Кали Арш На крови

Глава 1

За окнами адское пекло — солнце палит настолько сильно, что в легких высыхает вся влага, дышать практически невозможно, если у тебя нет с собой фляги с водой или мокрой тряпки. Но мокрые тряпки и фляги с водой в наше время — это роскошь, непозволительная и редкая, не присущая простым стражникам у ворот королевского замка. Их броня сверкает, солнечный диск нагревает полированный металл так сильно, что в некоторых местах можно класть куски сырого мяса, чтобы зажарить без огня.

Дышать невозможно.

Один из стражников делает судорожный вдох, нервно открыв забрало, но падает плашмя на полированные мраморные ступени, теряя сознание.

За окнами адское пекло…

Эрея подскакивает, сидевшая на подоконнике своих покоев — вид упавшего в обморок человека заставляет ее в панике заметаться от стены к стене, как загнанную на охоте дичь. Она цепляет на плечи торопливо исподнею, заправляет в штаны и летит вниз, минуя шушукающихся служанок в коридоре.

— Эрея! — возглас матери прокатывается по стенам и портретам королевской четы, отзвуком пролизывая каждую золоченую раму — она замирает. — Вернись. Оденься. И только потом пойдешь. — голос матери суровый, ведь она королева. Эрея убеждает себя мысленно в том, что все это лишь от статуса, но правда гораздо неприятнее, чем можно подумать.

— Мам, там человеку плохо! — она оборачивается через плечо, щеки красные от жары, кожа теплая и липкая от тонкого слоя пота — королева Ольрана, несмотря на духоту, выглядит собранно, как и всегда. Всегда строгая. Всегда безупречная. Комнатная тиранша королевских кровей.

— Вернись. И. Оденься, — почти по слогам шипит мать, по спине Эрея чувствует, как скатывается маленькая капелька холодного пота. Она настолько скользкая, что исподняя прилипает к лопаткам и мягким бокам.

На раздумья, как и всегда, не больше пары мгновений — Эрея, наплевав на запрет матери, мчится прочь, каблуки ее поношенных кожаных сапог стучат по мрамору. Она вылетает на крыльцо — второй стражник уже пытается поднять упавшего.

— Ваше Высочество! — испуганно восклицает он и роняет бедолагу, случайно выпустив из рук.

— Воды! — торопит Эрея, опустившись на колени и пытаясь поднять стражника на руки. Она снимает шлем, бьет по щекам, проверяет пульс, наскоро меряет температуру двумя пальцами у лба — он горит, кожа почти такая же раскаленная, как и шлем, о который обожглась Эрея.

Второй стражник с неуютным чувством по спине разводит руками в стороны, ведь у него нет с собой ни фляжки, ни чашки, ни даже маленького бутылька — Эрея роется за поясом, сдергивает собственную фляжку, открывает взмахом рук, слишком буйными для рядового солнечного удара человека, который ей никем не приходится — не хочется, чтобы кто-то в замке страдал больше. Чем она.

Выпаивая все стражнику, она обращается ко второму:

— Доставь его в лазарет.

— Да, Ваше Высочество, — послушно отвечает бедолага, поднимая компаньона с полу и пытаясь поставить на ноги. Эрея выпрямляется и критичным взглядом окидывает открывшуюся картину.

— Спасибо, принцесса… — хрипло шепчет упавший в предобморочном состоянии, Эрея отмахивается.

— Я поговорю с отцом об амуниции, я… — бормочет она, но замирает, когда слышит возглас матери за спиной: стражники выпрямляются, как по струнке, и даже только что поднятый с земли ведет себя, словно ему отлично, хотя валялся здесь всего мгновение назад.

— Эрея!!!

Ольрана сегодня… В хорошем настроении. Если испепеляющий гнев можно назвать хорошим настроением — Эрея щерится, оборачивается к матери корпусом, чтобы хотя бы попробовать протестовать.

— Не смей! — звучит оглушительная пощечина: теплая кожа щеки краснеет яростнее, но уже не из-за убийственной жары вокруг. Эрея стоит, замерев, с круглыми глазами, губы приоткрыты и сухи, дыхание вырывается короткими маленькими выдохами, словно буквами, так и не ставшими словами. Щека горит — кожу прижгло довольно сильно, влажная от пота, она теперь изнывает от пощечины. Ольрана обтирает ладонь о складки платья и зыркает в сторону дочери с гневом.

