Классициум

Юстина Южная
Классициум

Светлые глаза Лилиан остановились на нем.

– Я бы предпочла ехать сейчас, – сказала она и добавила, спохватившись: – Или ты устал? Тогда давай останемся здесь, конечно. Я уверена, что простыни у Сэма такие же ослепительно чистые, как и столы.

– Нет, я не устал, – сказал Клерфэ. – Я люблю водить ночью, и я специально выспался днем.

Лилиан представила на миг, что должен ощущать водитель, несущийся на своем корабле по ночной пустыне. Древние марсианские горы, мертвые города марсиан из стекла и кварца, шахматными фигурками застывшие на черных склонах, две луны в звездном небе, ветер, свистящий в парусах…

«Да он романтик, – подумала Лилиан и с трудом сдержала улыбку. – Притом, видимо, тайный».

– Но если ты захочешь спать, у меня в корабле есть пуховый спальный мешок, – продолжал Клерфэ. – Ты завернешься в него и чудесно выспишься по дороге. Пустыня здесь ровная, как тарелка, и качать на кочках тебя не будет.

– Посмотрим, – кивнула Лилиан.

Они уже закончили со своими сосисками и картошкой. Поднявшись из-за стола под восхищенными взглядами дальнобойщиков, Лилиан направилась к выходу.

Сэм Паркхилл обнаружился во дворике. Раньше он сам подметал дорожку и стоянку перед своей закусочной. Сейчас же он стоял и смотрел, как трудится механическая метла.

– Как, вы уже уезжаете? – огорчился Паркхилл, увидев их.

– Да, – ответил Клерфэ.

– Спасибо за сосиски, правда очень вкусно, – сказала Лилиан.

Сэм покосился на Клерфэ.

– Вы очень торопитесь, как я вижу, – проворчал он. – А я хотел показать твоей даме кое-что необычное.

Лилиан сразу догадалась, что, но не произнесла ни слова. Клерфэ усмехнулся и произнес:

– Пять минут у тебя есть.

Он демонстративно извлек пачку сигарет из кармана кожаной куртки, а также зажигалку, и принялся неторопливо выбивать сигарету из пачки. Сэм направился в обход своего заведения по широкой дорожке. Лилиан последовала за ним.

Как и говорил Клерфэ, корабль Паркхилла стоял в саду. Наверняка вырастить его в пустыне было нелегким делом, хотя, с другой стороны, опыт Дрисколла показал, что нет ничего невозможного для настойчивого человека. Корабль марсиан стоял между яблонями, тонувшими в белой пене собственных цветов. Аромат цветения был так силен, что перебивал даже запах сосисок и лука. И, с точки зрения Лилиан, изумрудный корпус и серебристо-серые спущенные паруса марсианского корабля смотрелись в окружении цветущих яблонь очень гармонично.

– Очень красиво, особенно среди этих цветов, – честно сказала она.

– Да, – сказал Паркхилл и вздохнул. – Я часто хожу сюда, смотрю. Раньше я думал, что когда-нибудь встану за руль и помчу мою Эльму по пустыне. И она будет улыбаться мне. Но не сложилось. И теперь я думаю, что мой корабль был мудрее меня. «Ты уже нашел свой причал, Сэм, – вот что он хотел сказать мне. – Хватит нестись сквозь пустоту».

Он любовно погладил бронзовую завитушку на боку корабля.

– Если вы коснетесь руля, вы услышите его мысли так же, как слышу их я, – сказал Сэм решительно. – Забирайтесь!

Лилиан не стала с ним спорить. Корабль ей действительно понравился. Сэм соединил руки, сделав небольшую ступеньку, какую делают, когда хотят помочь всаднику взобраться в седло. Лилиан оперлась на нее носком своего сафьянового сапожка и перелетела через высокий борт. Сэм не последовал за ней – его корабль был еще меньше, чем Карл, принадлежавший Клерфэ, а Паркхилл был грузным человеком. Вдвоем им было бы тесно на крохотной палубе. «Как же он собирался катать здесь жену?» – подумала Лилиан. Очевидно, в молодости Паркхилл был намного стройнее.

Она подошла к штурвалу, белеющему в свете двух лун, и осторожно коснулась его рукой. За время управления Карлом Лилиан успела ощутить его характер – спокойный и покладистый. Но характер этого корабля оказался совсем иным.

