Виктор Коллингвуд Хозяин Амура

– Где тебя черти носили?!

– Да отлить пошел, а тут как налетели, как начали палить!

– Тише… – прервал его Левицкий. – Слышите? Голоса…

Мы замерли. Действительно, совсем рядом из темноты за деревьями доносился приглушенный разговор.

– Ичиген, что говорят? – шепнул я нанайцу.

Тот прислушался.

– Говорят… тихо. Говорят, убили всех… или убежали. Еще говорят… – снова зашептал Ичиген. – «Та». Это значит… «стреляй».

Значит, они рядом. Ждут, когда мы подставимся.

– Без команды не стрелять! – прошипел я. – Подождем, пока сами не покажутся.

Долго ожидать не пришлось. Несколько темных силуэтов осторожно вышли из-за деревьев и двинулись в нашу сторону.

– Огонь! – рявкнул я.

Наш дружный залп разорвал ночную тишину. Один силуэт рухнул.

– Пробежали! Вон, пробежал! – закричал Левицкий. – Другой на четвереньках… вон, вон он!

Новый залп. Темнота. Левицкий выскочил за угол и тут же вернулся.

– Никого. Двоих подстрелили, остальные ушли.

– Ну, теперь они знают, что мы живы, и так просто не полезут, – сказал я, снова перезаряжая револьвер.

Тут кто-то спросил:

– А чего так светло-то стало?

Мы обернулись. Наша фанза, в которой мы еще минут десять назад спокойно спали, занималась огнем. Тот уже подходил к соломенной, покрытой глиной, крыше.

– Негодяи, – процедил Левицкий. – Они успели-таки поджечь ее сзади. Верно, хотели, чтобы мы выскочили на свет, как куропатки на ток, чтобы перестрелять нас из-за кустов.

– Ну шта, начальник, делать будем? – спросил Парамон, вытирая шашку о халат убитого хунхуза и убирая ее в ножны. – Спасать барахло надоть да тикать отсель, а то фанза энта как есть сгорит!

– Нет! – рявкнул я. – Никуда мы не уходим! Всем – тушить!

– Командир, сгорит же все к чертям! – возразил кто-то.

– Хозяин нам поверил, приютил. Не позволю, чтобы из-за нас он остался на пепелище! Тушить, я сказал!

Люди подчинились неохотно, но приказ есть приказ.

– Парамон, Сенька, в фанзу, вытаскивайте все ценное! Остальным – тушить! Владимир Александрович, командуйте!

Пока Левицкий организовывал эту суматошную борьбу с огнем, я подозвал нанайцев.

– Ичиген, Баоса. Залечь в кустах на той стороне двора. Если эти твари снова полезут – встретить огнем.

Нанайцы молча кивнули и растворились в темноте.

Закипела работа. Мы таскали воду, заливая пламя, которое уже пожирало крышу. Сяо Ма, вскочив на забор, кричал что-то в темноту на своем языке, взывая к соседям-китайцам.

– Что он орет? – спросил я Левицкого, который, отдуваясь, таскал вместе со всеми тяжелые ведра.

– На помощь зовет, – усмехнулся тот. – Говорит, добрые люди, помогите, у нас тут пожар… Наивный.

Он был прав. Из соседних фанз не доносилось ни звука. Никто не пришел. Страх перед хунхузами оказался сильнее добрососедства. Мы остались с огнем и бандитами один на один посреди этой темной, молчаливой и равнодушной китайской деревни.

Огонь сдавался неохотно. Погас он лишь под утро, оставив после себя горький запах гари и мокрого пепла, стылым рассветным ветром разносимого по округе. Искалеченная фанза чернела в первых лучах солнца, через прогоревшую крышу было видно свинцовое небо, но стены, опаленные и немые, еще стояли.

Зайдя внутрь, я увидел, что в едком выедающем глаза чаду проступают очертания тела. Это был хозяин фанзы. Он обмяк в дальнем углу, привалившись к стене, а из груди его вырывались тяжкие, рваные хрипы. Ткань халата на животе пропитало темное, густое пятно, точно зловещая карта, расползающееся по синей материи.

Бедный старик поплатится за свое гостеприимство. Я опустился рядом.

