Константин Дорожкин Нулевой этаж

— Вам кого?

— Простите… я… — он запнулся. — Вы давно здесь живёте?

— С самого заселения. — Она чуть нахмурилась.

— А квартира восемьдесят два…

Он не договорил.

Что-то изменилось в её лице — быстро, как будто в глубине памяти кто-то щёлкнул выключателем и осветил комнату, куда давно не заходили.

— А что с ней?

— Просто… кто там жил раньше?

Из глубины её квартиры бубнил телевизор — утренние новости, ровный голос диктора. Женщина смотрела на Илью слишком долго. Потом медленно произнесла:

— Молодой человек… там никто не жил.

Внутри неприятно сжалось.

— В смысле?

— Квартира пустая.

— Не может быть.

— Почему не может?

— Потому что… — Он осёкся. — Я здесь восемь лет живу. Там всегда кто-то был. Я точно помню свет в окнах.

Теперь растерялась она. По-настоящему.

— Там нет окон.

Холод медленно тронул позвоночник.

— Что?..

Женщина вдруг распахнула дверь шире.

— Пойдёмте.

Они вышли на площадку. Квартира восемьдесят два была в конце коридора. Обычная металлическая дверь, серая, с облупившейся цифрой. Но чем ближе подходил Илья, тем отчётливее сердце сбивалось с ритма.

Глазка не было.

Почтовых наклеек — тоже.

И главное: под дверью не было щели света. Ни тёплой полоски, ни сквозняка, ни той живой темноты, что выдаёт пустую комнату днём. Дверь выглядела не нежилой.

Она выглядела запечатанной — так заклеивают то, что не должно сообщаться с внешним воздухом.

— После пожара её закрыли, — тихо сказала женщина.

— Какого пожара?

— Господи… да вы что, не помните?

Илья медленно повернулся к ней.

— Я никогда не слышал ни о каком пожаре.

Теперь в её глазах был уже почти испуг.

— Это же весь дом обсуждал… лет пять назад…

Пять лет.

Он жил здесь восемь. Он бы помнил. Должен был помнить. Такие вещи не проходят мимо — горящая квартира над головой, пожарные машины во дворе, дым в подъезде. Этого нельзя не запомнить. И всё же в той части памяти, где полагалось лежать этому событию, была ровная, гладкая пустота — как место на стене, с которого недавно сняли картину.

— Что случилось?

Женщина понизила голос:

— Мужчина там жил. Один. Тихий такой. А потом ночью — пожар.

— Он погиб?

— Нет.

— Тогда что?

Она сглотнула и ответила почти шёпотом:

— Пропал.

Коридор словно стал холоднее на пару градусов.

— Когда квартиру вскрыли, внутри никого не было. Но…

— Но что?

Женщина посмотрела на дверь так, будто та могла её услышать. И понизила голос ещё:

— Стол был накрыт на двоих.

Илья ощутил знакомое чувство неправильности. То самое. С нулевого этажа. Не страх — а ощущение, что мир в этом месте собран с ошибкой, маленькой, но несущей, как трещина у самого основания.

— И ещё… — продолжила она. — Пожарные потом странное говорили. Что копоти в квартире меньше, чем должно быть. Будто горело что-то… не совсем здесь.

Несколько секунд они молчали.

Потом женщина вдруг спросила — резко, почти подозрительно:

— А зачем вы вообще про неё спрашиваете?

Илья открыл рот.

И в этот самый миг внутри квартиры восемьдесят два что-то глухо ударило в стену.

Один раз. Будто там что-то уронили.

Они оба замерли.

Женщина побледнела.

— Нет… — прошептала она.

Из-за двери донёсся ещё звук. Очень слабый. Похожий на шаг. Медленный. Тяжёлый. Идущий из глубины запечатанной квартиры — из комнаты без окон, в которой пять лет никто не жил.

Илья смотрел на серый металл.

Сознание ещё цеплялось за объяснения — сквозняк, осадка труб, соседи за смежной стеной. Но под ними уже росло другое чувство, страшное именно своей ясностью.

Он узнал ритм этих шагов.

Тот же самый.

Пауза.

Шаг.

Пауза.

Шаг.

Будто кто-то двигался, прислушиваясь к дому.

А потом из-за запечатанной двери донёсся звук, добивший последние остатки рассудочного спокойствия.

Тихий звон чашки о блюдце.