На Лилиан обрушилась боль и ужас.

…Лицо Сэма, гротескно искаженное бессильной яростью, черно-белый шахматный городок марсиан, грохот выстрелов, и город рассыпается водопадом старинного стекла и осколков кварца. Сэм хохочет, словно демон, стреляет снова. Последняя изящная башенка вспыхивает, как бенгальская свеча, и взрывается фонтаном голубых черепков…

…На корме, близ руля, сидит молодая женщина. Кисти ее рук тонки, куда им до огромных лапищ Сэма, глаза яркие и большие, как луны, светлые, спокойные. Ветер колышет ее свободные одежды, и сама она дрожит, меняет свои очертания, как отражение на воде. Складки шелка, как струи голубого дождя, падают вдоль ее хрупкого тела. И снова – Сэм, отвратительный и ужасный, его трясет от страха и злобы, и в руках его черный пистолет. Снова раздается грохот, и прекрасная марсианка тает в пламени, как сосулька, а ледяные осколки уносит ветром…

– Вы чувствуете? – как с другой планеты, донесся до Лилиан голос Паркхилла.

– Да, – сказала она. – Да, чувствую.

Ей невыразимо, до боли, захотелось спасти этот прекрасный корабль, угнать его у этого жестокого и сального чудовища. Но было, наверное, уже поздно. Его бездумная алчность, страх и ненависть уже разрушили что-то в сердце и мышцах древнего корабля, ветер наполнял паруса которого еще тогда, когда первый предок Паркхилла еще не проломил дубиной череп своего противника.

Лилиан крепко стиснула штурвал.

Клерфэ услышал за спиной слишком хорошо знакомый скрип. С таким бритвенно-острый нос корабля рассекает песок безводного моря. Он обернулся через плечо. Дальнобойщик, ковырявшийся в моторе своего огромного грузовика, тоже обернулся – и выронил ключ. Дверь в кабину другого грузовика распахнулась. Из нее появилась всклокоченная женская голова, голое плечо и обвязанная оранжевым платком голова водителя.

Корабль Сэма Паркхилла медленно и величаво выехал из-за угла закусочной. Его вела марсианка – хрупкая, с развевающимися волосами, в отороченном мехом полушубке. Корабль проплыл мимо грузовиков, мимо водителей и проституток, и начал выворачивать на шоссе.

У входа в закусочную появился Сэм Паркхилл. Глаза у него были круглые, рот открыт, но он молчал. И прекрасное наваждение исчезло. Корабль замер. Бессильно опали голубые паруса.

Марсианка отошла от руля, перегнулась через борт.

– Простите меня, – сказала она, и голос ее, нежный и звонкий, расколол тишину. – Я сама не знаю, как это у меня получилось. Я сейчас поставлю его на место.

Клерфэ покосился на Сэма. Лицо Паркхилла блестело от слез. Он потряс головой и промычал что-то невнятное. Лилиан потянулась к штурвалу.

– Постойте, – наконец смог выговорить Сэм.

Теперь на него смотрели все. Дальнобойщики, пьяная проститутка, его любимый гонщик и хрупкая девушка в слишком теплом для конца весны полушубке.

– Не надо, – произнес Паркхилл. – Такая, значит, судьба. Значит, вас он ждал. Я то нашел свой причал, а у вас еще всё впереди. Езжайте.

Лилиан улыбнулась.

– Спасибо, – сказала девушка. – Только это – она. И она говорит, что ее зовут Эльма.

Теперь слезы стекали по лицу Сэма, как дождь по лобовому стеклу машины. Он махнул рукой.

– Тогда мы поедем, – сказал Клерфэ.

Он сел в свой корабль. Два древних корабля, прекрасных, словно призраки, выехали на шоссе под взглядами высыпавших на крылечко людей. Скоро их голубые паруса растаяли в темноте. Дальнобойщик хлопнул по крутому бедру свою случайную подругу. Женщина глубоко вздохнула, словно просыпаясь.

Дверь кабины закрылась.

Лилиан думала, что на шоссе Клерфэ захочет ехать первым – она совсем не знала дороги. Но Клерфэ следовал за ней, только раз громко крикнув, – и она сама увидела съезд с шоссе – вспыхнул отраженным светом знак, на котором синей краской был изображен парусник. Лилиан съехала с дороги и остановилась, поджидая товарища.

