Полная версия:
Виктор Коллингвуд Хозяин Амура
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Ты там будешь. Ты пойдешь со мной, – твердо пообещал я. – Но сначала ты должен встать на ноги. Мертвый, ты мне не помощник. Клянусь тебе, – я накрыл его горячую, сухую руку своей, – ты получишь Тулишена или его голову. Я принесу ее тебе. Но ты должен выжить. Ты мне еще нужен. Живым. Понял?
Он долго, не отрываясь, смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них правду. Затем медленно кивнул, и его хватка ослабла. Он закрыл глаза, измученный этим коротким разговором.
На выходе из лазарета меня поймал Тит.
– Что с ним? – коротко спросил он.
– Плох. Надо везти в Силинцзы. Придется всю дорогу ташить его на носилках. Выделю людей, и завтра с утра они пойдут.
– Я с ним, – глухо сказал он.
– Мне здесь нужны бойцы, Тит.
– А ему нужен друг, – просто ответил он, и в его голосе было столько тяжелой, мужицкой вины, что я не нашел в себе сил возражать.
Утром конвой из десятка носильщиков под надзором Овсянникова и дюжины бойцов под командованием Тита двинулся в путь, увозя в тыл раненых и моего лучшего воина, чья жизнь теперь висела на волоске. Я смотрел им вслед, пока отряд не скрылась за поворотом ущелья, и чувствовал, как что-то внутри холодеет. Словно я только что отправил в тыл собственную душу.
Поутру я собрал командиров на совещание. На столе, освещенном лучами вышедшего из-за гор солнца, тускло поблескивал развернутый лист шелка – та самая карта, что рисовал в Силинцзы до смерти перепуганный приказчик. Палец мой уперся в последнюю, самую жирную кляксу, обведенную кругом. «Золотой Дракон». Самый последний прииск Тулишэня, его главная цитадель в этих краях.
Все молчали, понимая, что впереди самый тяжелый бой. Беглый допрос местных рабов показал, что находится он за рекой, в узкой горной долине, по которой бежит быстрый мутный ручей. Гарнизон прииска составлял четыре десятка бандитов, плюсом к тому часть хунхузов из Тигрового Зуба сбежали туда. А в горах даже сорок человек – серьезная сила, особенно когда они знают местность. В прошлый раз во время боя в ущелье нам, можно сказать, повезло с той козьей тропой. А если бы ее не было?
В общем, выходило, что первым делом надо разведать местность.
– Нам нужны глаза за рекой, – произнес я, оглядывая собравшихся. Никто не высказал возражений: прошлые победы достались нам дорогой ценой, и идти на штурм последней, самой защищенной крепости вслепую было бы чистым безумием.
– Так, приведите сюда Сяо Ма! – приказал я командиру тайпинов, и он отдал необходимые распоряжения. – И заодно Орокана.
Вскоре маленький китаец предстал перед нашим «штабом». Юнец, еще недавно бывший забитым рабом, теперь держался с достоинством разведчика, доказавшего свою храбрость. Вскоре появился и Орокан. Теперь, после гибели прежнего вождя, именно он вел нанайцев.
– Слушайте внимательно. Нам надо тщательно разведать подходы к последнему прииску Тулишена, – объяснил я боевую задачу. – Вам нужно переправиться через Желтугу. Найти «Золотой Дракон». Носа туда не совать, – я поднял палец, – в бой не вступать ни в коем случае. Мне нужно знать все: сколько их, где укрепления, где посты. Есть ли у них секреты – тайные тропы, слабые места. Осмотрите все, запомните. Будьте осторожны: хунхузы нас ждут. Возможны засады. И повторяю: при обнаружении противника немедленно возвращайтесь!
Разведчики приняли задачу. Через полчаса они и еще десяток лучших нанайских охотников выскользнули из лагеря и растворились в тайге. Теперь нам оставалось только ждать. И это ожидание было самым тяжелым испытанием.
Пока разведка прощупывала вражеское логово, я решил прощупать собственные силы и приказал Мышляеву построить всех, кто способен держать оружие.
Когда бойцы выстроились на плацу перед сожженным бараком, картина получилась удручающей. Погибших в боях было не так уж много, но раненые, больные, а особенно оставленные гарнизонами на уже захваченных нами территориях сильно ослабили отряд. С тяжелым сердцем я обошел строй: наличные силы уменьшились вполовину.
– Докладывай, – бросил я Мышляеву.
Александр Васильевич со значением указал на нестройные ряды наших воинов, в которых зияли красноречивые прорехи.