– Переведи, Ичиген, – сказал я нанайцу, – скажи ему, что он получит плату за все свои убытки. Я возмещу все.

Нанаец передал мои слова. Старый китаец с трудом приоткрыл глаза, на его губах проступила слабая, вымученная улыбка.

– Говорит, что он исполнил долг гостеприимства, – перевел Ичиген. – Денег не надо. Просит только полечить его… если можно. Лишь бы жить.

Полечить? Я посмотрел на рану. Пуля вошла в пах, очевидно, раздробив бедренную кость.

– Надо вынуть пулю! – предложил Левицкий.

Парамон, осмотрев рану, лишь покачал головой.

– Безнадежен, – глухо сказал он. – Умрет. В живот попало.

Постепенно, с первыми лучами солнца, вокруг погорелой фанзы начали собираться соседи. Они толпились вокруг нас, и в их раскосых глазах было странное спокойствие. Все знали, что хунхузы, атаковав нас, теперь уйдут и оставят их в покое. Один из стариков, видимо, местный староста, рассказал через Ичигена то, что мы и так уже поняли. Бандиты пришли за нами. Они ждали нас на большой дороге, но мы свернули. Где остановились, им указал кто-то из местных.

Ну что ж, по крайней мере, понятно, что это не люди Тулишена, а, скорее всего, просто бандиты, охотящиеся за путешественниками.

– Они не страшны в чистом поле, – проговорил старик. – Днем это робкие гиены. Но страшны ночью, в лесу, в засаде. Хунхузы теперь от вас не отстанут. Будут идти следом, как волки за оленем, дожидаясь удобного момента.

Слушал я его, и картины из прошлого ярко встали в голове. Чечня. Такие же горы, такая же зеленка, такая же тактика мелких, но кровавых ночных нападений, изматывающих засад, после которых чехи так же растворялись в лесу, оставляя после себя трупы и страх. Похоже, мы не сможем оторваться. Отныне каждая ночь, каждый привал, каждый темный овраг будут нести в себе смертельную угрозу.

Тем временем раненый хозяин фанзы тихо, почти беззвучно заплакал. Его жена, вернувшаяся из леса, прильнула к его ногам и тоже плакала, но молча, слезами истинного, глубокого горя, без криков и причитаний.

Я подозвал к себе его сына, того самого двенадцатилетнего мальчишку, что так храбро встретил нас вчера. Он подошел, бледный и трепещущий.

– Ичиген, скажи ему: я даю слово, что его семью не оставят, – сказал я, доставая из-за пазухи несколько золотых самородков. – Это ему, чтобы хватило уйти отсюда куда-нибудь в безопасное место. Там он вырастет и станет хорошим человеком.

– Отец будет жить? – спросил мальчик, глядя на меня с отчаянной надеждой.

– Пусть спрячет. Никто не увидит. – Я вложил золото ему в кулак. – Это поможет вам начать новую жизнь.

– Сколько лошадей уцелело? – спросил я.

Парамон выглянул за угол.

– Два лошака убиты наповал. Еще две лошади ранены. Остальные целы.

– Беседин, проверь, что с вещами во вьюках!

Вскоре он вернулся.

– Вещи целы! – радостно крикнул он, потрясая своим штуцером.

Нужно было уходить, и немедленно. Хунхузы, потерпев неудачу в ночном наскоке, сейчас зализывали раны и ждали подкрепления. Но скоро они снова повиснут у нас на хвосте. Не теряя времени, мы наскоро поели и стали собираться в поход.

Два убитых вьючных лошака – это минус четыре вьюка. Пришлось бросить здесь часть припасов: несколько мешков с рисом, гаолян для лошадей, кое-какую одежду. Впрочем, теперь это было не так страшно: мы вступали в населенные края, где можно было рассчитывать на покупку еды. Оставляемое добро я предложил взять китайцам.

– Придут хунхузы и отнимут, – покачал головой старик.

– Тогда уберите подальше! – сказал я.

Меня занимала не судьба брошенных вещей, а наш дальнейший путь. Я подозвал к себе мальчишку, сына убитого хозяина.

– Спроси его, Ичиген, какая дорога ведет на Цицикар?

