Радомир Кадук Выжить, чтобы помнить. Часть 1. Роман

Глава 4

Марк услышал звук раньше, чем увидел клетку. Сначала — царапанье когтей по жести, потом — тонкий, надрывный писк, похожий на скрип половицы, когда по ней осторожно ступали. Он стоял на лестнице, сжимая в мокрой ладони тарелку, которую только что вытер, и слушал, как этот звук пробивается сквозь гул собственного дыхания. Надежда стояла в дверях гостиной, скрестив руки, и улыбалась — той улыбкой, что не доходила до уголков рта.

— Иди сюда, — сказала она, и голос был мягче обычного, как бархат, под которым лезвие.

Он поставил тарелку на ступеньку, вытер руки о штаны — ткань оставила на пальцах влажные разводы — и пошёл. Каждый шаг отдавался в пятках, и он считал про себя: раз — ступенька не скрипит, два — половица у порога прогибается, три — дверная ручка холодная, с зазубриной. Он знал этот дом на ощупь. Знал, что за сюрпризом всегда следует боль.

В гостиной пахло пылью и старыми обоями, а ещё — чем-то чужим, резким, что перебивало привычный запах табака и отцовского одеколона. На полу стояла клетка, накрытая тряпкой — серой, с выцветшими розанами. Надежда сняла ткань одним движением, и внутри оказался котёнок. Маленький, рыжий, с жёлтыми, ещё мутными глазами, он сидел в углу и дрожал так, что решётка вибрировала.

— Твой, — сказала Надежда, и её голос звенел, как натянутая струна. — Чтобы ты не был таким одиноким.

Марк смотрел на котёнка. Внутри него, там, где давно всё замерло, что-то дёрнулось — как будто кто-то ударил по струне в груди. Он опустился на колени, открыл клетку — замок щёлкнул сухо — и протянул руку. Котёнок ткнулся носом в его ладонь, холодным, влажным, и издал звук, похожий на прерывистое урчание. Шерсть была жёсткой, сбившейся, и пахла от неё соломой и молоком.

— Спасибо, — выдохнул Марк, не поднимая глаз.

— Не благодари, — ответила Надежда, и в голосе её появилась сталь.

Он унёс котёнка на чердак, прижимая к груди, чувствуя, как тельце дрожит и бьётся маленькое сердце. Он назвал его Рыжиком — за цвет, за то, как он светился в щели между досками, когда солнце пробивалось сквозь пыльное окно.

Следующие двадцать три дня Марк просыпался с первым лучом, чтобы проверить, дышит ли Рыжик. Он брал молоко у Анны тайком — она отводила глаза, наливала в старой кружке и не спрашивала. Он прятал блюдце под матрас, выливал остатки в щель между половицами, чтобы никто не нашёл. Он научился читать состояние котёнка по движению хвоста и по тому, как тот тёрся о его пальцы — если сильно, значит, голоден; если слабо, значит, устал.

Рыжик спал у него на груди, и Марк чувствовал, как поднимается и опускается его брюшко, слышал, как урчание отдаётся в собственных рёбрах. Он шептал ему в ухо: «Ты мой. Ты никуда не уйдёшь». И в эти минуты чердак переставал быть клеткой.

На двадцать четвёртый день котёнок перестал есть. Марк заметил это утром, когда блюдце стояло нетронутым, а молоко уже скисло и покрылось плёнкой. Рыжик лежал на подстилке, тяжело дышал, и его живот вздымался с каждым вдохом — неровно, с хрипом. Марк провёл рукой по спине — шерсть была влажной, под ней горела кожа.

— Анна, — позвал он, и голос его сорвался. — Анна, помоги.

Она поднялась на чердак, села рядом. Её ладонь, шершавая от муки, легла на лоб котёнка.

— Он ничего не ел, — сказал Марк, и в его голосе звучала мольба, которой он не позволял себе раньше. — Я давал только молоко. Только то, что ты давала.

Анна не ответила. Она смотрела на котёнка, и в её глазах было что-то, что Марк не мог прочесть. Она взяла блюдце, понюхала, и её рука дрогнула. Но она ничего не сказала. Только покачала головой и прошептала:

— Завтра отвезём к ветеринару.

Завтра не наступило.