– Ее правда зовут Эльма? – спросил Клерфэ.

Лилиан отрицательно покачала головой. Лицо ее было печально.

– Сейчас мы поедем по пустыне, – сказал Клерфэ. – Так будет быстрее. Правь вон на ту гору с раздвоенной верхушкой. Где-то через час мы въедем в канал, который приведет нас в Айронсити. Ты его увидишь – он выглядит как черная трещина в земле.

Лилиан снова качнула головой, на этот раз соглашаясь. Клерфэ выжал газ. В летучем лунном свете два древних корабля – металлические лепестки ископаемого цветка, голубые султаны, огромные и бесшумные кобальтовые бабочки – заскользили по зыбким пескам. Они неслись по безводному дну давно мертвого моря, как пылинки в серебристом сиянии, и паруса чуть слышно гудели под напором ветра. Они шли рядом, и Клерфэ время от времени поглядывал на Лилиан. Обычно на лицах водителей отражалось упоение скоростью и властью над пространством, но Лилиан была спокойна и серьезна, словно жрица неведомого культа. Сложно, почти невозможно было поверить, что она прикоснулась к штурвалу корабля меньше трех часов тому назад, и при этом вопила от страха, как девчонка, и двадцать пять километров казались ей безумной скоростью. Теперь она шла под сто двадцать, и именно она задавала темп. Карл едва поспевал за кораблем Лилиан, чье имя было не Эльма. Больше всего Клерфэ опасался, что Лилиан заснет за рулем. Это было самое страшное, что могло произойти с водителем. На этот случай у Клерфэ были крючья, потомки древних абордажных багров, чтобы зацепиться за борт и перейти на другой корабль, но даже опытный гонщик сильно рисковал бы, выполняя подобный трюк на такой скорости.

Но его страхи не оправдались. Светлые глаза Лилиан сияли в свете лун, распахнутый полушубок развевался на ветру. «А ведь в санатории она всё время мерзла», – подумал Клерфэ. Скоро они въехали в канал, и сразу стало темнее. Лилиан сбросила скорость прежде, чем он успел прокричать ей об этом. «А ведь она прирожденный гонщик», – подумал Клерфэ. Они продолжили свой путь в безмолвии, и лишь шелест парусов нарушал тишину.

– Ты не боишься? – спросила она.

– Чего?

– Того, что я больна.

Ветрянка, убившая марсиан, была не единственной болезнью, с которой земляне не успели справиться до выхода в космос. Все остальные были гораздо менее безобидными. Лекарство от туберкулеза найти так и не удалось, и его лечили по старинке – сладким воздухом сосновых боров и диетой.

 

Но помогало далеко не всем.

Клерфэ перегнулся с кровати, взял со столика бутылку вина и наполнил свой стакан.

– Я боюсь совсем другого: во время гонок при скорости двести километров у меня может лопнуть покрышка переднего колеса, – сказал он. – Колеса, которые делали марсиане для своих кораблей, – это единственное, что сносилось за те века, что они мчались, подвластные всем ветрам. А мы еще не научились делать вещи столь же прочные и надежные. У меня покрышки от Мишлен, это одни из самых лучших, но…

Лилиан вдруг поняла, чем они похожи друг на друга. Они оба были люди без будущего. Будущее Клерфэ простиралось до следующих гонок, а ее – до следующего кровотечения.

За окном было озеро. Лилиан открыла тугую раму, когда пришла в номер, чтобы проветрить его, да так и не стала закрывать. Занимался робкий рассвет. Весна шумела в платанах на площади и в облаках. Клерфэ тоже смотрел на почти голые платаны. Вдруг он произнес:

 
Юнец под звезды в небесах
Уходит в полночь,
И просыпается в слезах,
Зовя на помощь.
 

Стихотворение, которое он читал, удивительным образом совпало с настроением Лилиан. Проснувшись после краткого сна, она чувствовала себя беспомощной и одинокой в этом огромном городе. Пока это стальное чудовище еще спало, но вскоре должно было проснуться и устремить на нее взгляд своих пустых желтых глаз. Клерфэ продолжал:

 
С лицом, бледнее чем луна,
Он смотрит косо:
Дурёха плачет у окна,
Простоволоса,
 
 
В пруду, уставши от утех,
Влюблённых пара,
Водой смывает смертный грех,
Баньши полощет саван.
 