– Штурм Силинцзы и бой в ущелье дались нелегко, Владислав Антонович. У меня в строю двадцать два человека. Остальные либо в земле, либо в лазарете, либо остались в гарнизоне. Казаков в строю – двенадцать. Конский состав тоже сильно пострадал – у многих на камнях сбиты ноги. Нанайцев и тайпинов тоже убыло вполовину.
Нда… Мало, катастрофически мало! Итого, если учесть нанайцев, которых Орокан увел в разведку, у меня не набиралось и сотни проверенных воинов. И этой горсткой надо штурмовать последний, самый укрепленный прииск, где, скорее всего, засела вся уцелевшая свора Тулишэня.
– Что скажете? – мрачно глядя на сбитые сапоги наших бойцов, спросил я Мышляева.
– Маловато нас, – тихо ответил он. – Просто сомнут числом.
Он был прав. Я стоял перед своим поредевшим войском и с ледяной ясностью понимал: идти дальше с теми силами, что у меня есть, – чистое самоубийство. Нужно было что-то решать.
– И что вы предлагаете? Какие мысли, Александр Васильевич?
– Надо подождать результатов разведки, я полагаю! Кроме того, можно дождаться возвращения отряда Тита, отправившего тяжелораненых в Силинцзы. Это еще десяток бойцов. Также в ближайшие дни несколько легкораненых должны вернуться в строй. Конечно, можно вызвать людей, оставленных гарнизоном в Силинцзы, но… это опасно. А более ничего и не придумаешь!
Пожалуй, он был прав. Единственный ресурс, который у нас имелся в избытке, – это сотни вчерашних рабов. Измученных, сломленных, но злых.
И я решил рискнуть. Вновь подозвав к себе Лян Фу, я спросил лидера тайпинов:
– Ты разговаривал с бывшими тайпинами. Есть ли среди них те, кто готов снова взять в руки оружие?
Он молча кивнул, ожидая дальнейших распоряжений.
– Иди к бывшим тайпинам, поговори с ними. Напомни, что такое настоящее оружие и дисциплина. Скажи им вот что: я никого не неволю. Кто хочет остаться здесь и мыть золото – пусть остается. Но те, кто отправится со мной до конца, на последний штурм, войдут в твой отряд и разделят наравне со всеми всю военную добычу. А она будет большой. Пусть выбирают сами.
Лян Фу ушел. А я вышел на плац. Через полчаса он привел ко мне около двух сотен человек. Это были те самые бывшие тайпины, которых он выделил из толпы еще в первый день.
– Эти люди готовы сражаться! – заявил цзюнь-шуай[2] тайпинов.
Кандидаты в рекруты стояли молча, глядя на меня с ожиданием и надеждой.
Начался отбор. Мы с Мышляевым медленно пошли вдоль неровного строя, оценивающе осматривая каждую фигуру. Раз уж у нас столько желающих, надо отобрать тех, кто покрепче: среди рабов было много слабосильных, истощенных болезнями, побоями и тяжелым трудом. Понятное дело, атлетов среди них не найдешь, но и уж совсем задохликов брать в отряд не хотелось.
– Этот, – ткнул я пальцем в жилистого бритоголового китайца с бычьей шеей. – Этот, – указал на жилистого, сухого, как корень, старика, в чьих глазах не было ничего, кроме ненависти. – Нет, не этот, слишком худ, кашляет. А вот этого возьмем.
Мышляев действовал еще проще. Он подходил, без слов хватал человека за плечо, разворачивал, щупал мышцы на руках и спине.
– Кости крепкие, – бросал он или отрубал: – Хлипкий, не пойдет!
Таким образом мы в течение часа отсеивали больных, откровенно истощенных, слишком старых или совсем уж зеленых юнцов. В итоге перед нами стояли шестьдесят человек. Это, конечно, были еще не солдаты, но уже крепкий, добротный материал, из которого можно попытаться вылепить полноценных бойцов.
Затем началась раздача оружия. Первым трем десяткам повезло: им под строгим взглядом Мышляева выдали захваченные у хунхузов фитильные и кремневые ружья. Оружие было разномастным, часто старым, но это настоящий огнестрел. Четырем счастливчикам даже достались штуцеры! Бойцы тут же принимались их разглядывать, цокая языками, примериваясь к прикладам. Лян Фу, не теряя времени, тут же выделил нескольких толковых тайпинов, поручив им провести экспресс-курс молодого бойца по обращению с таким ценным оружием.
