А что, если тебя самого ограбили бы? Как бы ты себя чувствовал? Неужели отнесся бы к этому как обычному явлению?
Естественно, нет. С какой это стати я должен спокойно смотреть на то, как у меня из-под носа уплывают мои личные вещи?
Но ведь это несправедливо! Как ты смеешь грабить людей, если не хочешь, чтобы кто-то ограбил тебя?
А почему я должен этого хотеть, черт возьми? Если я сам грабитель, это вовсе не означает, что я обрадуюсь, когда обворуют и меня. Ведь и управляющий банком не возликует, если в случае потери им работы его вместе с женой и детьми вышвырнут на улицу за то, что он своевременно не внес оплату за жилье. Не возликует, несмотря на то, что в прошлом этот самый управляющий не раз обходился точно так же с другими семьями. Люди каждый день поступают по отношению к кому-то так, как не хотели бы, чтобы поступали с ними. Почему я должен вести себя иначе?
Приведу еще один пример. Вы несете своего кота к ветеринару, чтобы отрезать ему яйца. Сам кот этого желает, а? Да если бы он узнал, что с ним намереваются сделать, сию секунду удрал бы от вас куда-нибудь в Шотландию. Только представьте себе, что кто-нибудь задумывает проделать то же самое с вашими яйцами, просто потому что по той или иной причине наличие их у вас кого-то не устраивает. Что скажете? Все это, по-вашему, справедливо?
Или, предположим, вы изменили своей благоверной. Значит, и ей позволили бы спокойно сходить налево? Если уж во всем быть справедливым.
Я не изменил бы жене.
Вы, быть может, но существуют сотни людей – мужчин и женщин, – которые изменяют и будут изменять. Неужели вы думаете, что все они после каждого похождения на сторону позволяют проделать то же самое своей половине? "Любимая, на этой неделе я поимел свою секретаршу, врачиху, Элис из дома номер сорок, какую-то каргу, которую снял в "Старлайт Румз", и твою сестру. В общей сложности пятерых, значит, ты имеешь полное право трахнуться с молочником, почтальоном, молоденьким разносчиком газет – боюсь, с большинством тебе придется заниматься этим рано утром, – с мусорщиком и с Аланом из семнадцатого дома. Мойщика окон не трогай, а то получится на одного больше, чем у меня, а это несправедливо. Хотя... Если к Элис опять приедет дочь и я сровняю счет, тогда все будет в порядке. Пойду узнаю, приедет ли, а разговор закончим позднее".
Нет, мои дорогие, все люди жуткие лицемеры – не любят, чтобы к ним относились так, как сами они с легкостью относятся к кому угодно.
Саддам Хусейн не травит горчичным газом самого себя, так ведь? Но счастлив угостить этой дрянью других.
Или, скажем, шумные соседи. Шумные соседи, веселящиеся до шести утра, первыми придут к вам ругаться, когда ваши дети поднимут визг, плещась в лягушатнике на заднем дворе. Все люди – мерзавцы. Помните, как говорят в "Хил-Стрит блюзе"? "Иди и поступи с ними подобным образом, пока точно так же не обошлись с тобой они". Вот это верно, черт возьми.
Знаешь, ты сам форменный мерзавец. Согласен?
Согласен. Именно об этом я и говорил.
Я прошу Олли высадить меня в начале улицы и иду остаток пути до дома пешком. Четвертый час ночи, все спят. Горят лишь несколько уличных фонарей, не разбитых хулиганами и не погасших из-за коротких замыканий. Я шагаю быстро, держа в руке портфель и стараясь обходить освещенные места улицы стороной.
