Константин Дорожкин Нулевой этаж

НУЛЕВОЙ ЭТАЖ

роман в трёх частях

ЧАСТЬ I

ПОЯВЛЕНИЕ

ГЛАВА 1

Дом, которого не хватало

Дом построили в девяносто втором — в те годы, когда архитектура уже разучилась быть красивой, но ещё не выучилась быть незаметной. Он стоял на самом излёте старого района, втиснутый между пустырём и шеренгой серых гаражей, будто его выгрузили сюда на время, да так и забыли увезти.

Двенадцать этажей.

Три подъезда.

Жёлто-серый фасад, выцветший быстрее, чем позволяла ему химия краски, — словно цвет с него снимали не годы, а чьё-то невнимание.

Такие дома не запоминаются. Взгляд соскальзывает с них, как с опечатки, которую лень исправлять. И именно поэтому в них удобнее всего прятаться чему-то, что не хочет, чтобы его нашли.

Илья прожил здесь почти восемь лет. Сначала вдвоём, потом — один. После развода квартира стала звучать иначе: не громче и не тише, а как-то пустее в самой своей акустике, будто из комнат вынули не мебель, а часть объёма. Даже холодильник теперь гудел с другим оттенком — так гудит прибор, которому больше некого охранять.

Он всё чаще ловил себя на том, что прислушивается.

Не к соседям.

К самому дому.

Старые трубы вздыхали по ночам — длинно, почти по-человечески. Иногда сквозь стены проходил низкий металлический гул, будто где-то очень глубоко, ниже фундамента и ниже всякого здравого смысла, двигался огромный лифт, которого в этом доме не было и быть не могло. А в самые глухие вечера Илье казалось, что дом во сне тихо перебирает сам себя: переставляет коридоры, пересчитывает квартиры, проверяет, всё ли на месте, — и иногда ошибается на одну комнату.

Эти мысли приходили после полуночи и к утру теряли вес.

Днём всё выглядело нормально.

Почти.

В тот вечер шёл снег. Не зимний, настоящий, а рыхлый, мокрый, с привкусом оттепели, — будто небо вытряхивало из себя последние остатки памяти о холоде. Фонари не светили, а растворялись в белой каше, и свет от них доходил до земли уже разбавленным, ничьим. Двор был пуст так, как бывают пусты места, из которых только что кто-то ушёл.

Илья возвращался поздно. Магазин у метро закрылся раньше, и пришлось тащиться в круглосуточный через соседний квартал. Пакет с продуктами оттягивал руку и резал ладонь тонкой пластиковой струной. В подъезде стоял запах сырости и чего-то сладковатого — кто-то снова курил на лестнице дешёвые вишнёвые сигареты, и этот приторный дым казался здесь старше самих стен.

Лампочка над почтовыми ящиками мигала — коротко, через неровные промежутки, словно ей было что сказать азбукой, которую он не успевал прочесть.

Он машинально посмотрел на своё отражение в стекле двери.

И на долю секунды показалось, что отражение задержалось.

Что оно повторило поворот головы не сразу — а будто бы решая, стоит ли.

Илья замер.

Стекло было обычным. Грязноватым. В нём дрожал он сам, усталый, с пакетом, с налипшим на плечи снегом.

Нет.

Только усталость. Усталость умеет подделывать что угодно.

Он вошёл в лифт.

Старый, ещё с жёсткими кнопками, которые приходилось продавливать с усилием, как будто каждый этаж нужно было у дома выпросить. Металл стен был исписан ключами и маркерами — многолетний палимпсест чужих имён, дат, признаний и угроз. В углу, у самого пола, кто-то когда-то нацарапал косыми буквами:

НЕ СМОТРИ В ЗЕРКАЛО, КОГДА ЕДЕШЬ НОЧЬЮ

Надпись была старой, почти стёртой ладонями и временем.

Илья усмехнулся — той короткой усмешкой, которой взрослые отгораживаются от чужого детского страха.

Нажал «7».

Двери сошлись.

Лифт дёрнулся вверх.

Обычно он двигался медленно, с натужным дребезжанием, и каждый подъём давался ему как одолжение. Но сейчас движение было плавным. Почти бесшумным. Кабина шла вверх ровно и легко, будто кто-то наконец смазал механизм, о котором забыли на двадцать лет.

