая горячий ночной воздух, и чувствовал, как меня колотит от колоссального выброса адреналина.

Я не сломался.

Но, глядя на сливающееся с горизонтом черное море, я с пугающей, ледяной ясностью осознавал: если эти каникулы не закончатся, от Серого Кардинала Лигурии не останется ничего, кроме пепла.