Марк проснулся от тишины. Не было мурлыканья, не было тёплого комочка у груди. Он протянул руку, нащупал неподвижное тельце — оно было жёстким и холодным. Он открыл глаза. Рыжик лежал на боку, вытянув лапы, и его глаза были полуоткрыты, жёлтые зрачки смотрели в одну точку, сквозь доски, сквозь крышу, сквозь небо.

Марк не закричал. Он взял котёнка в руки — тот был лёгким, как сухой лист, и от него уже не пахло молоком, только сыростью и чем-то горьким. Он спустился вниз, не чувствуя ступеней. В гостиной отец читал газету, Надежда сидела в кресле с чашкой чая. На её лице было спокойствие — слишком ровное, как натянутая простыня.

— Он умер, — сказал Марк, и голос его прозвучал ровно, без дрожи. — Кто-то убил его.

Валентин поднял голову, поморщился.

— Кошки дохнут. Что за истерика?

Марк повернулся к Надежде. Она поставила чашку на блюдце — звон прозвучал отчётливо, как выстрел.

— Это ты, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. — Ты дала мне его, чтобы отнять. Чтобы я плакал. Ты всегда так делаешь.

— Как ты смеешь? — Надежда приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то — не удивление, а расчёт. — Я подарила тебе котёнка из жалости. А ты обвиняешь меня в убийстве?

— Довольно! — Валентин встал, стул отлетел назад, ударился о стену. — Извинись перед матерью, или я тебя выпорю.

Марк сжал в руках мёртвого котёнка. Шерсть прилипла к его пальцам, и он чувствовал, как остывшая тушка тяжелеет с каждой секундой.

— Она не мать, — сказал он, глядя отцу в глаза. — Она убила его, чтобы я страдал. И ты знаешь это.

Валентин замахнулся, но в этот момент Марк увидел что-то в его лице — не гнев, а растерянность. Отец опустил руку, повернулся к Надежде. Она сидела неподвижно, и на её губах застыла улыбка, но глаза были пусты.

— Ты что-то сделала с котом? — спросил Валентин, и голос его был тише, чем обычно.

— Что ты, дорогой, — ответила Надежда, и в голосе её послышалась обида, слишком сладкая, чтобы быть настоящей. — Я просто хотела, чтобы он был счастлив.

Валентин посмотрел на неё, потом на Марка. На секунду его лицо дрогнуло — он увидел в руках сына мёртвого котёнка и, кажется, впервые заметил, как тот держит его: не как игрушку, а как тело, как доказательство. Но он уже не мог остановиться. Он вышел и через минуту вернулся с ремнём.

Марк не плакал. Он лёг на пол, прижимая Рыжика к груди, и считал удары. Раз — ремень входит в спину, два — в плечо, три — в ногу. Он слышал глухой, мокрый звук, чувствовал, как кожа разрывается, но внутри него была только тишина. Он смотрел на потолок — на трещину, похожую на карту, и представлял, что по ней можно уйти далеко-далеко, туда, где нет этой боли.

Когда Валентин ушёл, а Надежда поднялась в спальню, в комнату вошла Анна. Она опустилась на колени, взяла его лицо в руки, и он почувствовал, как её слёзы капают на его щёки — тёплые, солёные.

— Прости, — шептала она. — Я знала, что она сыпала что-то в блюдце, когда ты спал. Я видела, но не остановила. Я не могла.

Марк смотрел в потолок. Он не чувствовал её рук.

— Зачем? — спросил он, и голос его был чужим, как будто говорил кто-то другой. — Зачем я родился, если меня никто не любит?

Анна обняла его, прижала к себе, и он почувствовал запах муки и старой ткани. Она дрожала, и её плечи тряслись.

— Ты родился, чтобы уйти, — прошептала она в его волосы. — Ты должен выжить, Маркушка. Ты слышишь? Ты выживешь и уйдёшь отсюда.

Он не ответил. Он лежал на полу, сжимая мёртвого котёнка, и слушал, как за окном завывает ветер. В его голове крутилась одна мысль — не о боли, не о мести, а о том, что Анна знала. Она знала и молчала. И это было хуже, чем удар ремня.

Он закрыл глаза, и в темноте увидел ту женщину с фотографии — Лену, которая смеялась, запрокинув голову. Он не знал, жива ли она, но впервые ему захотелось найти её. Не чтобы просить помощи, а чтобы спросить: зачем она оставила его здесь, в этом доме, где даже воздух был пропитан ложью?