И именно это насторожило сильнее всего.

Человек привыкает к скрипу собственного дома так же, как к собственному дыханию. Тишина там, где должен быть звук, ощущается не как покой, а как отсутствие.

Илья поднял взгляд на табло.

Цифры сменялись.

Свет мигнул.

На мгновение кабину затопила темнота — плотная, без единого блика, будто лифт на секунду выпал из электрической сети мира.

А когда свет вернулся, табло показывало:

0

Лифт остановился.

Илья нахмурился.

Он никогда не видел здесь нулевого этажа.

Никогда — за восемь лет.

Ни кнопки. Ни обозначения. Ни даже технической отметки, какие оставляют монтажники.

Двери начали открываться.

Медленно.

С долгим металлическим выдохом — будто кабина не раздвигала створки, а делала вдох перед чем-то.

За ними был коридор.

Не подвал.

Не машинное отделение.

Коридор.

Длинный, тихий, залитый тёплым жёлтым светом. Точно такой же, как этажи выше, — только старше. Стены были выкрашены тёмно-зелёной масляной краской до середины, и краска эта, глянцевая, тяжёлая, давно вышла из обихода. Лампы под матовыми плафонами горели тускло и неровно, и каждая держала собственный ритм угасания. Под ногами лежала плитка того образца, который перестали класть ещё в начале двухтысячных, — и она была не выцветшей, не стёртой, а просто другой, как вещь из чужого десятилетия, по ошибке оставленная в настоящем.

И тишина.

Такая полная, что Илья услышал собственное дыхание — и испугался его громкости.

Он не вышел.

Стало холодно. Не от сквозняка — воздух в кабине оставался прежним, тёплым, домашним. Холод поднимался откуда-то изнутри, из той части тела, что узнаёт опасность раньше, чем разум подбирает ей название.

Табло над дверью продолжало гореть красным нулём.

0

Спокойно. Уверенно.

Будто лифт не сомневался: это место есть. Оно просто ждало своей очереди существовать.

Где-то далеко, в глубине коридора, хлопнула дверь.

Звук был самый обычный. Бытовой. Так захлопывают за собой дверь, выходя вынести мусор.

И именно это испугало больше всего.

Потому что в местах, которых не должно быть, не бывает обычных звуков. Ужас обещает себя темнотой, тишиной, скрежетом. Но настоящий ужас приходит в халате и тапочках.

Илья сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Под подошвой тихо скрипнула плитка — и звук этот разошёлся по коридору слишком далеко, будто пространство было больше, чем казалось.

Коридор уходил в обе стороны. Слева — несколько дверей с потускневшими номерами. Справа — поворот, за которым свет густел до коричневого.

На стене висела доска объявлений.

Старая, фанерная, с ржавыми кнопками.

Листки на ней были не распечатаны — написаны от руки, разными почерками, разными чернилами, в разные, судя по желтизне бумаги, годы.

Он подошёл ближе.

«Воды не будет до четверга».

«У Нины Петровны из 14-й снова давление, если кто пойдёт в аптеку — зайдите, пожалуйста».

«Не открывайте дверь после одиннадцати».

Последняя записка была без подписи.

Бумага пожелтела почти до коричневого, чернила выцвели — но сам совет звучал так, будто его повторяли здесь годами, передавая из почерка в почерк.

Илья почувствовал неприятное давление в груди.

Что-то было не так.

И это «не так» не складывалось в страх.

Оно было хуже страха.

Оно было — неправильностью.

Как будто пространство вокруг и не думало его пугать. Оно занималось другим, куда более терпеливым делом: оно убеждало его, что всегда было здесь. Что это он, Илья, по недоразумению забыл сюда дорогу. Что нормально — именно тут, а наверху, со снегом и фонарями, — лишь черновик, который однажды отменят.

Из глубины коридора донеслось радио.

Тихо.

Старый мужской голос читал новости — ровно, дикторски, с тем выученным спокойствием, какого больше нет в эфире. Но слова звучали странно. Они доходили будто с задержкой в несколько лет: знакомые по интонации и чужие по смыслу, как письмо, отправленное не тебе.

Илья медленно повернул голову.

В дальнем конце коридора стояла женщина.

Просто стояла.

В домашнем халате. С пакетом молока в руке. Лет шестидесяти. Совершенно обычная — из тех, кого встречаешь у подъезда тысячу раз и не запоминаешь ни разу.