Я люблю это время суток, первые часы после полуночи. Все добропорядочные люди на свете лежат сейчас в своих кроватях, засунув руки под пижаму, и видят во сне отнюдь не тех, кто спит у них под боком. Улица выглядит абсолютно пустынной, но ведь это не так. Вокруг меня десятки храпящих придурков, отделенных друг от друга всего лишь несколькими кирпичами и бумагой. Придурков, блаженствующих в своих оштукатуренных коконах, как выразился однажды Джерри. Мне его слова понравились. Люблю, когда мир людей сравнивают с природой – вспомните, например, Дэвида Аттенборо, – с пчелами, термитами, дельфинами-касатками.
Я приближаюсь к дому и в последний раз оглядываюсь по сторонам. Тишина. Единственный доносящийся до меня звук – шум с шоссе, удаленного отсюда на полмили, по которому и в столь ранний час мчатся легковушки и грузовики. Окна моего дома такие же темные, как окна других домов на улице. Хороший знак. Я сворачиваю на аллею, проходящую через сады, и пробираюсь к задним воротам.
Их укрепляют, защищая мой дом от непрошеных гостей, ржавая скоба и новенький блестящий висячий замок. Ворота старые и полупрогнившие, и, взбираясь на них сейчас, я опять невольно отламываю руками несколько щеп. Я чувствую себя беременной телкой, груженной свинцом. Каждый малейший звук расщепляющегося дерева болью отдается в ушах. В ту самую секунду, когда я думаю, что худшее уже позади, верхняя часть забора отламывается, и я лечу вместе с ней в сад. Проклятие! Если бы я протаранил чертовы ворота, сидя в фургоне с мороженым, грохота, наверное, и то было бы меньше.
Я вскакиваю на ноги и осматриваю окна соседских домов. Свет нигде не вспыхивает. Занавески не отодвигаются. Никого не интересует, что приключилось с парнем из четвертого дома.
Вот гады! Я так громко свалился с этого паршивого забора, что мог разбудить кого угодно, а мои соседи даже задницу не пожелали оторвать от кровати, чтобы хотя бы выглянуть из окна! Ведь все поняли, что ко мне кто-то пытается пробраться, но им на это плевать. Прямо как антилопам, которые стоят и смотрят на тигров, раздирающих на куски одну из них. Наверное, думают: пусть поднимается тот, у кого завтра выходной, а я продолжу спать. Гады!
Что ж, вот так устроен наш мир.
Я поднимаю портфель и иду к заднему окну, желая проверить, закрыто ли оно на задвижку. Закрыто. Открываю портфель, достаю двенадцатидюймовую металлическую линейку, которую брал с собой, просовываю ее под нижний брусок рамы и начинаю поднимать задвижку вверх. Все продолжают спать, и когда я открываю окно, и когда забираюсь через него в свою гостиную, и когда неуклюже падаю на пол, застеленный потертым старым ковром.
– Дряни! Черт! Черт, черт, черт! – бормочу я, страстно желая, чтобы запястье перестало дергать. – Черт!
Не знаю, почему я так продолжительно чертыхаюсь, но ругательства как будто немного помогают утихомирить боль. Они действуют на мое тело подобно какому-то натуральному болеутоляющему.
– Дерьмо собачье, ублюдок, подонок, сукин сын!
Конечно, при серьезных повреждениях, например, когда в тебя всадили пулю или если тебе сломали шею, подобные трюки бесполезны, но царапины, вывихи, растяжения и подобные мелочи действительно от ругательств болят меньше.
– О-о-о чер-р-рт! – протягиваю я, внезапно сознавая, что, шлепнувшись на пол, скорее всего раздавил сигареты в кармане. – О-о-о чер-р-р-рт! – бормочу я, в который раз пуская в ход это многофункциональное слово.
Я с трудом поднимаюсь на ноги, закрываю окно и иду в центр комнаты, на ходу швыряя портфель в обшарпанное кресло. Как только я склоняюсь над видаком, совершенно неожиданно вспыхивает свет, и кто-то кричит:
– Ублюдок!
Меня обдает волной страха, и мое сердце подпрыгивает к горлу.
– Черт!!! – произношу я.
– Ах ты, мразь! – орет на меня женский голос. – Проклятая мразь!