И радио. Очень старое радио, в котором мужской голос сквозь помехи ровно, дикторски читал новости — кому-то, кого пять лет как нет.

ГЛАВА 4

Человек, которого вычеркнули

Радио за дверью продолжало шипеть.

Слова почти не разбирались — только обрывки, всплывавшие из помех, как обломки из тёмной воды:

«…температура…»

«…ситуация остаётся…»

«…эвакуация…»

Голос звучал глухо, будто эфир проходил сквозь толщу воды, прежде чем достичь этой стороны двери.

Женщина рядом тяжело дышала.

— Нет… нет… — повторяла она почти машинально. — Этого давно не было…

Шаги внутри стихли.

И тишина стала хуже шагов. Потому что теперь было ясно: там услышали их. То, что ходило по запечатанной квартире, теперь стояло неподвижно — и слушало в ответ.

Илья сам не понял, почему сделал то, что сделал. Он подошёл к двери вплотную.

— Вы что творите?! — прошипела женщина.

Но он уже разглядывал старый замок. Металл вокруг скважины был странно потемневшим — не от копоти, а так, будто дверь когда-то сильно нагрели изнутри и она навсегда сохранила память об этом жаре.

Ручка была холодной. Неестественно. Так не остывает металл в тёплом подъезде — так стынет вещь, оставленная на морозе, в другом, более холодном мире.

Он осторожно приложил ухо к двери.

Несколько секунд — ничего.

Потом — дыхание. Очень тихое. С той стороны. На уровне его собственного лица.

Илья отпрянул.

Женщина по его лицу всё поняла.

— Господи…

И в этот момент радио оборвалось. Полностью.

Секунда абсолютной тишины — а потом из квартиры донёсся голос. Мужской, хриплый, почти сорванный, как у человека, который давно ни с кем не говорил вслух.

— Кто там?..

Во рту пересохло.

— Не отвечайте, — выдохнула женщина, отступая.

Но голос прозвучал снова, чуть ближе:

— Там есть кто-нибудь?..

Теперь Илья знал точно: человек стоит вплотную к двери. Между ними — несколько сантиметров металла и пять лет, которых не должно быть.

— Сколько сейчас времени?.. — спросил голос.

Вопрос ударил почти физически. Тот же, что задал мужчина с нулевого этажа. Та же интонация — осторожная, нащупывающая. Как будто время здесь было не нейтральной величиной, а чем-то опасным, что можно случайно выдать, если ответишь неосторожно.

Женщина схватила Илью за рукав.

— Уходим.

Но он не двигался. Слишком многое начинало стягиваться в один узел.

— Кто вы? — тихо спросил он.

Пауза.

— Я живу здесь.

— Эта квартира пустая.

Долгое молчание. Потом — тихий смешок, усталый, почти жалкий.

— Нет, — сказал голос. — Это город теперь пустой.

Холод в спине стал почти болезненным.

— Мы думали, наверху уже никого не осталось.

Наверху. Снова. Это слово, как зонд, нащупывало вертикаль, о которой Илья ещё сутки назад не подозревал.

— Как вас зовут? — спросил он.

Ответ пришёл не сразу.

— Андрей.

Что-то слабо кольнуло память — будто имя уже звучало где-то прежде, в комнате, дверь которой давно заложили кирпичом.

— Андрей… а дальше?

Тишина.

Потом:

— Не помню.

И это было страшнее всего. Не как ложь — ложь у человека звучит иначе, ложь напрягается. Это звучало как чистая правда. Человек за дверью действительно не помнил собственной фамилии — её аккуратно вынули, как страницу из дела.

В коридоре мигнул свет.

И именно в эту секунду Илья увидел то, чего секунду назад не было: под дверью квартиры появилась полоска света. Тёплого. Жёлтого. Будто внутри, в комнате без окон, ровно горела настольная лампа.

Женщина тоже это заметила — и побледнела окончательно.

— Этого не может быть…

Теперь они оба слышали и другое. Бытовой шум. Закипающий чайник. Ровный гул холодильника. Очень далёкий, приглушённый телевизор. Квартира звучала живой — обжитой, тёплой, занятой, — хотя пять минут назад выглядела заваренной наглухо.

— Какой сейчас год? — вдруг спросил Андрей.

Илья ответил не сразу.

— Две тысячи двадцать шестой.