Она смотрела на него с тем же удивлением, с каким он смотрел на неё. Несколько секунд они были зеркальны друг другу — двое людей, каждый из которых оказался не там.

Потом её лицо дрогнуло.

Она нахмурилась. И тихо, почти просительно, сказала:

— Вы… оттуда?

Илья не ответил.

Слово повисло в воздухе, и он понял, что не знает, где это — «оттуда».

Женщина побледнела. Молоко дрогнуло в её руке, белое колыхнулось за тонким пластиком.

— Господи… — прошептала она. — Значит, проход опять открылся…

Свет моргнул.

Радио зашипело и захлебнулось помехами.

А потом где-то в самой глубине этажа, за поворотом, в коричневом свете, кто-то очень медленно начал идти по коридору.

Шаг.

Тишина.

Шаг.

Илья не видел его.

Но понял сразу, всем телом, ниже всякой логики:

идут не к женщине.

Идут к нему.

ГЛАВА 2

Этаж между ударами сердца

Шаги приближались медленно.

Не тяжело.

Не угрожающе.

Наоборот — слишком спокойно. Так ходят не охотники и не хищники. Так ходят люди, которые знают это пространство лучше, чем ты знаешь собственную ладонь, — и которым некуда спешить, потому что выйти отсюда всё равно нельзя.

Коридор будто незаметно удлинился. Свет под потолком начал едва различимо пульсировать, и Илье вдруг показалось, что лампы мигают не от старой проводки, а в такт чему-то живому, спрятанному в толще здания, — медленному, огромному, не торопящемуся проснуться.

Женщина с пакетом молока отступила на шаг.

— Вам нельзя здесь долго, — тихо сказала она, не сводя глаз с поворота. — Пока он не пришёл…

— Кто?

Но она уже смотрела не на Илью.

Куда-то за его спину.

В сторону лифта.

Илья резко обернулся.

Двери кабины были раздвинуты.

Но внутри не было света.

Только тёмный прямоугольный провал — ровный, без бликов, без задней стенки, без потолка. Будто за дверями был не лифт, а вырезанный из мира кусок.

Табло не горело.

Лифт словно перестал существовать — не сломался, а именно отсутствовал, как отсутствует слово, которое ты только что знал.

Воздух изменился. В нём появился слабый запах пыли, мокрого бетона и чего-то старого, почти больничного, — так пахнет в коридорах закрытых санаториев и заброшенных школ, где десятилетиями не открывали окон, и воздух там не дышит, а лежит.

Шаги стали ближе.

Очень размеренные.

Шаг.

Пауза.

Ещё шаг.

Пауза.

Будто идущий двигался, прислушиваясь, — не к Илье, а к самому дому, сверяя свои шаги с его дыханием.

Илья ощутил, как внутри поднимается желание — иррациональное, почти физическое — немедленно уйти. Не убежать. Именно исчезнуть отсюда, выключиться, как выключается свет, словно тело раньше сознания поняло простую вещь: это место не предназначено для людей из верхнего мира. Их здесь не убивают. Их просто оставляют.

Но тело не двигалось.

Коридор держал.

Дом держал — мягко, без усилия, как держат то, что уже считают своим.

Женщина вдруг быстро подошла к нему и сказала почти беззвучно, одними губами:

— Если он спросит, сколько времени прошло, — не отвечайте.

— Кто «он»?

Она не успела.

Из-за поворота вышел человек.

Высокий мужчина в тёмной рубашке. Очень худой — настолько, что ткань висела на нём, как на вешалке, не касаясь тела. Волосы короткие, почти седые, хотя лицо было не старым: возраст словно осыпался с него неравномерно, оставив молодые черты под старым светом. Но страшнее всего были глаза. Не цвет. Выражение.

Он смотрел на Илью так, будто видел его одновременно впервые — и очень, очень давно. Будто узнавание и встреча в нём не совпадали по времени.

Мужчина остановился посреди коридора.

Тишина стала почти физической. Даже радио смолкло. Илья ощутил давление в ушах — то самое, что бывает в самолёте или на глубине, когда меняется не звук, а сама плотность пространства.

Мужчина перевёл взгляд на женщину.

— Новенький?

Она не ответила. Только чуть крепче сжала пакет.