А вот остальным тридцати повезло куда меньше. Когда ружья кончились, бойцам стали вручать то, что осталось, – хунхузское холодное оружие: длинные, похожие на косы, кривые тесаки-дао, китайские алебарды – гуаньдао и неуклюжие пики с украшенными султанами наконечниками. Самым невезучим вручили несколько заточенных с одной стороны кайл.
Глядя на них, Мышляев покачал головой:
– Бесполезное дело, – глухо сказал он, кивнув на тех, кому не достался огнестрел. – В штурме от них толку будет мало. Разве что в первой волне пустить… на убой.
– Никаких «на убой», – отрезал я жестко. – Смертников у нас не будет. – И, подойдя к новобранцам, приказал: – Лян Фу, переведи им: те, у кого ружья, – передняя линия. Ваша задача – огонь. Остальные, – я обвел взглядом тех, кто стоял с тесаками и пиками, – в резерв. Будете прикрывать тыл. Вступать в бой – только по моему прямому приказу. И только тогда, когда враг будет сломлен. Усвоили?
Теперь требовалось провести несколько тренировок: бывшим тайпинам необходимо было обновить свои боевые навыки. За бараками устроили стрельбище, из соломы и глины налепили болванов и стали палить в них с разных дистанций. Поначалу дело шло не очень. Глядя на эту разношерстную, плохо вооруженную армию, я с особой остротой понял, насколько все зависит от того, с какими вестями вернутся из-за реки Орокан и Сяо Ма. От их глаз теперь зависели жизни всех этих людей.
Разведка вернулась на исходе третьего дня, под покровом вечерних сумерек. Их встретил наш лесной дозор из нанайцев. Вид у Орокана и Сяо Ма был страшно измотанный, одежда превратилась в лохмотья. Сяо Ма выглядел виноватым, а на гладком лице молодого нанайца застыло подавленное, мрачное выражение.
– Плохие вести, Тай-пен, – глухо сказал Орокан, и Лян Фу, находившийся здесь же, тут же перевел: – Дороги к «Золотому Дракону» больше нет.
Оказалось, что они добрались до реки, до того самого каньона, о котором говорил приказчик. Но дальше пути не было. Единственный подвесной мост, перекинутый через Желтугу, по которому шло все снабжение прииска, уничтожен. Огромные несущие канаты перерублены, деревянный настил рухнул в стремительно кипящий поток. Вброд Желтугу в этом месте не перейти, река неслась по камням с яростью бешеного зверя.
– Но это еще не все, – продолжил Орокан.
Он развязал небольшой кожаный узелок и выложил на стол несколько предметов. Медальон европейской работы, несколько медных пуговиц.
– Мы нашли это у сломанного моста. А потом нашли и его самого, – рассказал Орокан.
Как выяснилось, на берегу реки чуть ниже бывшей переправы они наткнулись на труп «белого дьявола». Вероятнее всего, это был тот самый рыжий «мистер Фосс». Одет он был в манере, свойственной путешественникам: крепкие вельветовые штаны, добротные кожаные сапоги, остатки твидовой куртки. Орокан не стал вдаваться в подробности, но из его рассказа стало ясно: тело было страшно изуродовано, грудь и живот растерзаны так, словно его драл медведь или тигр. Но на голове, среди спутанных рыжих волос, темнело аккуратное пулевое отверстие. Его добили, как раненого зверя.
В фанзе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Все мои командиры молчали, ошеломленные этой новостью. Мы столкнулись с двумя, казалось бы, неразрешимыми загадками.
Первая – как взять неприступную крепость, от которой нас теперь отрезала пропасть? Вторая, и самая главная, – кто убил европейца?
Глава 3
На следующий день я решил сам проехаться вдоль по берегу реки, изучить возможность переправы. Не то чтобы у меня не было веры докладам разведки – нет, просто на войне можно доверять только собственным глазам. Орокан и Сяо Ма – толковые ребята, но есть вещи, которые мог правильно оценить только я сам. Поэтому на рассвете я, Орокан и еще несколько бойцов выступили к разрушенному мосту.
Тропа петляла по склонам. Лишь к концу дня мы вышли месту назначения, где когда-то был переброшен мост. Доклады не врали – реальность оказалась даже хуже: опоры из крепкой, потемневшей от времени сосны были разрушены. Остатки моста лежали далеко внизу, там, где в глубокой каменной расщелине ревела взбесившаяся Желтуга. Мутные, желтые воды с грохотом бились о валуны, превращаясь в клокочущую пену. А над этим адом оборванными нитями висели пеньковые канаты – все, что осталось от переправы.
