Катя Ёж Актриса. Маски

— Влад, как хорошо, что вы здесь! Они ничего не говорят, ну совсем ничего!

Это была Вета Майер, а молодого человека по имени Влад, в которого она вцепилась, Стас видел несколько дней назад возле академии целующимся с Адой.

***

Гриша Рябинин ходил понурый. Ирина по наивности решила, что дело в ее долге, и без устали опрашивала знакомых, не даст ли ей кто-нибудь взаймы, чтобы собрать взятую у Рябинина сумму. Набралась половина, и она, решив, что лучше столько, чем ничего, сложила потрепанные купюры в конверт и вручила Грише.

— Что это? — спросил он, увидев подношение.

— Часть долга, —пояснила Золотницкая.

— Да я ж не тороплю тебя, — страдальчески отмахнулся Рябинин. — Еще даже месяц не кончился, куда ты спешишь?

— Просто ты такой ходишь смурной — Ирина смутилась, не желая, в общем-то, лезть человеку в душу.

Гриша вытаращился на нее:

— И ты решила, это из-за денег?! Да вовсе нет!

— Что-то случилось? С родителями?

— Все с ними в порядке.

— Поругался с подружкой?

Золотницкая была в курсе попыток Рябинина наладить личную жизнь и знала, что почти все они в итоге заканчивались провалом, о котором без стеснения, но с затаенной тоской рассказывал сам страдалец. Гриша не был занудой, прижимистым или каким-то особенно грубым с девушками: у него просто нечем было пускать им пыль в глаза, а на фоне среднего, близкого к никакому, достатка все прочие достоинства молодого мужчины в самом расцвете сил и лет несколько меркли.

Однако на этот раз Рябинин вновь отрицательно покачал головой и выдал:

— Увольняться буду, Ира.

Она оторопела:

— Как?!

— А вот так. Достал меня наш шеф. Хамло базарное. Орет, оскорбляет, а потом ходит приветливый как ни в чем не бывало.

— Я уже привыкла, — со вздохом сказала Ирина.

— Ира, это ненормально! Если мы с тобой себе такое позволим, быстренько услышим, что не имеем права даже смотреть косо!

Гриша засопел, со злобой глядя на пробирки, потом снова забубнил:

— Мы с тобой работаем тут целыми днями, но если добиваемся успеха, то все плюшки достаются ему как вдохновителю и начальнику. А вот ежели ошибемся — это уже наш косяк, и он первый на него укажет. И никогда не поблагодарит. Вот ты ему книгу на последние, считай, деньги купила — чем он тебе ответил? Улыбочкой? Да и улыбается он, только если настроение хорошее. А когда плохое, то окрысится, как на меня недавно.

Ирина молчала. Гриша был прав: Левашов не отличался манерами и славился тем, что частенько срывал дурное настроение на коллегах. Причем доставалось не только сотрудникам лаборатории, но и больничному персоналу. А все потому, что Станислав был уникальным специалистом: кроме него, исследованием патологий системы кроветворения занимались только на кафедре при медакадемии, а лечиться-то больные шли сюда! На весь город полтора гематолога, — шутил порой Стас. Существовало специальное отделение и в онкоцентре в соседнем городе, но ехать туда за двести километров не каждый хотел и мог. Те, у кого симптоматика оставалась невыраженной, и вовсе о болезни не подозревали, пока совсем не припекало — а тогда уж только больничная койка и бесполезные капельницы. Как на этом фоне уволишь одного из немногих врачей в городе, кто глубоко разбирается в теме и имеет практический опыт? Вот Левашов и зарвался. Но и остаться без Гриши, которого она считала почти другом, Ирине совершенно не хотелось.

— Гриш, не надо, — умоляюще сказала она. — Как же мы без тебя тут?

***

Стас Левашов мялся в нерешительности, не зная, подойти ли к актрисе или остаться пока в тени. Он совершенно не понимал, откуда она знает парня с которым Ада разыгрывает свои спектакли, а самое главное — что вообще происходит? Кто там в реанимации? Решив уточнить в регистратуре, Стас развернулся, и тут сзади затопали: Влад бежал обратно. На этот раз он двигался медленнее и соизволил обогнуть Левашова, а затем взглянул на него

Пожалуй, этот взгляд останется в памяти надолго, — успел подумать Стас, а в следующую секунду руки Влада сгребли его за ворот халата и поволокли. Спина встретила стену и отозвалась болью, а в лицо Левашову уже летел раздраженный шепот:

— Что ты здесь трешься?! Не смей, она из-за тебя едва не умерла, это ты ее под дождь выгнал!

— Кто, что — только и смог выдавить Стас, ничего не понимая.

— Подонок! Уйди, ее мать про тебя не знает и не должна знать!

— Да что случилось?!

— Ада в реанимации. Пневмония двусторонняя, чуть до отека легких не дошло!