– Что? – отвечаю я, принимая прекрасно отработанную с годами оборонную позицию.
– Где, твою мать, тебя носило?
– Что ты делаешь в моем доме? – спрашиваю я гораздо более тихо.
– Жду тебя, недоделок! Где ты шлялся?
– Разве мы договаривались сегодня встретиться?
– Не прикидывайся идиотом, скотина! В восемь вечера у меня уже был готов ужин!
– Послушай, я кое-чем занимался. Кое-чем очень важным.
Мэл таращится на меня, вероятно, готовясь проорать, что не позволит обвести себя вокруг пальца.
– Важным? Неужели настолько важным, что ты оставил меня одну в день рождения?
День рождения? О черт! А я ведь помнил, что зачем-то должен был зайти к ней сегодня вечером, постоянно помнил! То есть вчера вечером.
– Понимаешь, мне следовало выполнить кое-какую работу. За приличные деньги. И именно сегодня вечером.
– Сыграть с кем-то чертову партию в бильярд?
– Да нет же.
– А в портфельчике у тебя что? Носишь в нем кий, так понимать? – спрашивает она, указывая на портфель в кресле.
– Да?
Я произношу свое "да" с вопросительной интонацией, стараясь таким образом сбить Мэл с толку, но внутреннее чутье подсказывает мне, что влип я по уши.
– Один вечер! Ты не мог подарить мне один-единственный вечер!
– Послушай, это ужасно, но я совсем забыл о твоем дне рождения.
Моя любимая отговорка, я с удовольствием пользуюсь ею с детских лет. Где домашнее задание? Я забыл. Почему ты не явился? Забыл. Как ты посмел переспать с моей сестрой? Я забыл.
Признаться честно, на людей эта отговорка не действует (они воспринимают мое "я забыл" как "мне на все наплевать"), но она всегда первой приходит мне на ум.
– Я забыл.
– Он забыл! Не вешай мне лапшу на уши! Единственное, что ты забыл, так это свои чертовы ключи в моей квартире! – кричит Мэл, запуская в меня связку и промазывая. Ох уж эти женщины! С метанием у них всегда плоховато. – Поэтому-то ты и полез в дом через окно! Не захотел прийти ко мне за ними, я правильно угадала?
Должен признать, она абсолютно права, но я не намереваюсь произносить это вслух. По крайней мере до тех пор, пока ее страсти не улягутся.
– Неправильно.
– По-моему, мне стоит проверить, все ли у меня в порядке с головой. Ни одна другая дурочка не стала бы полночи ждать такое ничтожество! А я делаю это вновь и вновь! Я просто ненормальная, раз позволяю тебе так над собой издеваться.
– Перестань, Мэл. Только себя ни в чем не вини. Конечно, я мог бы ответить и что-нибудь более умное, но, понимаете, после нескольких кружек пива голова плохо работает.
Я не видел всего этого до тех пор, пока Мэл не начала хватать одно за другим и швырять в меня, опять промахиваясь, но на сей раз буквально на несколько сантиметров. Цыпленка, рулеты, бобы, морковь, картошку и подливку – все холодное, в мисках, накрытое фольгой. По-видимому, она притащила всю эту снедь аж из своей квартиры. А для чего, Господи Боже ты мой? С какой целью? Собиралась впихнуть все это в меня? Чего только бабы не выдумают!
За моей спиной о стену ударяется очередная чашка, и все вокруг покрывается осколками, кусками мяса и какими-то овощами.
– Что, черт возьми, ты вытворяешь? С ума сошла, что ли?
– Да, да! Я сошла с ума, чокнулась, свихнулась и больше не собираюсь терпеть подобные унижения!
– Проваливай из моего дома, истеричка, пока весь его не разгромила!
– Я тебе покажу истеричку! – орет Мэл, вцепляясь руками в мой столик.