Глава 5

Марк стоял на коленях в кухне, собирая осколки чашки. Стекло впивалось в пальцы, но он не чувствовал порезов — только видел, как кровь смешивается с мукой на полу. За его спиной стояла Надежда, сложив руки на груди, и её дыхание было ровным, как у спящего зверя.

— Быстрее, — сказала она, и голос её был ленивым, почти скучающим. — Папа придёт через час, а тут бардак.

Марк не обернулся. Он собрал самые крупные осколки в ладонь, поднялся и прошёл к мусорному ведру. На пути он задел ногой стул — тот скрипнул по линолеуму, и Надежда вздрогнула, но не от испуга, а от раздражения.

— Ты специально, да? — сказала она, и в голосе появилась сталь. — Хочешь, чтобы я рассказала отцу, как ты разбил его любимую чашку?

Марк остановился. Он смотрел на ведро, на осколки, на свою ладонь, из которой сочилась тонкая струйка крови, падающая на пол каплями — раз, два, три. Он считал их, чтобы не слышать её голоса. Но слова всё равно пробивались сквозь счёт.

— Ты ничтожество, — продолжала она. — Ты даже не плачешь, когда тебя бьют. Что с тобой не так?

Он не ответил. Он высыпал осколки, вытер руку о штаны, оставив на ткани тёмные пятна, и пошёл к лестнице. Надежда не остановила его. Она только усмехнулась — коротко, сухо, как треск бумаги.

На чердаке он сел на матрас, прижал колени к груди и посмотрел на щель в потолке. Сквозь неё пробивался свет — тусклый, серый, февральский. Он думал о Рыжике, о том, как котёнок тёрся о его пальцы, о тёплом тельце, которое остыло за ночь. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел, как пылинки танцуют в луче света, и ждал, когда отец вернётся с работы и позовёт его вниз.

Отец позвал через два часа. Голос его был глухим, уставшим, как всегда после смены. Марк спустился, держась за перила, и каждый шаг отдавался в груди. В гостиной стояла разбитая ваза — Надежда успела подбросить новую улику. Валентин сидел на диване, держа в руках осколок фарфора, и смотрел на Марка так, будто видел его впервые.

— Ты? — спросил он, и в голосе не было вопроса — только утверждение.

— Да, папа, — ответил Марк.

— Зачем?

— Хотел посмотреть телевизор.

Валентин встал. Ремень уже лежал на стуле — приготовленный, сложенный вдвое. Он взял его, и кожаный язык скользнул в ладонь с мягким шорохом.

— Иди наверх, — сказал он, и голос его дрогнул — впервые за долгое время.

Марк пошёл. Он лёг на пол, прижался щекой к холодному линолеуму и закрыл глаза. Удары посыпались на спину, и он считал их — раз, два, три — пока счёт не сбился, и цифры не смешались в одно серое пятно. Он не кричал. Он только сжимал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и думал о том, что Анна сейчас стоит в коридоре и слушает, и завтра она принесёт ему тёплое молоко с мёдом.

Но на следующий день молока не было.

Анна лежала на кровати в своей каморке, и её лицо было серым, как стены. Марк нашёл её утром, когда спустился за ингалятором — запасной лежал у неё в шкафчике. Он открыл дверь, и в нос ударил запах — сладковатый, приторный, тот самый, что остаётся, когда в доме кто-то умирает. Он подошёл, коснулся её руки — она была холодной, но ещё мягкой, как тесто, которое она месила вчера. Он прижал ухо к её груди — тихо. Он позвал её — она не ответила.

Он побежал к отцу. Вбежал в спальню, не постучав, и закричал:

— Анна умерла! Она не дышит!

Валентин сел на кровати, потёр лицо ладонями. Он не встал. Он посмотрел на Марка и сказал:

— Позови Надежду.

Марк замер.

— Она умерла! — повторил он, и голос его сорвался на хрип. — Ты не понимаешь? Анна мертва!

— Я слышал, — сказал Валентин, и в его голосе не было ничего — ни боли, ни сожаления. — Ступай к себе. Я вызову санитаров.

Марк не двинулся. Он стоял, глядя на отца, и в груди его росло что-то тёмное, горячее, что не было ни гневом, ни страхом. Он вдруг понял, что отец не спросил, как она умерла. Он не удивился. Он просто принял это, как принимал каждую потерю — с холодным равнодушием, которое было хуже любого крика.

— Ты знал, — сказал Марк, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты знал, что она больна. Ты не вызывал врача.