В подзорную трубу на том берегу, на почти отвесной скале, я отчетливо видел несколько фигур. Часовые хунхузов сидели у костров в накидках из соломы.
Сложив подзорную трубу, я задумался. Штурмовать эту стену, форсируя под выстрелами, – чистое самоубийство. Можно, конечно, перебраться через реку выше или ниже по течению, подобрав неохраняемый и не очень обрывистый участок. Но все равно это рискованно – придется идти по совершенно незнакомой горной местности без каких-либо ориентиров и троп.
– Что думаешь? – спросил я Орокана, тоже всматривавшегося в противоположный берег, щуря узкие глаза. Он смотрел без подзорной трубы, но, казалось, видел больше моего.
– Ловушка, – глухо произнес молодой охотник. – Они там, как медведь в берлоге. Сами не выйдут!
Хм. А ведь он прав! Для засевших на прииске хунхузов этот каньон не только крепость, но и западня! И раз они нас так испугались, что сдуру сломали единственный соединяющий их с миром мост – пусть там теперь без провианта и сидят!
– Отлично! – после паузы произнес я. – Эта берлога станет их могилой. Рано или поздно жратва у них закончится, и тогда сами полезут из норы – прямо к нам в руки!
Оставив троих нанайцев в скрытом «секрете» на скале с приказом вести круглосуточное наблюдение, мы двинулись дальше, к другой, еще более страшной находке.
Орокан привел нас к ручью, впадавшему в Желтугу. Там, зацепившись за корягу, лежал человек. Рыжий мистер Фосс. Наши разведчики нашли его в ледяной воде, в промокшей дочерна твидовой куртке, и вытащили на берег. Теперь он лежал лицом вниз. Орокан повернул тело набок, показывая, что грудь и живот были растерзаны – словно его долго и яростно кромсали когтями и зубами.
– Что думаешь?
– Росомаха, – коротко бросил Орокан, указывая на рваные раны. – Или волки. Пришли на кровь, уже после.
Опять я согласился с нанайским следопытом. Звери пришли потом, а убил его не зверь. Я смотрел на аккуратное, почти незаметное пулевое отверстие в затылке. Выстрел с близкого расстояния, но выходного отверстия нет. Это не смерть в бою, нет, – да тут и боя-то никакого не было. Его просто пристрелили.
Опустившись на колено, я вглядывался в мертвое лицо европейца. Кем ты был, мистер Фосс? Кто пустил тебе пулю в затылок? Зачем? И главный вопрос – где этот человек сейчас?
Повернув тело, я вдруг заметил пристегнутую к поясу плоскую кожаную сумку. Это было непохоже на обычные торбы путешественников: скорее, она напоминала военный планшет.
– Не смотрели, что там? – спросил я у Орокана.
– Она пустой! Так было!
Действительно, сунув руку в открытый клапан, я заметил, что сумка абсолютно пуста.
Больше ничего интересного на теле обнаружить не удалось.
Вернулся я на прииск уже затемно, злой, как черт, но зато с готовым решением. На общем построении, глядя в усталые и вопрошающие лица моих бойцов, без обиняков объявил:
– Штурма не будет. Устроим этим гадам блокаду! Садимся здесь и ждем, пока они не начнут пухнуть от голода.
Новость была встречена гробовым молчанием. Мои каторжане и тайпины, кажется, приняли эту новость со скрытым облегчением, нанайцы, уже, предупрежденные Ороканом, – как должное. Но зато со стороны казачьей ватаги сразу же поднялся ропот. Из их рядов вышел урядник Епишев – жилистый, бородатый мужик, сменивший оставшегося в городке хорунжего.
– Не пойдет, господин начальник, – сказал он, и хоть голос его был уважителен, в глазах светилось упрямство. – Мы нанимались на бой, а не в карауле сидеть да комаров кормить. У нас дома страда идет, опять же, осень скоро, путина, кета пойдет. Бабы одни не справятся! Опять же, смотр скоро осенний – что начальство скажет, ежели мы в строй не явимся? Пора нам назад собираться. Верно, станичники?
За его спиной согласно и хмуро закивали. Назревал бунт.
Посмотрев на их обветренные, упрямые лица, я понял: они устали. Угрожать им – последнее дело. Ну что ж… за последние дни мое маленькое войско пополнилось добровольцами из бывших рабов, так что отпустить восвояси два десятка казаков я могу себе позволить.