— Иди к себе, — почти гавкает она, Эрея сглатывает, глаза пустые и круглые, она беззвучно смыкает губы и, не оглядевшись по сторонам, проходит мимо матери медленными шагами. Ольрана отвешивает ей больной подзатыльник. — Быстрее!

Эрея скрывается за тяжелыми створчатыми дверями замка.

— Вам не нравится ваша работа? — Ольрана поворачивается к стражникам, которые теперь одинаково бледны перед лицом короны. Те мотают головами почти маниакально синхронно. — Тогда выполняйте ее! — и тоже скрывается в замке.

Стражники перекидываются измученными взглядами, упавший заново надевает шлем и занимает свой пост, опираясь о стену. Второй встает рядом с ним, отзеркалив движения. Они молчат. Солнце палит.

Жарко, как в пекле. Воздух сухой, даже мухи не летают по такой погоде. Температура плавления металла где-то здесь, где-то рядом, в атмосфере.

— Ну и семейка, — выговаривает один стражник.

— Скажи спасибо, что прилетело принцессе, а не тебе, — отвечает второй.

Эрея возвращается в свои покои, аккуратно закрывает дверь и прислоняется к ней влажной спиной. Исподняя тут же прилипает к позвоночнику и изгибу лопаток — мать накажет, если хлопать дверями. Мы не бесимся, не агрессируем, мы молча съедаем ком эмоций под горлом и идем дальше.

Эрея делает глубокий вдох, закрывает глаза. В висках пульсирует, на задней стороне шеи скапливается пот, волосы на висках липнут к коже, щеки влажно неприятно блестят. Нечем дышать.

Она вздыхает тяжело и надрывно, словно вкладывая в этот вздох весь свой гнев, все негодование и желание расколотить ближайшую стену — но колотить нельзя.

До вечера она не покидает покоев, пока послеполуденная жара немного не унимается, пока в окне не появляются теплые оранжевые лучи заката. В шесть вечера слуги возвещают об ужине, желая сопроводить ее в обеденный зал, Эрея охотно подыгрывает им, уже заправляя рубаху в штаны и потуже затягивая ремень. Ткань липнет к телу, ощущения скверные, словно полчища крыс плотно держат за тонкую кожу на мягких ляжках и крепких икрах. Она торопливо выскальзывает из покоев, закрывая за собой дверь беззвучно, шагает молча по коридору к черному ходу на кухне, потому что поваров и кухарок давно распустили после приготовления фуршета для королевской семьи. Видеться с матерью не хочется — щека все еще горит, но сильнее пылает окаменевшее сердце, которое должно было оставаться слепым и безмолвным к выходкам собственной матери.

Эрея прошмыгивает на кухню, как тень, попутно набивая рот теплым хлебом, оставшимся на столе из запасов. Жуясь, она толкает в карманы кубики тростникового сахара — не редкость в Риммери, поставки из ближайшего королевства фермеров и земледельцев — их люди как раз практикуются в разработке новых сортов тростника.

Она бесшумно скрывается за дверью и оказывается на заднем дворе замка. Сейчас самое главное — не шуметь, королевский конюх как раз чистит подковы лошадей, насвистывая себе под нос. Она крадется по мягкой гравийной дорожке, кое-где устланной сеном, держа руки по бокам для обороны в случае чего. Внутренний двор замка всегда тих. Когда спадает жара, здесь обычно становится прохладнее всего — в тенях под крышами конюшен выползают крестовые пауки, чтобы вить тонкотканные паутины.

Эрея прокрадывается мимо больших бадей с водой, ловя отражение своих темно-русых волос и горящих голубых глаз — они всегда загораются вновь после стычек с матерью. И сегодня горят особенно ярко.

Она добирается до решетчатых ворот, рычаг поднятия которых давно запаян для безопасности внутреннего двора. Пруты решеток нагреты и все еще немного дымятся, если смотреть их в контражуре на солнце — между ними не больше двадцати пяти сантиметров. Эрея вдыхает и выдыхает, остановившись рядом. Рубаха белая, следов копоти и ржавчины не избежать — она втягивает живот, просовывает между прутьев сначала одну ногу, затем левое плечо, теплую нагретую на солнце голову, второе плечо, грудная клетка проходит свободно, бедра даются чуть туже, но в конце концов она ставит обе ноги по другую сторону решетки.

