Karter Khan GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 ( конкурс идут правки )

ГЛАВА 7. СЬЮЗАН И БАК

Два месяца назад: Секретный комплекс «Лавина». 2012 год

Где-то глубоко под землёй.

Одноместная комната, залитая неоновым светом. Ничего лишнего: кровать, стол, моноблок — чёрный экран, пульсирующие данные. Шкаф для самого необходимого.

Сьюзан потеряла счёт дням. В комнате без окон время текло вязко, как смола.

— А-а-а, скука смертная! — крикнула она в потолок.

Села, почесала кудри, глянула в зеркало. Азиатские глаза, смуглая кожа. Лет двадцать семь, может двадцать восемь?

— Доброе утро, красотка.

Экран загорелся.

*«Сьюзан Окомото. Готовность 15 минут. Технический отдел базы «Лавина». Проверка совместимости. Архангел Эхо-1. Время 18:00». *

Сьюзан вскочила. Штаны, топик, куртка. Красная бандана на голову — последний штрих.

Стук в дверь.

— Сьюзан, ты готова? — голос из-за двери. — Это я, Бак.

— Ещё минуту!

Дверь отъехала в сторону.

Бак стоял, упёршись в стену. Метр девяносто пять, ширина плеч как отдельная статья. Тело, как у древней статуи.

Сьюзан упёрла руки в бока.

— Ну что, Микеланджело, идём?

Бак фыркнул.

— Прекрати меня так называть.

Он шагнул в коридор. Но на лице — вопреки всему — появилась улыбка.

Сьюзан шла рядом, руки за спиной, вышагивая как пионер.

— Фыр-фыр. — Она принюхалась. — Ба-ак. Ты вообще снимаешь свой спандекс? От тебя разит, как в бане от сумоиста.

Бак рассмеялся.

— Я после тренировки. Был выбор: душ или забрать тебя. Я же знаю, как ты спишь — тебя автоматная очередь не разбудит.

Сьюзан толкнула его плечом.

— Тут я согласна. Какие задачи? Что такое Эхо-1?

Бак нахмурился, протянул планшет.

— Сьюзан… проблема. Мы в первой волне.

— Артефакт?

— Да. Архангел — симбиот. Сканирует ДНК. Каждый уникален.

— А твой?

Бак усмехнулся. Коротко.

— Он увидел во мне что-то. Чего я сам не знал.

— Кроме того, что ты дылда? — Сьюзан толкнула его локтем.

— Моя совместимость невелика. — Он посмотрел на неё. — Будь аккуратна. Открой данные.

— Не переживай.

Она остановилась. Посмотрела на его лицо. В глазах — грусть и тревога.

Провела пальцем по планшету. Дата. Группа крови. Синхронизация 2%.

Следующий слайд.

Бледное лицо. Скрюченное тело. Пустые глаза. Изо рта — слюна, из ушей и носа — кровь.

Сьюзан отшатнулась. Планшет выпал.

— Бак, что за херня?! Нас ведут на убой?

— Выбора нет. «Порог» выбрал. — Он поднял планшет. — Ты видела прогнозы. Аномалии по всей Земле. Если не справимся… неизвестно, чем кончится.

— Мы должны попробовать, — выдохнул Бак.

Сьюзан молчала. Смотрела на пустые глаза с фотографии и она поняла: это могла быть она. Через час. Через два. Сидеть в кресле, и чтобы изо рта текла слюна, а в глазах не осталось ничего.

— Кто это? — спросила она тихо.

— Из второй группы. Самый совместимый. Слишком совместимый.

— А Маркус Талл? — Сьюзан вспомнила имя из отчётов. — Он же создал «Порог». Где он?

— Пропал. После того как нашёл Эхо-1. Бак нажал кнопку.

Двери открылись.

Перед ними раскрылся ангар базы «Лавина».

— Добро пожаловать на Лавину.

Сьюзан перевела взгляд на табличку у входа. Название было выбито в камне, но буквы мерцали слабым белым светом.

— Лавина? — переспросила она. — Странное название для базы.

Семён Игоревич усмехнулся — коротко, без веселья.

— Заслон строил это место как щит. Как заслон от хаоса. Но щит — это пассивно. Он ждёт, пока ударят. А здесь…

Он обвёл рукой ангар, ряды доспехов, фигуры людей в форме.

— …здесь мы копимся. Ждём. Набираем силу.

— Чего ждёте?

— Момента, когда эхо станет лавиной. И обрушится.