За дверью что-то упало — резко, тяжело, будто человек внутри отшатнулся и налетел на мебель. Потом — тяжёлое, частое дыхание.

— Нет… — хрипло выговорил голос. — Нет, этого не может быть…

Женщина перекрестилась.

— А у вас какой? — спросил Илья.

Очень долгая пауза.

— Две тысячи девятнадцатый.

Воздух как будто загустел.

И Илья почувствовал, как внутри медленно оседает что-то фундаментальное. Не страх. Картина мира. Тихо, без грохота, как оседает подмытый берег — сначала незаметная трещина, потом вся почва уходит из-под ног.

— Снаружи всё ещё карантин?.. — спросил Андрей из-за двери. Спросил с такой будничной тревогой, что стало ясно: для него это самый обычный вопрос. Так спрашивают о погоде.

— Какой карантин?

Тишина.

Потом — растерянно:

— Тогда… что случилось?

И Илья понял со всей ясностью: этот человек искренне верит, что сидит в обычной квартире обычного дома. Не в ловушке. Не в аномалии. В его системе координат ненормален именно внешний мир — это снаружи всё пошло не так, это сверху перестали отвечать.

Вот что было самым страшным.

Не запертая дверь. Не голос мёртвого. А то, что у безумия здесь была собственная безупречная логика, и с той стороны двери в ней жил нормальный, испуганный, одинокий человек.

Свет снова мигнул — на этот раз сильнее. Коридор будто дрогнул, на долю секунды потеряв резкость, как кадр на старой плёнке, перескочившей в проекторе.

ГЛАВА 5

После полуночи

Коридор дрогнул, и Илья машинально посмотрел в сторону лестницы.

И похолодел.

В дальнем конце, почти в темноте, кто-то стоял. Очень далеко. Высокая фигура. Неподвижная. Лица было не разобрать — только силуэт, вырезанный из сумрака чуть темнее самого сумрака.

Но Илья сразу понял: это не сосед.

Люди так не стоят. В человеке всегда есть микродвижение — он дышит, переминается, чуть качается. Эта фигура стояла абсолютно неподвижно, с той совершенной статикой, какая бывает только у предметов. Будто не человек смотрел в коридор, а сам дом на секунду принял форму наблюдателя — отрастил себе глаза там, где ему понадобилось видеть.

Женщина тоже обернулась — и тихо вскрикнула.

Свет моргнул. Фигура оказалась ближе. Илья не заметил движения — просто пространство между ними стало другим, расстояние сократилось, как будто кто-то незаметно подмонтировал коридор покороче.

Из-за двери испуганно спросил Андрей:

— Кто там с вами?..

Илья не ответил. Он не мог отвести взгляд.

Теперь было видно: у фигуры неестественно длинные руки. Слишком длинные — почти до колен, как у изображения, которое чуть растянули по вертикали. А лица не было. Только размытая тень там, где полагается быть лицу, — словно эту часть мира забыли дорисовать.

Женщина начала пятиться.

— Он пришёл… — прошептала она.

— Кто?!

Она уже почти плакала.

— Иногда дом понимает, что его заметили.

Фигура сделала шаг. Беззвучно.

И свет в коридоре погас.

На секунду всё утонуло в полной темноте — и в этой темноте, прямо рядом, у самого уха, кто-то очень медленно втянул воздух. Длинно. С наслаждением. Так нюхают, узнавая.

Лампы вспыхнули.

Коридор был пуст. Никого. Только дверь восемьдесят второй квартиры и полоска жёлтого света под ней.

Но радио внутри теперь говорило громче. И отчётливо. Мужской голос сквозь помехи повторял, ровно и настойчиво, как заученную молитву:

«…если вы слышите это сообщение — оставайтесь дома… не открывайте дверь незнакомым… не впускайте тех, кто приходит после полуночи…»

Женщина сорвалась с места первой — почти побежала к лестнице. Илья двинулся следом.

Но перед тем как уйти, он услышал из-за двери тихий голос Андрея — спокойный, почти сочувственный:

— Подождите…

И, уже шёпотом, в самую щель:

— Вы ведь тоже начали его видеть, да?

Они спустились на два пролёта, прежде чем женщина остановилась. Точнее — почти рухнула на широкий подоконник между седьмым и шестым этажами. Дышала она сбивчиво, руки дрожали так, что связка ключей тихо звенела о перила, отбивая мелкую морзянку страха.