Он подошел и напряженно вслушался. Мальчик, чьи глаза за одну ночь повзрослели на десять лет, рассказал. В общем, оказалось, что дорог тут две. Одна – широкая, наезженная, по которой ходят караваны. Но она делает большой крюк и она «на виду». Вторая – короткая, но ухабистая – скорее тропа, чем дорога. По ней проходят только пешком или верхом, и она ведет прямо через холмы.

В голове тут же начал складываться план.

– Хунхузы теперь знают о нас, – сказал я Левицкому, когда мы отошли в сторону. – И у них, без сомнения, есть свои глаза в каждой деревне. Они будут знать, по какой дороге мы пошли.

– Значит, погоня неизбежна, – мрачно кивнул он.

– Да. Но мы можем превратить эту погоню в ловушку! Выгода наша в том, что теперь мы впереди. Они думают, что мы будем спасаться, торопиться. А мы сделаем наоборот.

– Надо устроить им засаду? – Его глаза азартно блеснули.

– Именно! Мы выступим открыто, на виду у всей деревни, по большой и безопасной дороге. Они узнают об этом. И погонятся следом. Но, отъехав верст на пять, мы свернем в лес и вернемся. А у самой развилки…

– …мы будем их ждать, – закончил он, и на его лице появилась хищная улыбка. – Гениально. Они будут гнаться за нами и сами попадут в западню.

Мы быстро распределили роли. Когда все было готово, я приказал дать два залпа из штуцеров в сторону леса, откуда на нас напали, чтобы обезопасить отход. А затем на глазах у всей деревни наш маленький отряд – все верхом, держа ружья наготове, – демонстративно рысью тронулся по широкой, пыльной дороге, ведущей на восток. Враг должен был поверить, что мы бежим.

Мы ехали по большой дороге не таясь, намеренно поднимая пыль и оставляя четкие, хорошо заметные следы. Нас должны были увидеть. Проехав верст пять и убедившись, что за нами нет погони, я дал знак. По моей команде отряд резко свернул с дороги и углубился в густые заросли прибрежного леса. Мальчишка не соврал: здесь, в тени деревьев, начиналась едва заметная тропка.

Дальнейший наш путь оказался крайне тяжел. Мы спешились, ведя лошадей в поводу. Тропа петляла, карабкалась по крутым склонам, спускалась в сырые, заросшие мхом овраги. Здесь не могли бы пройти повозки, и даже верхом ехать было рискованно. Сначала мы шли через заросли кустарника, потом – сквозь гаолян и через два часа изнурительного пути, сделав большой крюк, как и было задумано, выбрались к тому месту, где эта узкая тайная тропа соединялась с разбитой копытами «короткой» дорогой.

Осмотревшись, я увидел, что это идеальное место для засады. Дорога здесь проходила по узкой лощине, с обеих сторон стиснутой густыми, в человеческий рост, полями гаоляна. Высокие, прочные стебли служили лучшей маскировкой. Я разделил свой крохотный отряд. Левицкий с тремя бойцами – на левой стороне, я с остальными – на правой. Лошадей и мулов мы отвели в глубь зарослей и привязали, зажав им морды торбами с сеном, чтобы не заржали в самый неподходящий момент.

Началось ожидание. Мы залегли в густых, пыльных зарослях, превратившись в слух и зрение. Жаркое полуденное солнце пекло нещадно. Над головой монотонно гудели насекомые. Воздух был неподвижен и тяжел, пах горькой полынью и пылью. Час сменялся часом. Тишина становилась почти невыносимой, и я уже начал сомневаться в собственном плане. А что, если они не купились? Что, если пошли другой дорогой или вовсе отказались от погони?

Но я гнал эти мысли. Они должны были прийти. Их жадность, уязвленная гордость и уверенность в том, что мы – легкая, трусливая добыча, должна, обязана была привести их к нам!

И вот, когда солнце уже начало клониться к закату, старый казак Парамон, лежавший рядом, вдруг напрягся. Он приложил ухо к земле.

– Идут, – прошептал он, – как есть идут! Кони иноходью скачут. Много!

Я тоже припал к земле. Сначала это был лишь едва уловимый гул, вибрация, бегущая по пересохшей почве. Но с каждой минутой она становилась все отчетливее, превращаясь в дробный, размеренный перестук.

Стук десятков конских копыт.

Примечания