Он читал стихотворение размеренно и неторопливо, что выдавало большой опыт в такого рода делах.

 
Убийца шутку отколол:
Вино – лекарство,
Монашка умерщвляет пол,
Взыскует Царства,
 
 
Мать колыбельную поёт,
Качая зыбку,
Бордель за стенкою орёт,
И лжёт улыбка,
 
 
Смеётся злобно на стене
Рисунок мертвеца,
«Заснуть бы снова надо мне…»
Но дрожь трясет юнца [1].
 

– Чьи это стихи? – спросила Лилиан.

– Мои, – сказал Клерфэ и снова наполнил стакан.

На этот раз он протянул его Лилиан, и она с удовольствием выпила прохладного, чуть горького вина.

– Я тогда был молод и бомбардировал стихами все крупные журналы, – сказал он, усмехаясь. – Этот назывался «Романс о Ночи». Один из журналов в припадке безумия принял «Романс» и даже прислал мне чек. На эти деньги я покинул Землю. Если бы не это, я вскоре превратился бы в дым, как и многие мои друзья. Те, кто не успел уехать.

– Красивый стих, – сказала Лилиан задумчиво. – У меня тоже бывает такое ощущение… ложности всего происходящего. Будто за привычными масками прячутся чудовища, которые только и ждут, пока ты отвернешься, чтобы вырваться.

Она вспомнила лицо Сэма Паркхилла – такого, каким владелец закусочной запомнился ее кораблю – и вздрогнула. Лилиан сделала большой глоток вина и откинулась на подушку.

– В Германии эти чудовища не были столь деликатны, – сказал Клерфэ. – Они не стали ждать, пока люди отвернутся, чтобы начать свои людоедские пляски. Наоборот, они заставили всех танцевать вместе с ними.

И немцам пришлось смотреть и участвовать. Отблески людоедских костров вспыхнули и на Марсе, когда коричневый путч провалился и безумцев изгнали с Земли. Здесь они продолжали сеять коричневую заразу, но и тут она не привилась. Если на Клерфэ и лежала какая-то вина за гибель его друзей на Земле, то он давно искупил ее службой в рядах Марсианского освободительного легиона.

Лилиан коснулась его руки.

– Эти пляски закончились навсегда, – сказала она и вернула опустевший стакан Клерфэ.

– Тренер видел, как ты парковалась, – сказал он.

Лилиан оставила свой корабль на стоянке компании «Арес моторз», которой принадлежал корабль Клерфэ. Компания, помимо того, что выпускала треть всех автомобилей, которые бегали по дорогам Марса, являлась крупнейшим устроителем гонок.

– Он хочет взять тебя в команду, – продолжал Клерфэ. – Было бы неплохо, если бы ты в ближайшие дни пришла на наш полигон и попробовала свои силы. Я не знаю, нужны ли тебе деньги, но гонки – это шанс очень неплохо заработать.

– Деньги мне не нужны, – ответила Лилиан. – Мой отец оставил мне больше, чем я успею истратить. Но я приду на полигон.

Повсюду клочьями свисали гирлянды, оборванные дождем. Мокрые полотнища флагов с шумом ударялись о флагштоки. Гроза, этот редкий в Редтауне гость, неистовствовала. Но не она в этот раз была в центре внимания, хотя и совершенно незаслуженно. Горожане толпились за ограждениями, и не меньше трети остальных жителей Марса наблюдали за стартом кораблей через свои стереовизоры – шла прямая трансляция.