Выдохнув, кинув последний взгляд на высокие конусовидные шпили башен, окропленные легким мхом, Эрея срывается на бег.

Местность за пределами замка почти сразу льется полями с высокой острой травой, повсюду пахнет полевыми цветами и знойной прогретой почвой. Эрея бежит вперед, чувствуя, как крошки от сахара в кармане через маленькую дыру царапают кожу. Надо постирать одежду, — мысленно делает пометку она, продолжая бежать.

Первые шестьсот ярдов до леса всегда даются легко, когда тело еще не занято перевариванием пищи или не ноет от бесчисленной ходьбы по замку. Эрея ловко вныривает в густые еловые ветки, раздвигая их на ходу голыми руками — хвоя приятно покалывает сначала теплые ладони, затем сыроватые предплечья.

В лесу мрачно и прохладно — зной спадает по мере того, как она продвигается глубже в лесную глушь. То тут, то там квакают зеленые маленькие лягушки, размером максимум с фалангу большого пальца. На ветках щебечут птицы — еще слишком рано для филинов и сов. В лесной чаще спокойный вечер.

Знакомая протоптанная тропа, тщательно спрятанная собственноручно раскиданными ветками сухого папоротника и можжевельника, ведет все дальше — Эрея попутно жадно вдыхает свободными ноздрями спертый влажный воздух. Чувствовать сырость приятнее, чем чувствовать нестерпимую жару.

Постепенно голые ноги натирают даже самые удобные и сношенные сапоги — Эрея останавливается, чтобы стянуть их и крепко повязать на пояс. Босыми ступнями природа ощущается лучше — колючие веточки елей и щекотливый мох, словно странный бархат, оглаживают измученную покрасневшую кожу. Она идет дальше в тишине леса, вслушиваясь в стрекот дятлов на высоченных секвойях. Люди из Солмери называют их секвойями — предположительно, выведенные селекционно там же, они имеют необъятные заскорузлые стволы и не самые широкие кроны. Больше елей, но все еще меньше огромных шапок плакучих ив. Секвойи, словно молчаливые стражи леса, провожают принцессу по сокрытой тропе все дальше и дальше в чащу. Их редкое присутствие то тут, то там подсвечивается на высоте семи метров лучами закатного солнца. Воздух вокруг сырой и пахнет плесенью, но это все еще лучше, чем жариться под палящим солнцем.

Тридцать минут монотонной ходьбы с редкими отступлениями, чтобы обогнуть особенно трухлявые коряги, приводят ее к берегу идеально круглого — если взбираться на ближайшую ель и смотреть сверху — озера. Поверхность воды безмятежно молчалива, как только что вылитое в оправу зеркало. У берега даже не скользят водомерки.

Эрея останавливается, переводит дух и замирает, сделав два шага в воду. Нагретые уставшие ступни проваливаются в песочное дно, глина и ил проникают между пальцев, температура тела заметно понижается от приятной смены лесного покрова на прохладную воду. Она делает глубокий вдох, складывает руки вместе, выпрямив локти, закрывает глаза, концентрируется…

По обратной стороне шеи скатывается капля пота, скрываясь под воротом исподней.

Эрея раскрывает глаза, разводя ладони в стороны резким взмахом — преступно спокойная гладь воды послушно, хоть и не сильно, расходится в стороны мелкими волнами. Они в высоту около тридцати сантиметров — и это значительный прогресс с трех — по краям пенятся, в мутной зеленоватой воде видно ничего не подозревающих рыб, всполохи водянистых водорослей и крупицы песка со дна.

Эрея не может долго держать воду в таком положении, от сосредоточенности на лице она переходит к громкому стону, падая на колени — озеро со всплеском успокаивается, замирая. Мерные большие круги расходятся в разные стороны, откуда-то появляются водомерки.

Она переводит дух, мышцы сводит, покалывает предплечья, пресс немного горит — всего пара мгновений, но тело кричит так, словно она без устали бежала марафон длиною в сотню миль.