Тогда он снова посмотрел на Илью.

Долго.

Слишком долго — так не смотрят на незнакомца, так смотрят на старую фотографию, силясь вспомнить, кто на ней.

Потом спокойно спросил:

— Сколько сейчас времени наверху?

Слово ударило неожиданно сильно.

Наверху.

Не «у вас». Не «в городе». Не «там».

Наверху.

Так, будто между мирами существовала вертикаль — и этот человек жил у её подножия достаточно долго, чтобы перестать замечать, какое это чудовищное слово.

Илья вспомнил предупреждение женщины — и всё равно ответил. Вопрос был выстроен так, что отказ потребовал бы объяснения, а объяснять было нечего.

— Без пятнадцати одиннадцать.

Женщина закрыла глаза.

Мужчина медленно улыбнулся. В улыбке не было ни тепла, ни угрозы. Только усталость — глубокая, накопленная годами, какую не снимает сон.

— Значит, быстрее, чем в прошлый раз, — сказал он, почти про себя.

— Что — быстрее?

— Расхождение.

Он сделал ещё шаг.

Теперь Илья разглядел деталь, от которой по спине прошёл холод: кожа мужчины выглядела так, словно очень давно не видела солнца. Не бледная. Выцветшая. Как старая фотография, забытая на свету, — изображение есть, но из него ушёл какой-то существенный пигмент, без которого лицо перестаёт принадлежать живому.

— Как тебя зовут?

— Илья.

Мужчина кивнул.

И вдруг сказал, мягко, почти сочувственно:

— Нет. Уже нет.

По позвоночнику прошёл холод — снизу вверх, как сквозняк из открытой где-то двери.

— Что это значит?

Мужчина помолчал, словно взвешивая, сколько правды человек способен вынести в первый день. Поднял взгляд к потолку. Дом тихо гудел вокруг них, ровно и глубоко. Где-то в стенах текла по трубам вода. А из квартиры справа доносился звук телевизора — старый фильм, приглушённые голоса, чей-то смех из прошлого века.

Невыносимо домашний звук.

Именно он делал происходящее по-настоящему страшным.

Потому что кошмар здесь жил не в темноте.

Он жил внутри нормальности — и кормился ею.

— Когда человек попадает сюда впервые, — медленно произнёс мужчина, — дом ещё пытается вернуть его обратно. По привычке. Как организм отторгает чужое. Пока ты слышишь верхний мир — пока он для тебя звучит, — у тебя ещё есть обратная дорога.

— О чём вы вообще говорите?

— О том, что ты уже начал исчезать.

Женщина резко перебила:

— Перестань.

Он не обратил внимания. Говорил ровно, без нажима, как читают давно выученное.

— Сначала — мелочи. Люди забывают разговоры с тобой. Не всё — отдельные слова, потом целые вечера. Потом перестают узнавать на фотографиях. Потом исчезают сами фотографии. Потом документы. Мир просто избавляется от лишнего веса. Ты для него — лишний вес.

— Это бред.

— Конечно, — спокойно кивнул мужчина. — Все так говорят в первый день.

Первый день.

Слово прозвучало слишком уверенно — как первая зарубка на стене, за которой подразумеваются все остальные.

Коридор вдруг едва заметно дрогнул.

Не пол.

Само пространство.

Как изображение, когда слабеет сигнал, — на долю мгновения линии стен поплыли, свет провалился в тусклое, и Илье показалось, что коридор стал длиннее, что дверей прибавилось, что между ним и лифтом теперь больше шагов, чем было секунду назад.

Потом всё вернулось.

Но сердце уже било в горло.

— Мне нужно уйти, — сказал он.

— Да, — неожиданно легко согласился мужчина. — Пока можешь.

— Где я нахожусь?

Мужчина посмотрел на него почти с состраданием.

— Между версиями.

Илья нервно усмехнулся — чтобы услышать собственный голос, чтобы убедиться, что он ещё звучит как прежде.

— Отлично. А что-нибудь более безумное у вас есть?

— Есть, — тихо ответил тот. — Но к этому ты ещё не готов. К этому не готовятся. До этого доживают.

Из ближней квартиры вышел ребёнок — мальчик лет десяти, в полосатой пижаме, с игрушечной машинкой без колёс в руках. Он остановился. Посмотрел на Илью долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни капли удивления, — будто новые лица здесь появлялись регулярно и всегда заканчивались одинаково.