– Ладно, понимаю, – миролюбиво произнес я. – Вас нанимали на бой, а не на сидение в осаде. Вы свое слово сдержали, дрались как львы и заслужили отдых. Все, можете ехать. Я вас не держу.
В казачьих рядах прошел удивленный шепот.
– И награду свою вы получите, – добавил я. – Полностью, как договаривались. По фунту золота на каждого.
Казаки восторженно загудели – такая щедрость, особенно после их недавней выходки в Силинцзы, оказалась полной неожиданностью. Урядник даже растерянно крякнул, не зная, что ответить.
– Одно только «но», ребята, – поднял я палец. – Здешнего приискового золота мало, да и то, что было, разошлось на пособие бывшим рабам. А основная наша казна – в Силинцзы. Придется вам подождать пару дней, пока я туда смотаюсь и привезу ваш расчет. Ну, заодно и Сафара нашего с ранеными проведаю.
Конфликт был исчерпан.
Можно, конечно, вместе с ними было вернуться, но пусть пока в охране посидят, лишним не будет.
Позже, когда казаки уже с оживлением обсуждали, кто что купит, вернувшись домой, я позвал в свою штабную фанзу Лян Фу. Он вошел молча, сел напротив. Настало время для серьезного разговора.
– Цзюнь-шуай, – начал я, впервые обратившись к нему по его официальному тайпинскому чину. – У нас с тобой теперь есть земля, четыре прииска, и армия. – Тут я сделал паузу. – Предлагаю тебе стать здесь управляющим.
Он посмотрел на меня с несказанным изумлением.
– У меня много дел в России. Я не могу отлучаться оттуда надолго. Так что давай договоримся так: я налаживаю добычу золота, – продолжил я, – закупаю хорошее оружие, штуцера, если понадобится, вербую новых бойцов – в общем, ставлю тут дело на правильную ногу, и уезжаю. А ты здесь, на приисках, остаешься за главного. Организуешь работу, поставишь охрану, будешь следить за порядком. Будешь от меня управлять этой долиной.
– И каковы условия? – спросил он так же прямо.
– Смотри, треть всего золота, что вы добудете, твоя. На твою армию, на твою войну, на твое Небесное Царство. Можешь хоть императором себя объявить, мне плевать. Но две трети – мои. Это плата за оружие и за мою защиту. Если кто сунется – мои бойцы придут на помощь.
Я протянул ему руку.
– Идет?
Лян Фу посмотрел на мою руку, потом мне в глаза.
– Только есть одна проблема, – предупредил я его, – это соглашение придется согласовать с моими компаньонами. Завтра мы возьмем с собою Сян Ма и поедем в Силинцзы. Там все окончательно и обсудим.
Утром следующего дня мы втроем выехали в направлении города… Проезжая с прииска Тигровый зуб до Силинцзы, мы вместе с Лян Фу, новоиспеченным управляющим, еще раз осмотрели три ранее захваченных рудника. Все они были меньше «Тигриного зуба», но явно приносили когда-то немалый доход. Однако сейчас все работы здесь были остановлены: рабы разбежались, предварительно разграбив запасы продовольствия. Кроме того, часть работников с «Тигрового Зуба» ушла вместе с Ваном, а часть – перешла в категорию военнослужащих. Похоже, наступило время наладить работу рудников, но для этого нужны были люди – главным образом работники. Впрочем, от надежных солдат я бы тоже не отказался – неизвестно, что еще выкинет этот Тулишен, где он проявится вновь. А в том, что он придет за своим золотом, я не сомневался.
И когда мы вместе с Лян Фу ехали с приисков в Силинцзы, на привале я задал ему этот мучивший меня вопрос.
– Нам нужны люди, цзюнь-шуай. Примерно тысяча работников. Кроме того, мне нужно больше солдат – смелых, преданных, готовых на все. Таких, как твои тайпины. Где мне их взять?
Лян Фу долго молчал, глядя на тлеющие угли костра.
– Тысяча, – сказал он наконец глухо. – Тысячи наших братьев, воинов Небесного Царства, после поражения под Линьцыном томятся в рабстве по всей Маньчжурии. Император Цинов приказал казнить всех, кто попадается им в руки, но многие военачальники нарушили этот приказ ради денег, что можно выручить от продажи пленных. И теперь базары наполнены нашими братьями. Их продают, как скот, на невольничьих рынках. Они потеряли все – веру, надежду, оружие. Но не разучились ненавидеть.
Он поднял на меня свои темные, горевшие холодным огнем глаза.