Отдышавшись, Эрея встает, хрустит костяшками пальцев и выдыхает — мокрые штаны прилипают к ляжкам, облепляют икры и заставляют воду стекать по напряженным ногам. Убрав влажные от пота волосы со лба, она снова расставляет руки в стороны, растопырив пальцы — аккуратно сжимая их в кулаки, она заставляет поверхность воды покрываться тонкой коркой инея. Белый и острый, он бежит прямо от ног ее фигурки к противоположному берегу, устланному мхом и зарослями рогоза. Эрея чувствует, как сводит мышцы поясницы, как ремень впивается в бока от каждого вдоха — она крепко держит кулаки сжатыми до тех пор, пока вся поверхность воды не искрится под солнечными лучами от тонкого слоя льда.

Холодная капля пота соскальзывает от линии роста волос, бежит по косматой темной брови, прокатывается по верхнему веку и затекает в глаз. Эрея судорожно моргает, пытаясь не потерять концентрацию, но быстро сдается, трет глаза кулаками и печально выдыхает. Сегодня лучше, чем вчера, но все еще недостаточно, чтобы соревноваться с магами огня.

Корка льда трепещет под периферией света, трескается и разламывается с тихими сколами, лед кусочками уходит под воду. Влажная духота леса топит иней своим присутствием.

Эрея выходит на берег, стряхивая с пальцев ног налипшую влажную глину, без сил плюхается на задницу и, держась за мокрый песок на берегу руками, запрокидывает голову. Вокруг тишина нарушается только мерным стрекотом в ветках елей неподалеку. Она вздыхает, глаза закрыты, мышцы в теле колет словно тысячей игл — магия требует от нее титанической концентрации. Тем более та магия, которую ей не поощряют тренировать.

Посидев в тишине несколько мгновений, дав телу перевести дух и отдохнуть, она встает на ноги, убирает мокрые волоски бакенбард за уши и вытягивает руки перед собой ладонями вперед — с поверхности мутной зеленоватой воды поднимаются тонкие упругие иглы. Эрея тянет их, медленно поднимая руки, заставляя ныть мышцы плеч и предплечий, в горле сохнет, воздух вокруг постепенно прогревается тоже.

Водяные иглы трясутся, рябят и капают на озеро, но все-таки держатся на высоте трех метров от поверхности — Эрея тяжело дышит, легкие горят от недостатка кислорода и перенапряжения, словно она только что бежала десять миль на одном дыхании. Стараясь расслабить плечи, она разводит руки ладонями наружу — высокие иглы, трясясь, расступаются, выгибаются и образуют подобие сферы. Шею клинит, Эрея резко мотает головой, слышен хруст позвонка — пока что водяные иглы держатся на месте, хоть и очень неуверенно.

Она взмахивает рукой, вывернув ребро ладони внутрь, одна из водяных игл танцует, подергиваясь, и смыкается в кольцо, словно колесо повозки — Эрея маниакально улыбается, не веря своим глазам, на ее левой щеке играет ямочка, первые пару мгновений она забывает, как дышать. Но затем кольцо падает в воду со всплеском, утягивая с собой и оставшиеся иглы — представление окончено.

Спина неприятно сырая и горячая, рубашка пропахла пылью и лесным мхом, мокрые штаны второй кожей душат ноги, на голые ступни налип неприятный острый песок — Эрея выдыхает еле-еле, голова немного кружится. По периферии зрения картинка немного плывет — дальше нельзя заниматься.

Она останавливается, замирает, уперев руки в бока, запрокидывает голову вверх, чтобы полюбоваться сводами лесного потолка — плотные хвойные ветки борются за свет, перегораживая друг друга. С неба падают маленькие коричневые шелушинки от шишек. Она снова выдыхает, жмурится.

Стук сердца постепенно с бешеного стаккато переходит в размеренный ритм, грудная клетка мерно вздымается, ребра постепенно перестает покалывать и внизу живота не скручивается неприятный ком. Эрея смахивает со лба мерзкий теплый пот и сдергивает с пояса сапоги, заталкивая в них ноги прямо в песке и остатках подсохшей посветлевшей глины.

Путь до замка занимает около часа неторопливым шагом, подошвы ног горят от каждого пройденного ярда, но ей нельзя останавливаться, иначе гореть будут не только ступни — мать наверняка нападет по приходу, отец как обычно встанет на ее защиту, в агонию общей агрессии каплю масла подольет старший брат.