– Только попробуй! – реву я, вскакивая и подлетая к ней прежде, чем она успевает расколошматить стол об пол. – Пусти! Пусти, я тебе говорю!
Я отдираю ее руки от столешницы.
– Подонок! – верещит она, сопротивляясь.
Готов поспорить на что угодно, что те самые соседи, которые совсем недавно ни о чем не желали знать, теперь напялили на носы очки и прилипли к окнам.
– Вон отсюда! – ору я, толкая Мэл к парадной двери. – Вон, чертова психопатка!
– Не переживай, я ухожу! И больше никогда не вернусь! В последний раз я позволила тебе над собой поизмываться!
– Вот и отлично. Потому что следующего раза я уже не пережил бы, – с уверенностью отвечаю я.
– Тварь! – выкрикивает Мэл, когда я захлопываю за ней дверь.
Я стою на месте и жду, что в какое-нибудь из моих окон вот-вот влетит камень, но этого так и не происходит.
Я возвращаюсь в гостиную, убираю основную часть приготовленного Мэл ужина с ковра, растягиваюсь на диване, включаю телек и видак и смотрю запись передачи о футболе, поглощая принесенный с собой в кармане куртки кебаб.
В истории моего знакомства с Мэл нет ничего необычного, ничего интересного. Я терпел ее, пока наши с ней встречи ограничивались сексом. Она мне даже нравилась, когда, лежа в кровати в одной кружевной ночной сорочке, умоляла взять ее. Ни геройского спасения от верной гибели на реке, ни столкновения тележками в супермаркете, ни знакомства на чьей-нибудь свадьбе – ничего подобного у нас с ней не было.
Мы встретились в кабаке. Все очень просто.
Года четыре назад она работала в "Розе и короне", а потом его переделали в шикарный "Вейн". По-моему, я понравился Мэл только потому что был единственным в кабаке парнем, который все время не щипал ее за задницу (классную задницу!), когда она проходила мимо столиков, собирая пустые стаканы, – что, признаюсь честно, для меня нехарактерно. Обычно я занимаюсь подобными вещами охотнее всех остальных, но тогда не знаю, что на меня нашло, наверное, я неважно себя чувствовал.
Потом в течение пары недель я просто болтал с ней, выясняя, какой ее любимый цвет и прочую ерунду, которую, как мне казалось, я хочу знать, и только по прошествии этих двух недель предложил прогуляться.
– Хорошо, – ответила Мэл. – Куда направимся?
Куда направимся?
Вообще-то я не намеревался звать ее на настоящее свидание. Предлагая прогуляться, я имел в виду после закрытия кабака пойти вместе с ней ко мне домой.
Когда куда-нибудь приглашаешь женщину, особенно если она на несколько лет тебя младше (Мэл в ту пору был всего двадцать один год), надо проявить изобретательность. Они сильно отличаются от парней: выпивка в кабаке, бильярд или... или... или поход на футбол – все это их не устраивает. Им хочется выйти в свет, "поразвлечься". Игра в карты не считается для них развлечением. Они ждут, что ты потащишь их в парк с аттракционами, или в зоопарк, или в театр, или в какое-нибудь другое место, где со скуки можно подохнуть, ей-богу. В зоопарке вообще-то не так уж и занудно, но я предпочитаю смотреть животных по телевизору, когда каждое их движение комментирует диктор за кадром.
С Мэл я поступил тогда весьма осторожно – повел ее в китайский ресторан. Наш первый вечер прошел весьма чинно – я старался не выражаться, не обляпал ужином рубашку и не пялился на ее сиськи (классные сиськи!).
Некоторую неловкость я почувствовал лишь в тот момент, когда она полюбопытствовала, каким образом я зарабатываю себе на жизнь. Я не стыжусь своего занятия, но знаю, что многие люди воспринимают подобные вещи довольно странно. Короче говоря, я солгал ей, назвав себя работающим не по найму снабженцем. Название не вполне понятное и весьма скучное – подобно консультанту по менеджменту или государственному гражданскому служащему, – и люди, услышав его, чаще всего переводят разговор в другое русло.