– Самый большой рынок в Мукдене, столице этой провинции. Там можно купить все что угодно. Если у тебя есть серебро, Тай-пен, ты можешь купить там и рабов, и даже готовую, преданную тебе армию!
Эта мысль, прямо скажем, запала в душу. Разве не правильно будет потратить захваченное нами золото, чтобы выкупить из ада тех, кто уже был солдатом, кто ненавидел этот мир и готов был сжечь его дотла? Поиск Тулишэня и его хозяев-европейцев приобретал теперь новый, практический смысл.
Наконец, после пяти дней пути мы выбрались из диких гор и вышли на дорогу в Силинцзы. Подъезжая к городку, я сразу же заметил перемены. На восстановленных стенах теперь через каждые сто шагов стояли часовые. В утренней дымке виднелись фигуры, методично прохаживающиеся по гребню стены. Ворота, которые мы разнесли в щепки, были не просто заделаны, а отстроены заново, теперь еще крепче, из толстых, просмоленных бревен.
На расчищенной площадке у стены гоняли до седьмого пота новобранцев из решивших примкнуть к нам местных китайцев. Держа длинные толстые палки, на которые были насажены штыки, рекруты с хэканьем кололи соломенные чучела. Кругом слышались глухие удары железа о дерево, резкие гортанные команды – жизнь, подчиненная военному порядку, брала свое.
У самых ворот меня уже ждал Левицкий. Корнет выглядел хорошо отдохнувшим, а одежда его представляла собой пеструю смесь китайских и европейских вещей, – совсем не то, чего ожидаешь от сурового коменданта крепости. Мы обнялись.
– С возвращением, Владислав Антонович! – радостно сказал он, крепко пожимая мне руку.
– Как Сафар? – тут же задал я давно мучивший меня вопрос.
– Неплохо. Доктор говорит, стабилен. Даже лучше, чем можно было ожидать, – ответил он. – Но об этом тебе Тит расскажет, он от него не отходит.
– Что происходит в городе?
– Да все идет своим чередом. У нас тут свои заботы: местные лавочники одолели жалобами – требуют платы за фураж для лошадей, за дрова, за все подряд. Слишком уж осмелели от нашего доброго отношения! Пришлось ввести жесткие правила, а двоих наших выпороть за откровенный грабеж. Люди расслабились, мира захотели.
Я кивнул, прекрасно, однако, понимая, что мир им в ближайшее время не светит.
– Были еще гости, – продолжил Левицкий, когда мы шли по главной улице к ямэню. – Три дня назад пришел торговый караван из Мукдена. Чумизу привезли, рис, чай. Я их пропустил, разумеется, но велел своим людям присмотреть – уж больно у них глаза любопытные были. Похоже, слухи о том, что у долины Мохэ появился новый, дерзкий хозяин, уже пошли гулять по всей провинции.
– Пусть гуляют, – бросил я. – Нам же лучше.
Едва мы вошли во двор ямэня, как из дверей с радостным ревом на меня вылетел Тит. Его медвежьи объятия были так сильны, что у меня хрустнули ребра.
– Командир! Вернулся! – гудел он, хлопая меня по спине своей ручищей-лопатой.
– Отпусти, медведь, задушишь! – прохрипел я, пытаясь вырваться. – Рассказывай лучше, как он там?
Тит тут же посерьезнел.
– Лучше ему, командир. Точно тебе говорю, лучше. Вчера в первый раз сам ложку в руках держал! – В его голосе звучала неподдельная гордость. – А эта китаянка… Мэйлин ее теперь зовем… она от него ни на шаг не отходит. Что-то ему на своем шепчет, отвары какие-то варит из трав, которые ей нанайки приносят. Доктор наш злится, кричит – знахарство, антисанитария! А я вот думаю, – Тит понизил голос до заговорщицкого шепота, – может, оно и лечит-то получше всяких дохтурских порошков? Он при ней почти и не хмурится…
– Ну, пойдем посмотрим, как он там!
После разговора с Титом я прошел в комнаты, где устроили лазарет. Сафар лежал на широком кане, укрытый одеялом. Он был бледен и худ, но взгляд, которым он меня встретил, был ясен и тверд.
Рядом с ним на коленях стояла та самая китаянка с изуродованными ногами, которой он подарил заколку. На ее лице не было страха, лишь тихое, сосредоточенное сострадание. Она терпеливо, буквально с материнской нежностью подносила к его губам ложечку с дымящимся бульоном.
Заметив меня, Мэйлин бесшумно поднялась и вышла, мелко семеня бинтованными ногами.