Эрея держит руки сцепленными в замок за спиной, когда останавливается у решетки, через которую сбежала — она пыльная, мокрая и пахнет речной затхлой водой, ее штаны грязные, а белая рубаха похожа на тряпку для мытья полов, волосы сальные и спина все еще липкая. Обтерев ладони о бедра, она ловко пролезает через прутья, втянув воздух, и вышагивает уже во внутренний двор замка.

По протоптанной дорожке она добирается до черного хода кухни и зашмыгивает внутрь, как воришка — в темноте ничего не видно поначалу, приходится остановиться и дать себе время привыкнуть к полумраку. Щель света из дверей пробивается сквозь мрак, Эрея сглатывает непроизвольно, переступая с ноги на ногу — слышатся голоса матери и отца.

Тишина в темной кухне длится почти бесконечно долго, идти с повинной и получать по шее не хочется, но Эрея понимает, что не может всю ночь провести в окружении запасов еды на деревянной скамье под тряпкой из-под казанов. Она выпрямляется, расправляет плечи и уверенным шагом покидает кухню, выходя в коридор — отблески факелов на стенах добавляют траура, но сказать по этому поводу нечего — такова воля старшего брата, повсюду хранить огонь.

Эрея думает, что сейчас пройдет в свои покои, соберет с собой чистой одежды и спустится в королевские купальни на самом нижнем этаже замка, но в коридоре вдруг слышатся звонкие, властные шаги.

— Эй! — бодро окликают ее, Эрея замирает, сцепив зубы до скрежета. — Ты хоть хрюкни, — на плечо ложится изящная крепкая рука старшего брата, Вольдена, слышится его неприятный, но теплый смех, из-за которого плечи напрягаются.

— Отвали! — грубо гавкает Эрея и в эти минуты ловит себя на мысли, что в гневе похожа на мать. Она хочет вывернуться из-под хватки брата, но он сильнее сжимает пальцы, заставляя вскрикнуть от неприятных ощущений в и без того измученных мышцах.

— Так не разговаривают с будущими королями, — сурово и ядовито замечает Вольден, его зеленые вересковые глаза горят, как два тлеющих уголька в камине, когда он с силой большей, чем нужно, разворачивает ее к себе лицом. — Попустись и придержи свой грязный язык, — рычит он, моментально теряя самообладание, хоть и стараясь держать спокойное лицо. Эрея тянется скинуть руку.

— Отвали, — уже спокойнее, но куда более смертоносно произносит она, стискивая необъятное запястье брата едва ли сильной хваткой. — Или хуже будет…

— Превратишь меня в сосульку? Или что? Воды попьешь? Что там обычно делают такие слабачки, как ты? — Вольден в миг становится веселым, небрежно оттолкнув ее от себя — она ударяется о каменную стену так, что фигурный железный держатель с факелом трясется. Вольден тут же прикладывает ее, упершись локтем в горло. — Хочешь фокус? Сегодня изучил… — зловеще шепчет он, и по смене настроения можно подумать, что он страдает от психического расстройства.

Эрея терпеливо молчит, точно зная, что бы она ни сказала, результат будет один и тот же. Огонь факела судорожно подергивается, словно им управляют.

— Отвяжись. От. Меня, — рычит она, сжимая ладони в кулаки и толкая его в грудь, но Вольден взмахом руки создает вокруг них огненный трепещущий кокон, который колышется и дергается от каждого вдоха. Эрея замирает, чувствуя нестерпимый жар: ее щеки болезненно краснеют, как и кончик носа, и изгиб шеи, и ровные контуры ушей. Она благодарна себе за то, что ее волосы сырые сегодня и не смогут просто так загореться. А даже если и загорятся, то сгорят не полностью.

Эрея сверлит брата взглядом — он похож на ядовитую гадюку, зеленоглазую, скользкую и холодную, несмотря на весь жар вокруг них. Его накидка с золотой вышивкой ловит блики и отзвуки пламени, как и бешеные, безумные глаза. В такие моменты начинаешь невольно переживать за свою жизнь. Эрея переживает.

Она не показывает этого, но в складках согнутых ладоней появляется неприятный склизкий пот. Это мерзко, он давит, как адское пекло сегодня днем. Как пощечина матери.

Вольден поднимает руку, из кокона вокруг них выбивается всплеск огня, одиночный и танцующий, почти голубой, как у ученых из Блаумери, и такой же смертоносный, как и любой другой огонь. Вольден направляет его вперед, сформировав маленькую струйку, которая опаляет дыхание Эреи, словно грозясь заткнуть рот.