На лестнице пахло пылью, старой краской и холодным воздухом из приоткрытого окна. Самый обычный запах жилого дома — и именно эта обычность казалась сейчас невозможной, почти издевательской.

В голове у Ильи всё ещё стоял голос из восемьдесят второй: «Вы ведь тоже начали его видеть, да?..»

Он посмотрел вверх. Лестничный пролёт уходил в серый электрический полумрак — лампы здесь были слабее, и свет держался в пространстве неохотно, будто его выдавали по карточкам.

— Кто это был? — тихо спросил он.

Женщина долго не отвечала. Смотрела в провал между пролётами — туда, в спиральную пустоту, уходящую вниз, — так, будто боялась, что оттуда кто-то поднимается.

— Вы ведь давно всё это знаете.

Она закрыла глаза.

— Никто ничего не знает, молодой человек. Знать тут нечего. Можно только привыкнуть.

— Тогда что происходит?

Тишина. Потом она спросила сама — невпопад:

— Давно здесь живёте?

— Восемь лет.

Она медленно кивнула.

— Значит, ещё застали старого дворника. Михаила Семёновича.

Имя прозвучало так, будто к нему была привязана история, которую сам дом предпочёл вычеркнуть.

— И что с ним?

— Он первый начал говорить про этаж.

Холод снова шевельнулся внутри.

— Про нулевой?

Женщина подняла на него глаза, и в них мелькнуло удивление.

— Значит, вы уже там были.

Не вопрос. Утверждение.

— Что это за место?

Она долго молчала. За окном медленно падал снег; внизу во дворе кто-то заводил машину — далёкий, приглушённый, бесконечно нормальный звук. Настоящий мир существовал рядом, в нескольких метрах бетона, — но после увиденного казался тонкой, наспех натянутой декорацией, за которой ходят сквозняки.

— Михаил Семёнович говорил, что дом просыпается, — наконец произнесла она. — Сначала все смеялись.

— Просыпается?

— Он говорил, что некоторые дома построены неправильно. Будто стоят сразу в нескольких местах. В нескольких временах. И большую часть жизни спят — а если проснутся, начинают путать, какой из этих жизней им сниться.

Фраза была безумной. Но Илья уже не мог отбросить её привычным движением рассудка — рассудок за эти сутки растерял весь свой авторитет.

— Он замечал странности ещё с девяностых, — продолжала женщина. — Люди путали этажи. Слышали за стеной квартиры, которых нет. Кто-то видел свет в шахте лифта — глубоко внизу, ниже подвала. А потом начали пропадать жильцы. Тихо. Без следов. Просто из дома становилось на человека меньше — и через неделю уже никто не мог вспомнить, кто жил в той квартире.

— И никто ничего не сделал?

Она горько усмехнулась.

— А что можно сделать с тем, чего официально нет?

Илья вспомнил мужчину с нулевого этажа. «Мир избавляется от лишнего веса». По спине снова прошёл холод — тот стал уже почти привычным гостем.

— А восемьдесят вторая?

На этот раз она ответила сразу:

— После пожара всё стало хуже. Люди начали видеть друг друга там, где быть не могли. Встретишь человека во дворе, поговоришь, а потом узнаёшь — он уже неделю как пропал.

На лестнице стало очень тихо.

— И вы в это верите?

— Я верю своим глазам, — сказала она и наклонилась ближе.

И впервые за весь разговор Илья увидел в её лице не тревогу пожилого человека, не суеверие — а голый, животный страх того, кто однажды увидел невозможное и понял: дороги назад нет, и теперь ты до конца жизни будешь знать то, чего лучше бы не знать.

— Послушайте меня внимательно, — прошептала она. — Никогда не пользуйтесь лифтом после полуночи.

— Почему?

— Потому что ночью дом подходит ближе.

Слова повисли в холодном воздухе. Слишком странные. И всё-таки после сегодняшнего утра они звучали уже не как бред сумасшедшей.

— Что значит «ближе»?

Она медленно подняла руку и положила ладонь на стену — осторожно, как кладут руку на грудь спящего, проверяя, дышит ли.

— Иногда мне кажется, — тихо сказала она, — что ночью этажи перестают быть разными. Что между ними становится тоньше. И тогда лифт едет не туда, куда нажали. А туда, где его уже ждут.

Илья хотел спросить что-то ещё.

Но сверху донёсся звук.

Слабый лязг лифта.