Построение. Тринадцать человек стоят, руки за спиной, ноги на ширине плеч.

— Следующий, — раздался голос в гарнитурах.

Девушка делает шаг вперёд. Мимо пробегают медики в вакуумных костюмах, оттаскивают скрюченное тело.

— Сьюзан Окомото. Давай нормально, не как в прошлый раз.

Сьюзан откинула голову. Она цыкнула сквозь зубы. Прижала палец к наушнику — щёлк. Отключила внешний канал.

— Ладно, — пробормотала она. — Давай посмотрим, что ты такое.

Шаг.

Кожа отреагировала сразу — мурашки побежали по телу, как перед ударом. Дыхание стало рваным, тяжелым.

Перед ней стояла чёрная аномалия. Человеческий силуэт.

Архангел не появился. Вместо него пришло давление. Будто что-то пыталось проникнуть в голову. Бесформенный силуэт обретал очертания — как человек, выходящий из тумана. Оно сканировало её. Вглядывалось.

Она протянула руку. Архангел протянул свою.

В тот момент, когда их пальцы почти коснулись, в голове вспыхнуло — холодное, чужое, нечеловеческое. Оно сканировало её. Считывало. Искало слабость.

И в этот момент она поняла.

Если она сделает ещё шаг, резонанс уйдёт в неконтролируемую фазу. Плазма изменится. Система зафиксирует падение синхронизации. Деградацию.

Её спишут. Не сегодня, не завтра — но необратимо.

Перед ней всплыло лицо из вчерашних отчётов. Бледное. С отчужденными глазами. Живое, но мёртвое. Пустая оболочка. Эхо того, кем он был.

Глаза — без страха, без боли. Там вообще ничего не было. Только взгляд был погасшим. Человек перестал существовать, потому что «Порог» решил: допустимая потеря.

«Я следующая», — подумала Сьюзан. Ровнодушно. Почти спокойно.

Если отступит — останется жить. Будет носить форму, выполнять миссии, каждый день видеть лица тех, кто не прошёл. И знать: я смогла.

Смогла что?

Она посмотрела на фотографию. Пустые глаза. Человек, которого списали. Допустимая потеря.

«Если шагну, — мелькнуло в голове, — назовут деградацией. Спишут. Изолируют. Но тот парень… он хотя бы знал, что кто-то его видел. Что он не просто шум».

Странное чувство кольнуло под ложечкой. Право на ошибку. Право выбрать быть неэффективной.

— Плевать.

И шагнула.

Контакт был провалом.

Резонанс хлестнул по нервам. Магнитное поле покрыло тело. Кровь в висках зазвенела. Она закричала — сквозь зубы, не давая телу паниковать.

Держись. Держись. Держись.

Архангел не удерживался. Не цеплялся. Скользил.

Она не пыталась удержать форму. Подставилась под удар.

Смещение прошло через неё — как через громоотвод.

На секунду — пустота.

А потом тьма.

Сьюзан потеряла сознание.

Когда сознание вернулось, Бак держал её за руку.

— Ты… — не договорил.

Сьюзан слабо засмеялась:

— Кажется, я стала плохим материалом.

Лика вбежала, бледная, глянула на показатели и замерла.

— Синхронизация упала. «Порог» заметит.

Сьюзан открыла глаза:

— Значит, в следующий раз подумают, прежде чем посылать меня в первой волне.

Бак молчал. Потом произнес:

— Ты больше не в первой волне.

Сьюзан кивнула, закрыла глаза:

— Отлично. Ещё немного поживу как человек.

— Бак, срочно в лазарет! — крикнула Лика.

В отчёте «Порога» позже появится сухая строка.

*Оператор: Сьюзан Окомото. Рекомендовано ограничить прямые контакты с системой Архангел («Эхо-1») до нового распоряжения. *

Сьюзан очнулась в белой комнате.

Не в той, где провела неделю, — в другой. Меньше. Тише. Пространство здесь было ровным, стерильным, без запаха. Она лежала на койке, глядя в потолок, и чувствовала, как под кожей пульсирует что-то чужое.

Она подняла руку. Пальцы слушались. Медленно, с задержкой, но слушались.

На запястье — браслет. Чёрный, матовый, без экрана. Просто кольцо из неизвестного материала.

— Ограничение контактов, — сказала она вслух.

Голос прозвучал хрипло, но ровно.

Она села. Комната качнулась, но удержалась. В углу, на стуле, сидел Бак.

— Давно ты здесь? — спросила Сьюзан.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Часа два. Может, три.

— И молчал?