И вдруг спросил:

— А снег ещё идёт?

Вопрос прозвучал так искренне, так буднично, что Илья растерялся.

— Что?

— Наверху. Снег идёт?

Женщина отвернулась к стене.

Мужчина медленно прикрыл глаза.

А мальчик ждал — глядя снизу вверх с такой надеждой, будто от ответа зависело что-то огромное, не помещающееся в детскую голову.

— Идёт… — тихо сказал Илья.

Ребёнок улыбнулся.

По-настоящему. По-детски. Во всё лицо.

И от этой улыбки стало страшнее, чем от всего остального, вместе взятого.

Потому что Илья наконец понял, что не так с этими людьми.

Они не выглядели пленниками. На них не было ни цепей, ни ужаса, ни тюремной обречённости.

Они выглядели забытыми.

Так выглядят вещи на дне ящика, которым однажды перестали пользоваться и которые продолжают честно ждать, что за ними вернутся.

И в этот миг Илья ощутил ещё кое-что.

Тишину.

Не обычную.

Он больше не слышал город.

Ни машин.

Ни ветра.

Ни далёкого, всегдашнего шума трассы, который восемь лет ровно гудел за его окнами и которого он не замечал ровно потому, что тот никогда не прекращался.

Ничего.

Будто внешнего мира здесь не было вовсе — не выключили, а вынесли за скобки, как вычёркивают строку, не относящуюся к делу.

Только этаж.

Коридор.

Свет.

И тяжёлое, оседающее в животе ощущение, что дом стоит глубже реальности, чем имеет право стоять. Что под привычной географией города есть ещё одна, вертикальная, — и этот этаж лежит на ней ниже всего, что Илья считал дном.

Мужчина заметил его взгляд.

— Да, — тихо сказал он. — В первый раз это чувствуют все.

— Что?

Тот ответил почти шёпотом:

— Что внешний мир отсюда звучит как воспоминание. Не как место, куда можно вернуться. А как место, которое уже было.

И в этот момент лифт за спиной Ильи вдруг ожил.

С глухим металлическим ударом где-то внутри шахты — будто очнулось что-то большое.

Табло вспыхнуло красным.

7

Свет в кабине вернулся, ровный и жёлтый.

Двери начали медленно сходиться.

— Стой! — Илья рванулся назад.

Но мужчина неожиданно перехватил его за руку.

Пальцы были ледяными.

Не холодными.

Именно ледяными — как металл, оставленный на морозе, тот, что прихватывает кожу.

— Слушай внимательно, — быстро сказал он. — Когда вернёшься наверх, проверь одну вещь.

— Какую?!

— Спроси соседей с восьмого этажа, кто жил в квартире восемьдесят два.

— Что?..

— И посмотри на их лица. Не на ответ. На лица.

Двери почти сошлись.

Женщина внезапно сказала — спокойно, и от этого спокойствия было всего страшнее:

— Он уже начал тебя узнавать.

Илья обернулся в щель между створками.

— Кто?!

Но свет в коридоре разом погас.

На долю секунды весь этаж утонул в абсолютной, безразмерной темноте — той, в которой исчезает не только зрение, но и уверенность, что у тебя есть тело.

А потом где-то очень далеко, в самой утробе дома, раздался звук.

Не скрип.

Не гул.

Что-то похожее на гигантский, медленный вдох — будто здание набрало полную грудь и приготовилось произнести слово.

И в этот миг мужчина толкнул Илью внутрь кабины.

Двери захлопнулись.

Лифт рванул вверх так резко, что Илью бросило к стене. Свет мигал. Этажи мелькали на табло слишком быстро, по два, по три, сбиваясь со счёта, словно дом сам не знал, на какой высоте теперь находится.

А потом — толчок.

Лифт остановился.

Двери открылись.

Обычный подъезд. Тусклая лампа. Запах сигарет. Чей-то велосипед, прислонённый к стене.

Мир выглядел нормальным.

Слишком нормальным — той избыточной, старательной нормальностью, с какой притворяется человек, которого только что застали врасплох.

Илья вышел на ватных ногах.

Обернулся.

И посмотрел на панель.

Кнопки «0» не было.

Вообще.