Валентин поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не гнев, не вина, а усталость, такая глубокая, что Марк на мгновение увидел в нём не отца, а чужого человека, который давно сдался.

— Она была старой, — сказал он. — Всё равно бы не выжила.

Марк вышел. Он не помнил, как поднялся на чердак. Он только помнил, что лёг на пол, прижался спиной к холодным доскам и смотрел в потолок, пока внизу хлопала входная дверь и чьи-то голоса говорили о чём-то бытовом — о документах, о похоронах, о деньгах.

Новая кухарка пришла на следующий день. Зоя была молчаливой, с тяжёлыми руками и запахом дешёвого мыла. Она ставила тарелку на пороге чердака — всегда одну и ту же: суп, хлеб, иногда кусок мяса — и уходила, не глядя на него. Марк пробовал заговорить с ней, но она только качала головой и говорила:

— Нельзя. Он сказал — не разговаривать.

Марк перестал пытаться. Он ел, когда был голоден, пил, когда хотелось пить, и лежал на матрасе, слушая, как ветер гудит в щелях. Он перестал считать дни. Он просто ждал, когда его позовут вниз, чтобы снова обвинить в том, чего он не делал.

Через неделю начался кашель. Сначала сухой, потом — с хрипом, от которого болело в груди. Марк нащупал ингалятор — тот был пуст. Он перевернул его, потряс, но внутри было тихо, как в мёртвом доме. Он попытался встать, чтобы спуститься за запасным, но ноги подкосились, и он упал на колени, ударившись о половицу. Он лежал на полу, хватая ртом воздух, и чувствовал, как лёгкие сжимаются, как кто-то невидимый садится на грудь и давит, давит, давит.

— Анна, — прошептал он, но ответа не было.

Он не помнил, сколько пролежал. Очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза — над ним стоял чужой человек в белом халате, с серым лицом и усталыми глазами. Это был врач. Он прикладывал холодную трубку к груди Марка, слушал, качал головой.

— Ему нужен свежий воздух, — сказал он кому-то за спиной. — Хотя бы час в день. Иначе лёгкие откажут.

Марк повернул голову. В дверях стоял Валентин. Он кивнул, глядя на врача, но не на Марка.

— Сделаю, — сказал он.

Ничего не изменилось. Марк лежал в той же комнате, вдыхал тот же пыльный воздух, и его кашель становился всё глубже, всё надрывнее. Он понял, что отец не выпустит его. Что он умрёт здесь, на этом чердаке, и никто не узнает, как он звал Анну и ждал, когда она придёт с молоком.

Но однажды ночью он проснулся от того, что в щель под дверью просунулся конверт. Белый, плотный, без марки. Он сполз с кровати, подполз к двери, взял его дрожащими пальцами. Внутри лежал листок, исписанный округлым почерком Анны — тем самым, с хвостиками, которые она выводила, когда писала рецепты.

«Маркушка, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я знаю, что они не выпустят тебя, но я кое-что оставила. В коробке из-под чая, в моей каморке, за старой скатертью — адрес. Там живёт твоя мать, Лена. Она не умерла. Я не могла сказать тебе при жизни — боялась, что они узнают. Но теперь ты должен сам решить, что делать. Это не прощение. Это выбор. Ты всегда был сильным. Просто не знал этого. — Анна».

Марк сжал письмо в кулаке. Сердце его колотилось так, что он слышал его удары в висках. Он не знал, сможет ли спуститься, сможет ли найти ту коробку, но впервые за долгое время он почувствовал не пустоту, а что-то другое — дрожь, которая пробежала по спине и остановилась где-то в груди, там, где раньше была только боль.

Он поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя встать. Он отодвинул матрас, нашёл под половицей запасной ингалятор — Анна спрятала его там, когда он не смотрел. Сделал два вдоха и почувствовал, как воздух входит в лёгкие — неглубоко, но ровно.

Он подошёл к двери. Она была заперта снаружи. Но он знал, что есть ещё один выход — через окно, на крышу, а оттуда — по водосточной трубе вниз. Он не был уверен, что справится, но он помнил её слова: «Ты должен выжить».

Он открыл окно. Холодный февральский воздух ударил в лицо, и он вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие расширяются, как боль отпускает. За спиной, внизу, хлопнула дверь — отец проснулся и проверял, заперт ли чердак.