— А что говорить?

Она усмехнулась. Коротко. Без веселья.

Бак поднялся, подошёл ближе. Остановился у койки, глядя на неё сверху вниз.

— Ты знаешь, что сделала?

— Да. — Она встретила его взгляд. — Сломала себе совместимость.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты показала им, что человек может выбрать быть неэффективным. Это хуже любой поломки.

Сьюзан помолчала.

— А ты? Ты тоже сломал?

Бак медленно закатал рукав. Под кожей, на предплечье, пульсировали синие вены. Они стали ярче, заметнее.

— Деградация параметров, — сказал он. — Необратимая.

— Два идиота…

— Два идиота, — согласился Бак.

Они помолчали. Сьюзан стукнулась затылком о стену и спросила:

— А тот… Морриган?

Бак замер.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Слышала. Перед тестом. Кто-то шепнул, что он был седьмым.

Бак долго молчал. Затем ответил:

— Он в коме. Искусственной. Слишком много увидел.

— Что?

— Всё. Все варианты. Как мы умираем. Снова и снова.

Сьюзан закрыла глаза.

— Значит, мы не первые.

— Нет, — сказал Бак. — И не последние.

Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Отдыхай. Завтра начнут проверять.

— Бак.

Он обернулся.

— Спасибо, что был здесь.

Он кивнул. — Сьюзи, у тебя час. На отчет к главному. Удачи.

Вышел.

Сьюзан осталась одна. Смотрела в потолок, она чувствовала, как под кожей пульсирует что-то чужое. Не враждебное. Просто… другое.

Посмотрим, — подумала она. — Осталось только дождаться последствий.

ГЛАВА 8. СЬЮЗАН И СЕМЁН ИГОРЕВИЧ

Кабинет наблюдения. Стекло. Ночь.

Сьюзан не стучала.

Она вошла так, будто всегда имела на это право.

Семён Игоревич поднял взгляд от терминала не сразу. Он был из тех людей, кто не спешит — не потому, что уверен, а потому что привык: время работает на него.

— Вы должны были быть на медосмотре, — сказал он наконец.

— Уже была. — Сьюзан ухмыльнулась. — Всё сделали. Всё понравилось.

Она села напротив, закинув ногу на ногу. Спокойно. Почти расслабленно.

Это было ошибкой. Он это понял.

— Вы понимаете, что нарушили протокол? — сказал он.

— Да.

— И что последствия…

—… уже наступили. — Она перебила его без усилия. — Статус «условно совместима». Ограничение прямых контактов. Повышенный мониторинг.

Она наклонила голову.

— Неплохо для первого раза, да?

Семён Игоревич смотрел на неё внимательно.

— Зачем? — спросил он. Без нажима. Без угрозы. Это был настоящий вопрос.

Сьюзан бросила взгляд. Впервые — не как на начальника, не как на врага. Как на человека, который тоже, наверное, когда-то стоял перед таким выбором. И, судя по глазам, выбрал «правильно».

— Знаешь, — сказала она тихо. В голосе впервые не было ни бравады, ни игры. Только усталая честность. — Я смотрела на его лицо. Пустое. И вдруг поняла: если я сейчас отступлю, если сделаю «как надо» — я стану такой же. Не завтра. Не через год. Но однажды проснусь и пойму: внутри та же пустота. Только без шрамов.

Она наклонилась вперёд.

— Я шагнула не потому, что хотела его спасти. Я шагнула, чтобы не потерять себя. Глупо, да? Для системы — брак. Для человека… — она пожала плечами, но в этом жесте уже не было прежней наигранности. —…для человека это единственное, что у него есть.

Семён Игоревич молчал. Долго.

— Там был человек. Или что-то пыталось им стать.

— Нет, — сказал он сразу. — Там был остаточный след. Потенциальный шум.

— Для вас, — согласилась она. — Для меня — человек, который ещё дышал.

Он сделал пометку. Механически.

— Вы понимаете, что Архангел — не спасательная система?

— А вы понимаете, — мягко спросила Сьюзан, — что я тоже не инструмент?

Он поднял на неё взгляд. И в этот момент между ними что-то сдвинулось.

— Вы знали условия, — сказал он жестче. — Вы знали, что совместимость — конечный ресурс.

— Конечно. — Она кивнула. — Поэтому я и решила потратить его сама.

Молчание было коротким. Но в ней было что-то, чему система не нашла объяснения.

— Вы не имели права, — сказал он.