Гонки «Тысяча тысяч» в Редтауне были одними из самых важных гонок сезона. Через город, где некогда ревнивый марсианин расстрелял двух посланцев с Земли, проходил один из крупнейших каналов. Когда-то он играл важную роль в ирригационной системе марсиан, но вслед за морями высохла и часть каналов. А потом пришли земляне и принялись проводить в каналах гонки на прекрасных марсианских парусниках. Участникам предстояло проехать более тысячи километров, и это расстояние в поэтической форме было отражено в названии гонок. Почти все каналы проходили через города, что придавало гонкам большую популярность. Набережные каналов в Натаниел-Йорке, Уайлдертауне, Грейн-вилле, Алюминиум-Сити и Детройте 2 были огорожены прочными и легкими щитами – для предотвращения несчастных случаев. Население же крохотных городишек, вроде Мерилин-Вилледж или Холтвиль-Спрингс, построенных уже землянами на берегах пересохших каналов, во время гонок увеличивалось втрое. Везде были за счет муниципалитетов установлены дополнительные фонари и разноцветные прожекторы. Соревнования по традиции проходили ночью. Корабли покидали Редтаун на закате, а победитель должен был ворваться с первым лучом солнца или чуть раньше. Шоу предстояло грандиозное.

– Осталось еще пять минут, – сказал Торриани.

Лилиан сидела за штурвалом. Она не ощущала особого напряжения. Лилиан знала, что у нее не было шансов на выигрыш, но в то же время она уже знала, что во время гонок всегда происходит много неожиданностей. Особенно во время длительных гонок. Да и ментальное присутствие корабля в ее сознании, которое она ощущала как ровное ароматное дыхание, успокаивало ее.

– Проклятый дождь, – продолжал Торриани озабоченно. – Обычно гроза приходит сюда через неделю. А сейчас вся вода стекает в каналы, управлять будет чертовски трудно. Корабли будут плыть на размякшей глине и лужах. Не торопитесь; пусть противники загубят свои корабли, тогда вы и вырветесь вперед.

– Спасибо за совет. Я справлюсь, – сказала Лилиан.

Она подумала о Клерфэ. Тренер проявил редкую мудрость и такт, и никогда не ставил их участниками одних и тех же гонок. Клерфэ хотел прийти проводить ее на старт, но Лилиан попросила его остаться в номере. В его присутствии она чувствовала себя растерянной маленькой девочкой, а сейчас ей надо было внутренне собраться и приготовиться к бесконечной изматывающей ночи. Клерфэ выполнил ее просьбу, хотя, видимо, обиделся.

– Ты стесняешься меня? – спросил он. – Так ведь все знают, что мы любовники. Или что?

Она не могла ему объяснить. Он не настаивал, пошел купил себе пива и протер пыль на стереовизоре в гостиничном номере.

– Осталось еще две минуты, – сказал Торриани.

Лилиан кивнула. Впереди них уже никого не было. Теперь весь оставшийся день и часть ночи самым важным человеком на свете станет для нее судья с секундомером в руках.

В каждом маленьком городишке, который они будут проезжать, на пит-стопе ради нее будет дежурить врач – местный или специально приглашенный. У нее никогда не бывало кровотечения, когда она сидела за штурвалом, словно корабль передавал ей часть своей жизненной силы и оберегал ее. Однако с собой у Лилиан была кислородная маска и несколько высокоэффективных средств, останавливающих кровь. Что бы ни случилось с ней в пути, она должна была дотянуть до следующей остановки. Лилиан чувствовала, что у нее поднимается температура, но решила не обращать на это внимания. Теперь у нее часто поднималась температура, иногда на градус, а иногда и больше, и Лилиан знала, что это означает. «Зато по вечерам выглядишь не такой измученной», – подумала она и усмехнулась. Лилиан вспомнила о новом трюке, изобретенном ею; благодаря ему повышенная температура превратилась из врага в ежевечернего друга, который придавал ее глазам блеск, а лицу – нежное оживление.

Лилиан вспомнила Зельмана Ваксмана – врача из Алюминиум-Сити, давно боровшегося с болезнью, убивавшей ее. Он нашел Лилиан после того, как она заняла третье место в не очень значительной гонке «Звезда пустыни». Ваксман пригласил Лилиан в свою лабораторию. Многое из того, что он рассказывал, было известно Лилиан. Но того, как далеко уже продвинулись ученые и врачи в поисках лекарства от туберкулеза, она не знала. Руководство санатория в Дрисколл-Форест настороженно относилось к новым веяниям, а возможно, тут сыграла свою роль профессиональная ревность. Всё равно, примерно каждому второму пациенту удавалось справиться со страшными симптомами только с помощью насыщенного воздуха Дрисколл-Фореста. Но, как горько шутили в клинике, кто-то должен быть и тем первым, кому этот воздух не помог спасти жизнь.