Только ряд знакомых, исцарапанных цифр, среди которых не хватало ровно одной — и от её отсутствия по коже снова прошёл холод.

ГЛАВА 3

Квартира 82

Ту ночь Илья почти не спал.

Не от страха. Страх был бы проще — страх честен, у него есть форма, есть направление, есть имя. Разум понимает угрозу и хотя бы знает, чего боится.

Но то, что случилось на нулевом этаже, не имело формы. Сознание всю ночь, как заведённый механизм, перебирало объяснения — усталость, микросон на ходу, паническая атака, перенапряжение, галлюцинация на пустой желудок — и каждое из них рассыпалось об одну-единственную деталь.

Он слишком хорошо помнил запах того коридора.

Память почти никогда не удерживает абстрактный ужас — он выветривается к утру, как чужой сон. Но она цепко хранит физические мелочи: сырой бетон, горелую пыль перегревшихся ламп, белый пакет молока в чужих руках, шершавую масляную краску под ладонью.

И ещё — тишину. Глубокую, неправильную, ту, в которой ясно слышно, что мир действительно заканчивается где-то за стенами этажа.

В половине третьего Илья встал и подошёл к окну.

Снег всё шёл.

Двор был пуст — почти. У второго подъезда стояла чёрная машина с работающим двигателем. Фары погашены, выхлоп поднимался ровным белым столбом, не разрываясь, — значит, она стояла так уже давно. За тёмным стеклом угадывался силуэт.

Илья прищурился.

Силуэт не двигался.

Просто сидел.

И смотрел на дом — не на окна вообще, а так, будто знал, в каком именно из них сейчас стоит человек и смотрит в ответ.

Через несколько секунд машина медленно, без фар, выехала со двора и растворилась в снегу.

Он попытался убедить себя, что это совпадение.

Получилось плохо.

Квартира ночью казалась чужой. После развода из неё ушла жизнь, но остались её отпечатки, как тёплый контур тела на простыне: кружка с трещиной, второй комплект тапок у двери, дырка от снятой полки, недочитанная книга на кухне, заложенная на странице, которую уже никто не перевернёт. Иногда Илье казалось, что квартира помнит людей лучше, чем сами люди помнят друг друга, — что стены ведут учёт, аккуратный и беспристрастный, всему, что человек предпочёл забыть.

Он налил воды.

Руки слегка дрожали, и поверхность в стакане отзывалась мелкой рябью на каждый удар сердца.

В голове по кругу ходила одна фраза:

«Спроси соседей с восьмого, кто жил в квартире восемьдесят два».

Он не собирался этого делать. Разумеется. Это абсурд.

Но именно поэтому мысль не отпускала. Абсурд, который удаётся объяснить, отпускает к утру. Этот — нет.

Утром мир выглядел заметно безопаснее. Дневной свет — лучший адвокат реальности: он умеет придать убедительность даже тому, что ночью казалось приговором. К восьми двор наполнился привычным шумом — машины, дети, чьи-то голоса, фургон доставки, собака у мусорных баков, — и дом снова стал обычным.

Почти.

Илья вышел в подъезд.

Лифт стоял на первом. Старый. С потёртыми кнопками. Он долго смотрел на панель.

Никакого нуля. Даже места под него не было — цифры шли вплотную, плечом к плечу, не оставляя зазора, куда могла бы втиснуться лишняя. Словно ночью его собственное сознание самовольно достроило в памяти кнопку, которой никогда не существовало.

Двери открылись. Он вошёл.

На мгновение пальцы потянулись к панели — туда, между первым и подвалом, где, как ему казалось, должна была быть невидимая отметка. Глупость. Он нажал восьмой.

На восьмом пахло жареным луком и стиральным порошком — запах настолько живой, настолько будничный, что от него на секунду стало легче дышать.

Илья вышел в коридор и тут же ощутил всю нелепость своего положения. Что он скажет? «Простите, а кто жил в восемьдесят второй? Мне посоветовал спросить человек с этажа, которого нет». Превосходно.

Он уже собрался уйти, когда дверь напротив открылась сама.

На площадку выглянула пожилая женщина в толстом шерстяном кардигане. Невысокая, седые волосы собраны в пучок, лицо усталое, но цепкое — из тех лиц, что всю жизнь читают чужое состояние раньше, чем человек успеет открыть рот.