— Вот здесь вы ошибаетесь. — Сьюзан наклонилась вперёд. — Я имела единственное право, которое у меня ещё осталось.

— Право сломаться не по вашей команде.

Семён Игоревич выпрямился.

— Вы думаете, это победа? — спросил он. — Что вы кого-то переиграли?

— Нет, — сказала она. — Я думаю, что вы впервые не смогли сделать вид, что всё под контролем.

Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал:

— Вы больше не в приоритете.

Сьюзан улыбнулась. Она встала.

— И кстати… — Она уже шла к двери. — Если вы меня спишете окончательно — я наконец перестану быть вашей проблемой.

Она обернулась.

— А вот если я останусь… я стану тем ещё подарком.

Дверь закрылась.

Семён Игоревич не сдвинулся с места.

Он впервые за долгое время не знал, что записать в отчёт.

«Пора набирать новый материал», — подумал Семён.

На столе лежало два досье: Соболев. Каннингем. — Перевести в активную фазу.

***

ГЛАВА 9. ПРОСТО ЧЕЛОВЕК

Я лежал в темноте и не мог дышать.

Не потому, что воздуха не хватало — в душной бабушкиной квартире его было предостаточно. Дышать мешала густая, вязкая неподвижность воздуха. Казалось, сами стены замерли, превратившись в слух, и анализируют каждый шорох где-то за пределами слуха.

Сел на скрипучую пружину дивана, протёр ладонью лицо. Кожа была холодной и влажной. Прямо здесь, сейчас, я был всего лишь человеком в чужой, запылённой квартире. Но стоило закрыть глаза — и мир менялся. Я проваливался не в сон, а в чужое ощущение.

Земля уходила из-под ног не здесь, а там. В теле, которое не было моим, сжимались мышцы, готовые к прыжку. В ноздри врезалась гарь и сладковатый, тошнотворный запах пороха. Я чувствовал, как чужая рука сжимает рукоять оружия — вес, баланс, шершавость тактильной накладки.

Держи строй.

Слова приходили не звуком, а внезапной жёсткостью в спине, прямым, несгибаемым хребтом.

Я резко открыл глаза, задыхаясь.

— Нет, — выдохнул я в темноту. — Это не я.

Я встал и подошёл к окну, прижал лоб к прохладному стеклу. За ним спал чужой двор, мир, который всё ещё был цельным.

— Я не он, — прошептал я своему отражению. — Я не могу быть таким, как он. Не хочу.

Это и было моим оружием. Моим правом сказать «нет». Леви выбора не имел. Его сделали солдатом. Меня только пытались загнать. И пока я чувствовал этот комок страха в горле — у меня был выбор.

Давление в комнате исчезло. Не потому, что угроза миновала. Потому что я перестал быть для неё мишенью.

За спиной скрипнула дверь.

Лика стояла на пороге, закутанная в большой вязаный платок. Её лицо в свете уличного фонаря было острым и напряжённым.

— Ты не спишь.

— Не могу.

— Что-то случилось?

— Я просто устал. Устал от этого всего. От их игры. От мысли, что я должен кем-то быть.

Она сделала шаг в комнату.

— Они не играют, Артём. Они рассчитывают. А ты в их расчётах — критическая переменная. Если ты отказываешься быть ею…

— Пусть удаляют. — Я не почувствовал бравады, только холодную решимость. — Я не хочу быть цифрой в расчетах системы.

Я смотрел на неё и думал: во сне она была эхом. Тенью. Картинкой, которая приходила и уходила. А сейчас она здесь. Дышит. Смотрит на меня. Ждёт ответа.

И я понял: если я соглашусь — я пойду не ради правды. Не ради спасения мира. Я пойду ради того, чтобы она продолжала вот так сидеть напротив. Чтобы этот сон стал явью навсегда.

Хочу понять, что происходит. Для себя. И, может быть, помочь тебе не стать такой же жертвой.

Лика смотрела на меня, и её глаза постепенно менялись. Уходила сухая оценка. Появлялось что-то сложное — растерянность, надежда, усталость.

— И что теперь?

— Теперь мы не бежим от них. Мы идём мимо. Своей дорогой. Даже если она никуда не ведёт.

Лика молчала долго. Так долго, что я уже решил — она не ответит. Потом она протянула руку и коснулась моей ладони. Просто коснулась — кончиками пальцев, будто проверяла, настоящий ли я.

— Тогда идём, — сказала она тихо.

Мы сидели так ещё несколько минут. Потом она ушла в спальню. А я остался на кухне — смотреть в окно, слушать тишину и думать о том, что только что пообещал.