Они одновременно подняли головы. Табло над шахтой было видно с лестницы. Красные цифры медленно сменялись.

Лифт спускался. Но странность была не в этом. Кабина двигалась слишком медленно — будто шла не между этажами, а сквозь что-то плотное, продавливая собой толщу, для которой не была предназначена.

— Кто-то едет вниз, — нахмурился Илья.

Женщина не ответила. Её лицо стало серым.

Лифт остановился. Двери не открылись. Секунда. Две. Три.

И тогда табло сменилось. На нём вспыхнул:

0

Сердце пропустило удар.

Женщина резко встала.

— Уходим.

Но кабина уже снова пришла в движение.

Теперь вверх.

Прямо к ним.

ГЛАВА 6

Список пропавших

Кабина поднималась к ним. Медленно. Очень медленно. На каждом этаже свет в подъезде коротко мерк — будто то, что ехало внутри шахты, питалось электричеством по пути, отщипывая по чуть-чуть от каждого пролёта.

Женщина вцепилась Илье в рукав.

— Не смотрите, кто выйдет.

— Что?..

— Просто не смотрите.

Лифт остановился на шестом. Там, где они стояли.

Тишина. Старый механизм тихо гудел в шахте. Потом — металлический щелчок. Двери поползли в стороны. Очень медленно.

Илья смотрел против собственной воли.

Внутри горел тусклый жёлтый свет. Сначала он увидел только пустоту. Потом — ботинки. Мужские, чёрные, старомодные, с тупыми носами, каких давно не делают. Кто-то стоял в кабине, неподвижно, и из-за створки было видно лишь ноги да полу длинного тёмного пальто.

Женщина перестала дышать.

Двери раздвинулись шире.

Теперь была видна рука. Слишком длинные пальцы. Очень бледные, почти серые, с восковым отливом неживого.

Человек не выходил. Просто стоял.

А потом кабина заговорила. Не голосом — звуками. Сначала тихо, неразборчиво. Через секунду Илья понял: это множество голосов сразу. Шёпот. Десятки людей, наложенных друг на друга, как стёртые записи на старой плёнке, поверх которых писали снова и снова. Обрывки выползали из общего шелеста и тонули обратно:

«…не открывай…»

«…я вернулся домой…»

«…ты меня забыла…»

«…здесь был ещё один этаж…»

«…не смотри ему в лицо…»

Руки заледенели.

Женщина медленно отступала.

И тогда человек в кабине шевельнулся. Плавно, с усилием, будто движение давалось ему непривычно — так двигается тот, кто давно не пользовался телом и теперь вспоминает, как это делается. Голова начала поворачиваться к ним.

Но прежде чем Илья увидел лицо, свет в подъезде погас весь, разом.

Темнота накрыла лестницу мгновенно, как ладонь — пламя свечи.

И в этой темноте кто-то тихо, отчётливо произнёс — не шёпотом, а вплотную, у самого уха, тёплым живым голосом:

— Илья…

А потом свет вернулся.

Лифт был пуст. Двери открыты. Внутри — никого. Только жёлтый свет и поцарапанные стены.

И одна новая кнопка на панели.

«0»

Которой секунду назад там не было.

Никто из них не подошёл к лифту. Несколько секунд они просто стояли и смотрели в открытую кабину — как в пасть чего-то огромного, замершего перед броском. Свет внутри был обычным. Даже слишком обычным. Слегка желтоватая лампа под решёткой, потёртые стены, следы старых объявлений, выцветшая надпись маркером:

«СЕРГЕЙ, ПОЗВОНИ МНЕ»

И всё же Илья был абсолютно уверен: минуту назад внутри кто-то стоял. Смотрел. Ждал. Звал его по имени голосом, который — он только сейчас осознал это — был очень похож на его собственный.

Женщина первой пришла в себя.

— Уезжайте из дома. Хотя бы на несколько дней.

— Вы серьёзно?

— Более чем. — Она смотрела на кнопку «0», как на затаившуюся змею. — Если она появилась днём, значит что-то изменилось. Обычно он открывается только ночью.

Он. Не этаж. Не лифт. Он.

Илья отметил это, но спрашивать не стал.

— Подождите. Как вас зовут?

Несколько секунд она молчала, будто решая, отдавать ли последнее.

— Валентина Николаевна.

— Вы давно про всё это знаете?