Ваксман предложил Лилиан войти в число владельцев лаборатории, и она согласилась. Она отдала весь свой приз за третье место – не такую уж крупную сумму, если честно признаться, – и получила право на ознакомление с ежегодным отчетом лаборатории и на право первой получить лекарство, когда оно будет создано. Ваксман обещал подготовить отчет к декабрю, который был для Лилиан так же далек, как Сириус или вечность. В глубине души она твердо знала две вещи: что Ваксман действительно откроет средство от туберкулеза и что она этого уже не увидит.

Но были и другие, те, кому это лекарство было нужнее, чем сладкий воздух соснового бора.

Если бы Лилиан удалось занять призовое место в «Тысяче тысяч», возможно, это приблизило бы день, когда дамоклов меч, висящий над многими хорошими людьми, будет снят и положен на полку, когда остро отточенный маятник, спускавшийся с каждым взмахом всё ниже и ближе к трепещущей груди, остановится.

Когда кроме надежды люди обретут еще и путь.

– Двадцать секунд, – сказал Торриани. – Слава богу!

Стартер сделал знак, и корабль Лилиан ринулся вперед. Люди кричали ей вслед.

– Стартовала Лилиан Дюнкерк, – громко объявил диктор. – Наша единственная женщина-гонщик. Пожелаем ей удачи!

Клерфэ включил стереовизор. Передавали новости из Алюминиум-Сити. Казалось, в комнату ворвался ураган, сквозь шум слышались фамилии гонщиков, названия селений и городов, знакомые и незнакомые – Натаниел-Йорк, Грейн-вилла, Мерилин-Вилледж, Вторая Попытка, Блэк-Ривер и Люстиг-Корнер, перечень часов и секунд. Диктор взволнованным голосом сообщал о выигранных минутах так, словно он говорил о святом Граале; потом он перешел к поврежденным осям, к лопнувшим покрышкам, говорил о разорванном контакте гонщика с кораблем – когда так швыряет на ухабах, сложно непрерывно удерживать хоть одну руку на костяном колесе. Обо всем он повествовал таким тоном, словно это были несчастья мирового масштаба.

В полутемную комнату неудержимым потоком хлынули гонки, неистовая погоня за временем, за каждой секундой, но люди гнались там не за жизнью, они боролись за то, чтобы быстрее промчаться по мокрым спиралям шоссе, мимо орущей толпы, за то, чтобы быть впереди на несколько сот метров и оказаться первыми в каком-либо пункте, который через секунду надо покинуть. Эта бешеная гонка длилась много часов подряд. Корабли стрелой уносились из уродливого провинциального городишка, словно за ними по пятам гналась атомная бомба, и всё для того, чтобы на несколько минут раньше пятиста других гонщиков примчаться в тот же отвратительный провинциальный городишко.

Клерфэ слушал с наслаждением, как знаток классической музыки слушает симфонию любимого композитора в исполнении знаменитого оркестра. Он не жалел, что сейчас не он мчится сквозь ночь, и струи грязи, вырываясь из-под колес кораблей холодными фонтанами, окатывают с ног до головы других, и скрипят мачты, и бешено мчатся в небе две луны. Он не хотел соревноваться с Лилиан. Но он не понимал, почему гонки так сильно захватили ее. Конечно, они захватили миллионы людей, выстроившихся в этот вечер и в эту ночь вдоль высохших каналов Марса. Однако Клерфэ казалось, что собственная жизнь Лилиан и есть гонки. Она сама неслась вперед, стараясь как можно больше урвать от судьбы, она гналась за призраком, который мчался впереди нее, как заяц-манок мчится перед сворой собак на охоте.

 

– Говорит Детройт Два, – торжественно сообщил диктор – уже другой.

Клерфэ опять услышал перечень часов и минут, фамилии водителей, имена кораблей, средние скорости участников соревнования и наивысшие скорости отдельных гонщиков. А потом тот же голос с небывалой гордостью возвестил:

– Если лидирующие корабли не снизят темпа, они достигнут Редтауна в рекордное время.