Когда ужин был съеден, а две бутылки вина опустели, я предложил пойти ко мне и выпить еще чего-нибудь (позаниматься сексом), но Мэл на эту удочку не попалась.
– Мне очень понравился вечер, – сказала она. – Не хочу его портить.
Портить?
– Послушай, возможно, ты что-то неправильно понял, но я не из тех девиц, которые прыгают к парню в постель на первом же свидании.
Твою мать! И сколько же подобных ужасных вечеров я должен вынести, чтобы получить возможность залезть к тебе в трусики? – подумал я, но вслух не произнес ничего подобного, приняв решение сегодня ограничиться лишь поцелуем, объятием и поглаживанием ее по заднице (классной заднице!), а еще прижиманием к ее сиськам (классным!).
Я не был уверен в том, что после сегодняшнего облома желаю продолжить встречаться с Мэл, но до одури ее хотел, поэтому на следующем свидании купил ей сахарной ваты и билет на электрический автомобильчик с бампером, потом леденец в Випснейде, потом пакетик жареных орешков перед чертовыми "Мизераблями".
А после всего этого она заявила, что не любит ни театров, ни аттракционов, ни зоопарков, что сходила со мной и туда, и туда, и туда лишь потому, что подумала, я сам от них в восторге. Я только собрался прикоснуться к ней, как она сказала, что согласна пойти ко мне и попробовать того – как я ей описал – обалденно вкусного вина (заняться со мной сексом).
Не знаю почему, быть может, из-за того, что мне пришлось так долго – а именно несколько недель – ждать этого ключевого момента, но она разогрела меня до такой степени, что я чуть умом не тронулся. Не представляю, как подобное выносил мой папаша, а с ним и все его поколение, им ведь приходилось ухаживать за предметом обожания целую вечность, и лишь после этого представлялась возможность этот предмет только понюхать. Удивительно, как они не взрывались в то мгновение, когда их красавицы наконец-то начинали перед ними оголяться, и понятно, почему они так часто в те дни воевали. Наверное, и я после столь жутких издевательств воспылал бы желанием прикончить парочку китайцев.
Короче говоря, мы начали заниматься с Мэл сексом – помногу, по-разному, с оглушительной страстностью. С того момента встречаться мы стали регулярно – то у нее, то у меня дома – и месяца два-три видели мир в розовых красках. Я как последний дурак таскал ей цветы и прочую ерунду, а она с удовольствием отдавалась мне еще и еще. Даже вне постели мы вполне неплохо с ней ладили, на что я никак не рассчитывал.
Однако проходит время, и Мэл заводит песню о том, что она, мол, "ничего обо мне не знает" и о подобном вздоре, – после пары месяцев знакомства девчонки постоянно заговаривают о таких вещах. Меня опять одолевают сомнения. Я уже солгал ей о том, чем занимаюсь, давать задний ход и рассказывать о своем истинном занятии мне страшно не хочется. И вовсе не из принципа (я не такой болван), а потому что если с самого начала ты выбираешь один путь и целенаправленно продвигаешься по нему вперед, то когда вдруг решаешь попятиться назад и что-то изменить, непременно увязаешь в каком-нибудь дерьме, а в итоге плюхаешься в него физиономией. Я знаю об этом из собственного горького опыта. В каждой лжи есть доля правды, и если просто держаться за эту правду, то можно долго оставаться на плаву.
Вот я и говорю Мэл, что работаю в сфере снабжения и что далеко не все товары, с которыми мне приходится иметь дело, легальные, что большинство из них не облагаются налогом на добавленную или приращенную стоимость, а некоторые – это вообще те, что падают с открытых товарных вагонов.
– Я привык держать подробности своих дел в большом секрете и практически ни с кем ими не делюсь, – говорю я ей.