* * *

ГЛАВА 10. НОВЫЕ ЛИЦА

Бабушкина кухня пахла временем… Я не мог спать — и, кажется, не я один. За окном — жёлтые фонари и ни одной живой души. Четыре утра, час, когда даже город перестаёт притворяться вечным. На столе, рядом с остывшим чаем, распечатка от Талла смотрелась чужеродно, как осколок будущего в музее прошлого.

Из спальни вышла Лика. Тоже не спала. В руках — фотоальбом с пожелтевшими страницами.

— Смотри, — сказала она, кладя альбом на стол. — Моя бабушка в молодости.

На пожелтевшей фотографии смеялась девушка с ярко-рыжими волосами. Не натуральный рыжий — химический, ядовитый, модный в шестидесятых.

— Она красилась в самый яркий цвет, который могла найти, — сказала Лика с тихой улыбкой. — Говорила: если уж менять себя, то так, чтобы старый себя не узнал.

Я посмотрел на фотографию, потом на неё. Потом пошёл в прихожую, к зеркалу.

В отражении стоял измученный мужчина с тёмными кругами под глазами. Артём Соболев, аналитик, который четыре года просидел в офисе и теперь бежит от организации, чьё название звучало как плохая шутка.

— У «Заслона» есть наши фото, — сказал я, разглядывая своё лицо. — С камер, из паспортов, с пропусков.

Лика подошла к зеркалу, встала рядом.

— Значит, нужно дать им другие лица.

Она открыла шкаф в ванной. На верхней полке стояли забытые коробки: краска для волос «Медный закат», окислитель, перчатки. Срок годности истёк два года назад.

Я открыл кухонный ящик, достал ножницы.

— Кто первый?

Она молча села на стул. Я взял первую прядь, замер.

— Ты уверена?

— Делай.

Ножницы скрежетали. Пряди летели на пол. Лика не жаловалась, но я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки. Через десять минут её волосы стали короткими, неровными — мальчишескими.

— Я попытался сделать полу-каре. — Тебе идёт.

— Теперь твоя очередь.

Я сел на табурет. Её руки двигались методично, без сантиментов. Когда закончила, в зеркале отразился мужчина с короткой стрижкой, с резкими чертами, которых раньше не было видно.

— Похож на зэка, — усмехнулся я. — Секунду.

Я достал триммер из сумки.

— Смотри, хочу как он. На фотографии был Киллиан Мёрфи из «Острых козырьков». — Трейлер видела? Справишься?

Лика запустила пальцы в мои волосы, сжала, натянула.

— Я попробую.

В зеркале светилась её улыбка.

— Теперь краска.

Запах аммиака заполнил кухню. Через двадцать пять минут Лика взглянула на себя в зеркало и не узнала: рыжая, почти медная, с короткой стрижкой, без косметики. Чужая.

— Теперь ты, — сказала она, посмотрев на меня. — Но у нас только один набор.

— Мне достаточно.

Я открыл ящик. Там лежали старые вещи: очки в толстой оправе, кепка. Я примерил очки — они скрывали взгляд.

— Идиот, — сказала Лика, но улыбнулась.

Я нашёл в шкафу старую кожаную куртку вместо пиджака. Кепку, которая скрывала стрижку.

Мы стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках. Два незнакомца в чужой кухне.

— Артём Соболев и Елизавета Каннингем остались здесь, — тихо сказал я. — Кто мы теперь?

— Пока никто, — ответила она. — Пока не придумаем.

Лика собрала волосы с пола в пакет, вымыла раковину, протёрла всё. Профессионально. Никаких следов.

На рассвете мы вышли. Я — с тетрадью в рюкзаке, Лика — с ноутбуком под мышкой. В прихожей я поймал своё отражение: чужой человек в кепке и очках смотрел на меня в упор.

— Готов? — спросила Лика.

Я кивнул.

Дверь закрылась.

Утренний город был пустынным. Первые трамваи, дворники, молочные фургоны. Два незнакомца с рюкзаками шли к вокзалу, растворяясь в толпе таких же ранних путников.

— С Ленинградского — самоубийство, — сказал я. — Там камеры в каждом углу.

Поезд тронулся. Москва уплывала за окном.

ГЛАВА 11. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.

— Забавно, их я видел только на море. — заметил я.

— Особенный город. — Отрезала Лика.

Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели — не предупреждая, а просто фиксируя шаги. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.

На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким. Открыл глаза.

Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.

— С добрым утром, — сказала она.