Холодок побежал по спине. Не может быть Он же видел Аду после того И через день. Хотя, если вирус, то Ну да, инкубационка

— Кто врач, какой прогноз? — спросил Стас, в одну секунду собравшись. — Ты сам здесь кто?

— Я здесь интерн, — с вызовом ответил Влад. — И друг Ады.

— Давно ли другом стал? Как звать?

— Влад Рубцов. А тебя я знаю, можешь не представляться.

— Я и не собирался, — усмехнулся Стас. — Так кто лечащий врач у Ады?

***

Через пятнадцать минут, собрав всю нужную информацию, Левашов вернулся к реанимации. Вета теперь не сидела под дверями с пугающей надписью, а меряла шагами аппендикс коридора перед ними. Стас застал ее в тот момент, когда она вышла из этого самого аппендикса и стояла, будто пребывая в прострации. Лицо без следов косметики, покрасневший нос и опухшие от слез глаза все же не помешали Стасу узнать в ней ту божественно красивую женщину, которая поразила его воображение на сцене театра.

Он шагнул к ней, она услышала и повернула голову. Вздрогнула так, словно увидела призрак: во всяком случае во взгляде актрисы Левашов отчетливо увидел ужас. Откуда-то взялись огромные черные очки, которые Вета молниеносно нацепила на нос.

— Здравствуйте, — сказал Стас.

Он понятия не имел, как вести себя, как разговаривать и даже как к ней обращаться. Наверняка у нее есть какое-то полное имя, но Ада его не называла, а пользоваться сценическим псевдонимом язык не поворачивался — не те обстоятельства.

Вета попятилась, и Левашов удивился: она что, боится его? Они в больнице, на нем медицинский халат, у нее дочь в критическом состоянии — да она на шею ему должна кидаться в последней отчаянной надежде!

Продолжая недоумевать, Стас машинально шел прямо на актрису, она же сначала медленно отступала, а потом и вовсе повернулась и стремительно, насколько позволяли каблуки на сапогах, метнулась к пожарному выходу. Стас, отказываясь что-либо понимать, побежал следом.

На лестницу он вылетел почти сразу после Веты и увидел ее пролетом ниже. Она прижалась к стене и глядела на него — вернее, к нему было обращено ее бледное лицо, а глаз за черными стеклами было не различить.

— Простите, если напугал вас, — торопливо заговорил Левашов.

Плевать на Аду, он должен сказать ей то, что собирался.

— Вы ведь Вета Майер, актриса? Мне очень надо с вами побеседовать. Мы можем встретиться? Это прозвучит странно, но

Она молчала. Ни звука не произнесла и даже, как ему показалось, задержала дыхание. Потом медленно разлепила пересохшие губы и тихо, почти шепотом, но удивительно внятно, произнесла:

— Простите, я не располагаю временем.

— У меня к вам всего одна просьба — Стас лишь наклонился в ее сторону, но Вета сорвалась с места и с невероятной при такой обуви скоростью слетела по лестнице вниз, так и не удостоив его объяснениями.

***

— Четыре, — произнес Важенин.

Андрей Савинов, погруженный в бумаги, поднял голову и спросил:

— Чего?

— Открытки четыре. У Яны. Ей подарили четыре букета с карточками, на которых изображен отрезок прямой

— Ну? — пожал плечами Савинов. — А у Нины Зотовой только одна карточка. У Репиной вообще ничего не нашли.

— Лишь Панасюк была настолько скупой, что хранила все, — проговорил Валерий. — Если предположить, что карточек и было четыре, значит, перед гибелью она получила четыре букета.

Андрей погрыз кончик ручки, возвел глаза к потолку, но, ничего дельного там не обнаружив, вернулся к копанию в документах. Майор сидел, глядя перед собой. Четыре букета, четыре отрезка на белом картоне. Две точки и прямая У Зотовой треугольник. Три точки Точки, точки, точки Одни точки в этом деле!

Зазвонил телефон на столе у Важенина.

— Это Сергей Уваров, — сказал голос в трубке. — Секретарь передала, вы искали меня, Валерий Викторович.

— Да, Сергей Сергеевич, — ответил Важенин. — Это по поводу вашего заявления о пропаже супруги. Она ведь вернулась? Надо бы закрыть. Вы не могли бы завтра к нам сюда подъехать?

— Завтра, увы, не могу, — пошелестев чем-то, ответил Уваров. — У меня весь день расписан, и большей частью я буду за городом.

— Послезавтра?

— М-м-м Да, получится.

— Тогда будьте добры?

Договорившись о встрече, Валерий вернулся к размышлениям. Олег Панасюк уверял, что домой Яна никакие цветы не приносила, а вот в клубе они появлялись, но их происхождение он с женой не обсуждал.