Клерфэ отхлебнул пива и устроился поудобнее в мягком кресле. На экране снова замелькали паруса, бронзовые и изумрудные корпуса кораблей, люди с зонтиками, в непромокаемых плащах. Мелькали белые стены, люди, разлетавшиеся в разные стороны, как брызги, зонтики, качавшиеся взад и вперед, подобно шляпкам грибов во время бури; чей-то корабль опасно накренился. Но Клерфэ видел по обводам корпуса, что не это корабль Лилиан.

Он смотрел передачу почти до самого утра. Сон сморил его, когда гонка вышла на финишную прямую – корабли миновали крохотный Олбани и приближались к Редтауну, который покинули девять часов назад, с другой стороны.

Лилиан вышла к Клерфэ. Она обеими руками прижимала к груди уродливый кубок, ослепительно сиявший в лучах взошедшего солнца. Лицо ее было усталым и ошеломленным. Она пришла в Редтаун второй, уступив только Иммерту, единственному марсианину среди водителей кораблей и признанному фавориту. Пресса и так баловала своим вниманием единственную девушку среди профессиональных гонщиков, но теперь Лилиан предстояло вдохнуть фимиам триумфа полной грудью.

– Баленсиаг и Диор передерутся за право шить тебе костюм для следующих гонок, – улыбаясь, сказал Клерфэ.

Лилиан устало улыбнулась в ответ. Клерфэ нашел единственно верные слова.

– Заглянем в ангар, к моему кораблю, – сказала она. – И потом пойдем домой.

Клерфэ кивнул. Они направились в огромный серебристый ангар, где корабли приводили в порядок после гонок – заменяли колеса, оси и, конечно же, мыли в теплой воде со специальным средством, сделанным из отложений мертвых морей. Корабль Лилиан как раз спускали в бассейн, где его ждала стая мальчишек-автомойщиков с мягкими мочалками в руках. Девушка успела похлопать по его заляпанному красной глиной боку, и острый нос плавно разрезал пушистую пену.

Лилиан зевнула. Клерфэ стоял рядом, держа в руках тяжелый кубок. К нему прилагался солидный денежный приз, что, впрочем, не отменяло очередного визита к дяде Гастону. Дядя Лилиан, по ее рассказам, был страшно скуп. И хотя отказать племяннице, совершеннолетней и дееспособной, в ее праве тратить деньги как ей хочется он не мог, страдал от этого неимоверно.

– Пойдем, – сказала она. – Я тоже хочу принять ванну. Мы умчались из этого маленького провинциального городишки и вернулись к тем же гаражам, кафе и лавчонкам. Вернулись туда, откуда умчались, презрев смерть. Целую ночь мы неслись вперед как одержимые. Сейчас меня просто валит с ног ужасающая усталость. Я покрыта коркой грязи и скоро окаменею, словно узрела воочию Медузу Горгону. Но мы сделали это. Мы мчались вперед, охваченные диким порывом, как будто на карту было поставлено всё самое важное на свете. И в конце концов мы снова вернулись в уродливый провинциальный городишко, из которого уехали. Из Редтауна в Редтаун! Разве можно представить себе более выразительный символ бессмысленности?

– Более чем удивительные речи для человека, занявшего второе место на пьедестале этой символической бессмысленности, – заметил Клерфэ.

Лилиан хотела ему ответить, но ее взгляд скользнул куда-то за спину Клерфэ. Выражение ее лица изменилось. Клерфэ обернулся. К ним, неслышимый в грохоте помывочных агрегатов, приблизился Иммерту. Клерфэ непроизвольно напрягся, глядя в желтые, как у кошки, глаза марсианина. Но его смуглое лицо ничего не выражало, словно и сейчас на нем была золотая маска.

– Ничего удивительного, – сказал Иммерту. – Только человек, думающий так, может выиграть эту гонку.

Он подошел к Лилиан, плавно опустился на одно колено, взял ее кисть в свою и коснулся губами ее руки – грязной, потной и замызганной грязью. Затем так же спокойно поднялся и направился прочь. Клерфэ окликнул его.

– Что вы, собственно, хотели этим сказать? – спросил Клерфэ.

Высокий марсианин смерил его взглядом.

– Я изучил вашу культуру жестов, и я выразил именно то, что хотел, – ответил Иммерту.

Лилиан улыбнулась.

– Преклонение? Восхищение? – уточнил Клерфэ.