На её лице проступила особая усталость — та, что бывает у людей, слишком долго носящих внутри тайну, которая тяжелее их самих.

— Дольше, чем хотелось бы.

— Тогда расскажите.

Она посмотрела на него внимательно. Очень внимательно. Что-то взвешивая. Потом сказала:

— Если хотите правды — сходите в старый архив управляющей компании. В подвале соседнего корпуса. Там есть документы, которые давно должны были уничтожить.

— Какие документы?

— Списки жильцов.

— И что в них?

Она медленно покачала головой.

— Некоторые из тех, кто в них значится пропавшими, до сих пор здесь живут.

И ушла, оставив Илью одного на лестнице — рядом с открытым лифтом, в котором тихо горела новая кнопка.

Весь день прошёл как сквозь воду.

На работе он почти не слышал коллег. Монитор светился перед глазами ровным белым прямоугольником, в который он смотрел, не читая. Приходили письма. Звонил телефон. Кто-то делился планами на выходные. Обычная жизнь шла своим чередом, исправно, по расписанию, — но теперь Илья наблюдал её будто из-за тонкого стекла, на котором оседал его собственный выдох.

И чем больше он думал, тем настойчивее возвращалась одна деталь, неприятная своей конкретностью.

Он не мог вспомнить лицо человека из восемьдесят второй.

Голос помнил. Интонацию. Даже паузы между словами, даже усталый смешок. А лица не было — хотя он его и не видел никогда, сознание всё равно по привычке пыталось достроить образ и каждый раз соскальзывало в ту же гладкую пустоту, что и на месте воспоминания о пожаре.

К вечеру повалил снег. Город побелел. Фонари тонули в хлопьях, автобусы ползли, прохожие растворялись в вечерней мути. Илья долго сидел в машине у дома, не решаясь выйти, и в голову ему пришла простая, холодная мысль.

Если всё это правда. Если хотя бы часть.

То сколько людей исчезло на самом деле? Не по сводкам, не официально — а по-настоящему. Сколько человек выпало из мира бесшумно, оставив после себя только слабеющий след в чужой памяти, кружку на сушилке, второй комплект тапок у двери?

Мысль оказалась настолько невыносимой, что он тут же достал телефон. Открыл браузер. Начал искать. Пропавшие без вести. Город. Последние годы. Потом — район. Потом — адрес.

Сначала ничего необычного.

А через двадцать минут он нашёл старую заметку. Маленькую, почти забытую, пятилетней давности. Мужчина. Сорок два года. Пропал после пожара в собственной квартире. Адрес совпадал. Квартира восемьдесят два.

Ладони похолодели.

Фотография была плохого качества, зернистая, тёмная. Но её хватило.

Имя он узнал сразу.

Андрей.

Тот самый голос. Тот самый человек за дверью. Пропавший пять лет назад — и говоривший с ним сегодня утром о карантине, которого в этом мире не было.

Он открыл статью.

ГЛАВА 7

Человек из квартиры 82

Он вчитался в статью — и сразу наткнулся на странность.

В тексте было сказано: «Соседи утверждают, что мужчина проживал один». Но ниже, в более позднем материале, в интервью следователя, стояла другая фраза, осторожная, обтекаемая: «По предварительным данным, в квартире могли находиться двое».

Двое.

Илья замер.

«Стол был накрыт на двоих».

Слова Валентины Николаевны всплыли сами собой и легли точно в пустую ячейку. Внутри что-то медленно складывалось в узор — пока непонятный, но уже тревожный, как мелодия, в которой узнаёшь первые такты, не помня названия.

Он увеличил фотографию. Долго всматривался. Потом резко выпрямился, и сердце забилось чаще.

На заднем плане снимка виднелась дверь квартиры — обычная металлическая дверь, та самая. А рядом с номером висела табличка. Маленькая, почти незаметная. Илья увеличил изображение ещё. Пиксели расползлись, буквы размылись в цветные пятна — но прочитать было можно.

КВАРТИРА 82

А. ГОРИН

И. ВОЛКОВ

Он перечитал. Потом ещё раз. И снова.

Андрей Горин.

И. Волков.

Волков.

Его собственная фамилия.

Телефон едва не выпал из рук. Несколько секунд он просто сидел в машине, слушая ровный шум вентилятора печки, и сознание отказывалось впускать в себя увиденное. Ошибка. Совпадение. Другой Волков — мало ли их. Другой человек, другая жизнь.