— В общем-то, были у Яночки поклонники, — сказал он, передавая Важенину открытки и упаковку от цветов. — Но букеты могли и гости клуба преподнести. Она же такая красивая у меня была, ну как не увлечься

Важенин тогда еще подумал, а не был ли супруг убитой в курсе ее любовных похождений, но расспрашивать не стал. Раз они исключили его из круга подозреваемых, то и неважно, знал или нет

Не было и возможности установить, когда появился первый букет с карточкой. То есть загадкой оставалась периодичность, с которой цветы доставлялись жертвам, а значит, неизвестно, как долго следили за женщинами. Почему-то Валерий был уверен, что букетами убийца отмечал некие вехи и дарил их именно в период слежки. Но как выбирал момент нападения? Почему вдруг решал, что пора? Четыре открытки Четыре букета Значит ли что-то эта цифра, или ему всего лишь хотелось поиграть с несчастными?

— Может, по венику в неделю? — подал голос Андрей.

Валерий поднял голову и долго смотрел на капитана.

— Чего?

— Я говорю, если четыре букета, то, может, по одному в неделю в течение месяца?

— Месяц — прикинул Важенин. — Про Зотову говорили, что у нее тайный роман столько и длился Молодец, Андрюха! И почему так долго?

— Должен же он был изучить их жизнь и маршруты, чтобы напасть. Если все-таки он убивал, цветочник.

— Цветочник А что? Так и будем называть. Постой-ка, — Валерий резко выпрямился и, порывшись на столе, схватил телефонную трубку. Набрал номер — повезло, абонент оказался на месте. После короткого разговора майор с разочарованным вздохом швырнул трубку на рычаг.

— Что? — озадаченно спросил Савинов, поняв, что результат того расстроил.

— Не канает версия. Открытие клуба Панасюков состоялось меньше месяца назад.

— Значит — Андрей отложил документы, с которыми работал, увлекшись новой головоломкой. — Либо загадочный даритель не выдерживал интервалы, а просто бессистемно накидал Яне цветов

— Для него важна именно цифра. Четыре, — поднял палец Важенин. — Вдруг дело не частоте, а в количестве.

— Либо, — продолжал Андрей, — он встретил Яну не в клубе, а раньше

— Давай-ка я займусь курьерскими службами, — заявил Важенин. — Их у нас немного, авось быстро найду нужную.

— Или к концу поймешь, что курьеров тайный воздыхатель не привлекал, а нанимал пацанов с улицы за денежку отнести цветы по адресу. А мог и сам подбрасывать! Например, Репиной — какие доставки у них в поселке?

Вот уж чего Важенин не хотел, так это того, чтобы пессимистичный прогноз Савинова сбылся. Но именно так и произошло.

В городе на тот момент процветали всего две фирмы, чьи курьеры доставляли разного рода заказы во все районы, включая пригород. Так вот, ни в той, ни в другой конторе о заказах на доставку цветов и прочего по адресам, перечисленным Важениным, не слыхивали. Майор потратил несколько часов на разговоры и решил, что еще наведается в офисы служб, однако интуитивно чувствовал, что Савинов оказался прав: любитель порадовать дам цветами был осторожен и лишних людей в свои дела не вмешивал.

***

Глафира Вилонова, пожилая актриса Диорамы, с наслаждением втягивала длинным породистым носом аромат, источаемый роскошным букетом — уже третьим по счету от таинственного поклонника Веты Майер.

Вилонова искренне восхищалась Ветой, помня ту совсем еще молоденькой, только поступившей в труппу другого театра, где сама Глафира уже была звездой. Она взяла талантливую девушку под крыло, обеспечила ей протекцию, и Вета не осталась в долгу: когда в мире искусства стало голодно и печально, она, перейдя в Диораму, увела за собой и Глафиру. Теперь старушка выходила на сцену крайне редко и реплик почти не подавала, но на пенсию ее не просили — и все благодаря Вете.

Первый букет отчего-то так потряс примадонну, что она лишилась чувств, и следующий приняла, с явной опаской заглядывая в сопроводительную карточку. В нынешней корзине карточки не оказалось вовсе, зато цветы были великолепны — бархатные розы глубокого темно-красного цвета, смешанные со стеблями гипсофилы, чьи крошечные белые соцветия делали композиции нежнее и воздушнее. Ну нет открытки и нет — ежели Вета пожелает, она легко узнает, кто даритель: на этот счет Глафира не сомневалась, ибо была причина так считать.

В нескольких метрах от гримерки Веты, перед самым поворотом к ней, актриса замешкалась, чуть не упав из-за выбоины в полу. Обложив руганью Нестора Ильича Лыкова, который-де совсем не заботится о комфорте артистов, старушка потопталась на месте, дабы убедиться, что ничего себе не вывихнула, и только потом завернула за угол. В полумраке мелькнула впереди тень: кто-то выскользнул из дверей гримерки и теперь бесшумно крался по коридору. Однако полуслепые глаза видели плохо, а потому поднимать переполох Глафира постеснялась: что, если ей попросту померещилось? А начнет скандалить — Лыков решит, что она в маразме, да и выгонит к черту. И никакая Вета не поможет. Нет, лучше помалкивать

Открыв дверь, Вилонова вошла в гримерку.