– Да, – кивнул марсианин. – Она – идеальный кормчий. Есть старая легенда, где говорится о том, что если корабль находил своего кормчего, он мог не только катиться по земле, но и летать в небесах.

Лилиан засмеялась и обняла Иммерту:

– Я рада, что вы не сердитесь.

Марсианин улыбнулся и ничего не ответил.

Каждый круг был лишь немногим больше трех километров. Но трасса проходила по улицам Алюминиум-Сити, как раз по центру города, обегала гавань, шла по холму, на котором стояло казино, и сворачивала обратно. Во многих местах ширины шоссе еле хватало для обгона, дорога почти сплошь состояла из виражей, двойных виражей, поворотов в форме шпильки и поворотов под острым углом. Надо было проехать сто таких кругов – свыше трехсот километров, а это значило, что водитель корабля должен десятки тысяч раз переключать скорости, растопыривая пальцы на твердых лепестках штурвала, тормозить, трогаться с места, снова переключать скорости, тормозить и снова трогаться.

– Настоящая карусель, – смеясь, сказала Лилиан Клерфэ. – Хуже, чем гонка в каналах под дождем. Там, по крайней мере, мы всё время двигались по прямой или по широкой дуге.

Тренер что-то крикнул.

– Уже начинается, – сказал Клерфэ.

Он помог Лилиан застегнуть у горла белый комбинезон. Затем вынул из кармана кусочек дерева и похлопал им сперва по машине, а потом себя по руке.

– Готово? – крикнул тренер.

– Готово.

Лилиан поцеловала Клерфэ. Он выполнил все обряды, положенные по ритуалу. Клерфэ сделал вид, что плюнул на корабль Лилиан, имени которого она ему так и не открыла, и на ее комбинезон от Диора, пробормотал заклятие, созданное будто бы еще марсианами, потом протянул руку с двумя растопыренными пальцами по направлению к шоссе и к навесам, где находились другие машины, – это было ettatore, специальное заклинание против дурного глаза. Клерфэ пошел к выходу. Лилиан смотрела ему вслед. Он торопился занять свое место на трибунах и поэтому почти бежал.

«Вот кто был рожден для этой карусели», – с любовью подумала она.

Стартовали все двадцать машин. В первом круге Лилиан оказалась восьмой; ее место на старте было не очень удачным, и она на секунду замешкалась. Теперь она шла впритык за Микотти; Лилиан знала, что тот будет рваться к победе. Фриджерио, Иммерту и Саккетти шли впереди них; Иммерту лидировал.

Во время четвертого круга на прямой, которая подымалась к казино, Иммерту, выжимая из мотора всё, что было возможно, промчался мимо Саккетти. Лилиан повисла на его задних колесах, он тоже перенапряг двигатель корабля и обогнал Саккетти только перед самым входом в тоннель. Выйдя из него, Лилиан увидела дым, вырывающийся из трюма корабля Иммерту. Марсианин снизил скорость. Лилиан обошла его и начала нагонять Монти. Она знала каждый метр дороги. Гонки проходили по городу, и поэтому тренироваться было почти невозможно – только во время самых гонок перекрывали уличное движение. Тренировка сводилась главным образом к тому, что гонщики объезжали дистанцию и запоминали, где им придется переключать скорости. Лилиан объехала ее не меньше ста раз и теперь, как ей казалось, могла бы править кораблем с закрытыми глазами.

Монти она настигла через три круга на одном из крутых виражей около газгольдера и, как терьер, повисла на его задних колесах. «Еще девяносто два круга и семнадцать противников», – подумала Лилиан, увидев у трибун чей-то корабль рядом с кораблем Иммерту. На корме были видны разводы свежей сажи. Тренер просигнализировал ей, чтобы она до поры до времени не рвалась вперед. Видимо, Фриджерио и Саккетти, которые терпеть не могли друг друга, вступили в борьбу между собой, пожертвовав интересами фирмы; это нарушило весь порядок в команде, и теперь тренер хотел попридержать в резерве Лилиан и Мейера III на тот случай, если лидеры загубят свои машины.

1«Романс о Ночи» (группа «Солнце Неспящих») цитируется в переводе Игоря Минакова и Елены Первушиной.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34 
Рейтинг@Mail.ru