— В следующий раз думай, как разговариваешь с наследником, — он грубо отшвыривает ее, она сдерживает визг, пока летит на кокон огня, в котором они заперты. Но внезапно все исчезает так же резко, как и появилось — Эрея с грохотом и болью в мышцах приземляется на пол, Вольден, подобрав полы накидки, уходит с гордо поднятой головой.

Она сглатывает ком в горле и поднимается, опираясь о стену. В коридоре пусто, издевательские факелы насмешливо освещают путь до лестницы и встречные двери прислуги. Она чувствует морщину между бровей и то, как плотно сжаты губы, но делать нечего.

Она идет в свои покои.

Раздевшись и прочесав колтуны в темно-русых волосах, она хватает из платяного высокого шкафа свежую рубашку, чистые штаны и отрез ткани, который продвинутые жители Блаумери называют «полотенце» вместо привычного «ветошь». Она топает к купальням на самом нижнем этаже замка. Быстрыми шагами минует главный холл и от роскошной, отороченной золотом лестницы сворачивает на каменные ступени чуть проще — наследие старых королей, которое отец не решился менять.

В купальнях влажно, воздух липнет к стенам и оставляет после себя легкую испарину, капли воды стекают вниз и падают на мраморные полы. Эрея снимает сапоги, шлепает грязными глиняными следами к ближайшему бассейну и, отложив одежду, раздевается.

Со всплеском, словно кусок льда, она ныряет нагишом, поднимая тучу брызг за собой. Вода в купальнях всегда чуть тепловатая за счет подогретых чугунных полов, и она думает, что эти чаны вполне можно было бы использовать для пыток, если с температурой чуть переборщить. Вынырнув, она убирает прилипшие волосы с лица и опирается о край бассейна, сложив локти.

Глубокий вдох помогает остановить поток мыслей в голове ненадолго. Затем все возобновляется.

В замке тихо — привычное дело для такого часу, даже снующая прислуга давно отправлена домой, потому что король Эвирус ценит приватность и тайны своей семьи. Странно разве что только то, что на нее не напала мать по приходу: обычно она не медлила с наказанием за избегание семейных застолий. Хотя, может, сегодня Ольрана была занята выхлапыванием чужой головы, ведь в семье есть не только Эрея.

Она улыбается этой мысли уголком губ издевательски, веселая ямочка на левой щеке недолго играет. Затем она снова ныряет в воду.

Плескучие волны снимают стресс с напряженных мышц, расслабляют затекшие конечности, вымывают спазмы из суставов. Эрея чувствует себя бодрее в воде, словно рыба. Хотя, чего удивляться? Ведь она маг водной стихии. Самой бесполезной стихии в королевстве…

Эрея упирается лопатками в каменную теплую стенку бассейна и поднимает руки над водой, сжимая кулаки — в воздух взмывают несколько водных сфер, вращающихся и слегка искрящихся голубым свечением. Водная магия завораживает, но какой от нее толк, если в твоем королевстве буквально одно озеро и пара рек? Вода в городе считается роскошью… Магию этого вида привыкли подавлять, топтать и позорить, никто не стремится ее развивать. Каково же было удивление короля Эвируса, когда после мага огня у него родилась маг воды?.. Эрея вздыхает. Отец был не рад.

Она запрокидывает голову, наблюдая за водными сферами, и задумчиво кусает влажную нижнюю губу, когда слышит позади шаги и вздрагивает.

— Мама послала узнать, не умерла ли ты, — слышится голос Вольдена, Эрея вздрагивает, водные сферы с дребезжанием и всплесками крошатся о поверхность бассейна.

— Умерла, — огрызается она, рывком разворачиваясь, чтобы видеть противника в лицо.

Противника. Не брата.

Может, если бы родители не стравливали их все детство, сейчас они бы не смотрели друг на друга так, словно хотели вскрыть друг другу глотки подручными средствами. Ведь как минимум у Вольдена сделать это шансов было гораздо больше, все-таки он маг огня как-никак.

— О, поверь, — тянет Вольден, подходя к краю бассейна и занося над водой руку. Он смотрит на нее, смотрит сверху-вниз, с презрением и отвращением, которое легко читается в том, как плотно сжаты губы, как наморщен острый сломанный нос с горбинкой. Его зеленые глаза снова светятся.