Марк сделал шаг вперёд, на подоконник. Ветер рвал его рубашку, и он слышал, как внизу кто-то кричит его имя. Но он не обернулся. Он посмотрел вниз, на мокрую землю, на тёмные деревья, на чёрный силуэт машины, припаркованной у ворот. И он прыгнул.

Он упал на кучу мокрых листьев, боль пронзила лодыжку, но он встал, прихрамывая, и побежал к воротам, сжимая в кармане письмо Анны. За спиной слышались крики, но он не останавливался. Он бежал в темноту, не зная, куда, но чувствуя, что каждый шаг приближает его к той женщине, которую он никогда не видел, но которая, возможно, ждала его все эти годы.

Глава 6

Марк проснулся от холода. Одеяло сползло на пол, и он лежал в одной рубашке, прижимаясь щекой к шершавому матрасу, вдыхая запах пыли и собственного пота. В щели под дверью горел свет — кто-то был внизу. Он сел, и голова закружилась, но он встал, нашарил ногой ботинок — второй валялся у стены. Надел один, второй сжал в руке и пошёл к лестнице, ступая босиком по холодным доскам.

В коридоре второго этажа пахло жареным луком и мокрым пальто — Зоя готовила ужин, но она никогда не поднималась наверх. Марк остановился у перил, вслушиваясь в звуки: шипение сковороды, стук ножа о доску, потом — голос, низкий, чужой. Не Надежды, не отца. Кто-то говорил по телефону в гостиной.

Марк спустился на первую ступеньку, потом на вторую. Половица под пяткой скрипнула, и голос замолк. Он замер, прижался спиной к стене и слышал, как колотится сердце — глухо, гулко, отдаваясь в висках.

— Выходи, — сказал голос из гостиной. — Я знаю, что ты там.

Марк узнал его — хрипловатый, с металлической ноткой. Это был тот самый человек, который привозил отцу какие-то бумаги, тот, от которого пахло табаком и машинным маслом. Он появлялся раз в месяц, всегда вечером, и всегда уходил через чёрный ход.

Марк шагнул в дверной проём. В гостиной горела настольная лампа, и в её жёлтом круге сидел мужчина — широкоплечий, в чёрной водолазке, с сединой на висках. Он смотрел на Марка поверх очков, и в его взгляде не было удивления — только внимательность, как у хирурга перед разрезом.

— Ты Марк? — спросил он, не вставая.

Марк кивнул. Рука с ботинком бессильно висела вдоль тела.

— Я знал твою мать, — сказал мужчина, и в голосе его вдруг появилась мягкость, которой Марк не слышал ни от кого в этом доме. — Она была хорошая. Слишком хорошая для этого мира.

Марк молчал. В горле пересохло, и он не мог выдавить ни слова. Он смотрел на незнакомца и видел, как тот достаёт из кармана портсигар, щёлкает зажигалкой — звук был сухой, как треск половицы, — затягивается и выпускает дым в потолок.

— Она не умерла в больнице, — сказал мужчина, и его глаза сузились. — Твой отец соврал. Я сам видел её в 98-м, в Питере. Она работала в пекарне, жила в коммуналке. Когда я спросил, почему она не забирает тебя, она ответила: «Они убьют Марка, если я попытаюсь». Она боялась за тебя.

Марк сжал ботинок так, что ногти впились в кожу. Он хотел спросить, как её найти, но слова застряли в горле, и он только открывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Я пришёл сказать, — мужчина потушил сигарету о подошву ботинка, засунул окурок в карман, — что на днях твой отец собрал чемоданы. Он уезжает в Москву на месяц. Надежда поедет с ним. В доме останется только Зоя. Это твой шанс.

Он встал, поправил воротник, и направился к выходу. У двери он обернулся и бросил конверт на пол — жёлтый, уже знакомый.

— Там деньги и адрес. Если решишь — езжай на вокзал, сядь на поезд до Питера. Билет в конверте. Но запомни: если они узнают, я ничего не говорил. Я исчезну, и ты меня не видел.

Дверь хлопнула. Марк остался один в полумраке, с ботинком в руке, глядя на жёлтый конверт на полу. Он подошёл, поднял его. Внутри были деньги — пачка купюр, — билет на поезд с завтрашней датой, и листок с адресом: «ул. Печатников, д. 5, кв. 12». Он спрятал конверт за пазуху, под рубашку, и почувствовал, как бумага нагревается от тела.