Я уверен, она слышала от парней в кабаке, что я тип сомнительный, но уверен также и в том, что ничего конкретного ей не известно. Поэтому, так как я считаюсь ее дружком, а парни из кабака... Ну, это просто парни из кабака. Мэл хоть и не вполне удовлетворена ответом, но в течение последующей пары месяцев больше не поднимает вопроса о моей работе. Однако я знаю, что по прошествии этого времени она обязательно к нему вернется.
– Что ты имел в виду, когда сказал, что не все товары, с которыми тебе приходится иметь дело, легальные? Надеюсь, это не наркотики?
И все в таком духе.
– Нет, не наркотики. А то, что не все товары легальные, означает: почти все нелегальные. Вернее, абсолютно все, но беспокоиться тут не из-за чего, поверь. Я просто выбиваю кое-какие вещички из неких вполне порядочных ребят. Только ни о чем не волнуйся.
Однако она волнуется.
Поэтому начинает наводить обо мне справки у тех, кто о моем деле не имеет ни малейшего представления, но счастлив высказать свои догадки, или у тех, кому вообще на меня наплевать, но кто рад выслушать Мэл. В итоге у меня не остается другого выбора, как рассказать ей правду.
Естественно, не всю правду (я не такой болван), а очередную ее версию, изрядно смягченную и видоизмененную, такую, какая сможет наконец заткнуть Мэл рот. Я говорю ей, что случайно познакомился и связался с несколькими ребятами, которые воруют разный хлам со складов, фабрик и из магазинов, и что если она не перестанет донимать всех и каждого своими глупыми расспросами, то скоро я за это здорово поплачусь.
Естественно, Мэл огорчилась, но, как ни странно, отнюдь не по тем причинам, по которым я думал. Ее не расстроил тот факт – точнее, не особенно расстроил, – что я занимаюсь воровством, она обиделась, что я так долго держал ее в неведении. Я наврал ей, и это, по мнению Мэл, было самым ужасным во всей неприглядной истории. А я не считаю, что врал, я просто не сказал правды и готов поспорить, что это совершенно разные вещи. Но Мэл не согласна.
В последующие две недели мы только и делали, что скандалили, потом какое-то время вообще друг с другом не разговаривали. Должен признаться, меня это не сильно тревожило (о шоколаде, "Тэйк Зэт" и ее предках я в любой момент мог потрещать и с кем угодно из парней в кабаке). Думаю, нас свело повторно только желание опять позаниматься сексом или даже не свело, а побудило меня однажды субботней ночью после закрытия кабака еще раз к ней прийти.
Я явился с "Мадрасом" – ужином, заказанным в ресторане, – и травкой, прошел в комнату и уселся за стол, дожидаясь момента, когда можно заявить "чаем сыт не будешь, подавайте любовь".
Я сказал, что ворую не постоянно и только потому, что пока не нашел подходящей работы и должен на что-то жить, попросил ее ни о чем не беспокоиться – главным образом так как меня ее беспокойство начинало доставать.
– Я не планирую заниматься этим бизнесом всю свою жизнь, – сказал я. – Дай мне еще один шанс. Я был вынужден принять предложение этих ребят, потому что пока не нашел приличной работы.
Таким вот образом мы и пришли к следующему соглашению: она прекращает вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и так далее приставать ко мне с вопросами о моих делах, а я с удвоенными усилиями начинаю искать подходящую работу, чтобы побыстрее завязать с "грязными аферами".
Наверное, излишне говорить, что ни Мэл, ни я и не собирались выполнять данные обещания.
Так прошло четыре кошмарных года, в течение которых мы расходились и сходились так много раз, что порой я забываю, встречаемся ли мы или уже нет. Поэтому и ее нынешнюю истерику я воспринимаю относительно спокойно. Утром, как всегда, явлюсь к ней и все улажу.
Никаких проблем.
Только вот сегодня ночью, похоже, мне опять придется самоудовлетворяться.