Радомир Кадук Выжить, чтобы помнить. Часть 1. Роман

Глава 1.

Елена чистила картошку, когда в дверь постучали. Нож замер над миской — три удара, через равные промежутки. Так стучат только чужие.

Она вытерла руки о фартук, выглянула в глазок. Коридор общежития был пуст, только лампочка мигала, выбивая дробь. На полу, прислонённая к двери, стояла гитара — та самая, с потёртым грифом, где Андрей выцарапал ножом букву «Л». Струны дрожали, будто по ним только что провели пальцем. Елена открыла дверь. В коридоре пахло машинным маслом и жареной картошкой — как всегда, но сейчас эти запахи казались чужими, будто они остались от прежней жизни, а новая уже началась без неё.

Она взяла гитару. На корпусе, у самой деки, было влажное пятно, и когда она поднесла пальцы к лицу, они пахли мокрой травой и металлом. За стеклом в конце коридора мелькнула тень. Елена шагнула вперёд, но там никого не было — только табачный дым вился серой лентой вдоль батареи. Андрей не курил. Никогда. Говорил, что голос сядет.

Она занесла гитару в комнату, поставила у кровати, где он обычно сидел по ночам, сочиняя песни для ребёнка. Соседи тогда стучали по батареям — старуха из тридцать второй орала, что спать не дают. А теперь батареи молчали. Всё в комнате стояло на своих местах: его блокнот на подоконнике, кружка с недопитым чаем, рубашка на спинке стула. Только гитара была чужой. Или её принесли, или он сам её оставил, но тогда почему не зашёл?

Она села на пол, обхватив колени. Вчера он целовал её в затылок, когда она мыла полы в коридоре, и шептал: «Ещё немного, Лен. Я устрою концерт в ДК, заплатят триста, купим коляску». Он всегда говорил «мы». Даже когда она молчала, боясь спугнуть это странное, хрупкое счастье, он достраивал за неё фразы.

Утром она увидела его в окне. Нет, не его — пальто. То самое, клетчатое, с оторванной пуговицей, которую она обещала пришить. Пальто висело на спинке скамейки в парке, через дорогу от общежития. Елена выбежала босиком, не надев даже куртки — снег в феврале хрустел под ногами, леденил ступни, но она не чувствовала холода. В кармане пальто лежал конверт. Внутри — листок с корявыми, слишком прямыми буквами. Она узнала почерк, но что-то было не так: буквы «а» выведены с нажимом, которого Андрей никогда не делал, он всегда писал легко, почти невесомо. «Лена, прости. Я уезжаю. Не ищи. Ты достойна лучшего. Я не готов к ребёнку».

Она прочитала трижды. Сначала не поверила. Потом разорвала листок, но тут же собрала клочки, сложила в карман халата. Слова не шли из головы: «Я не готов». А вчера он гладил её живот и плакал от счастья, уткнувшись носом в пупок. Она помнила, как его слёзы щекотали кожу, как он смеялся сквозь них и говорил: «Представляешь, у нас будет свой человек. Маленький. Наш».

Теперь она стояла на лестнице, глядя на дверь тридцать второй квартиры. Старуха, которая стучала по батареям, всегда знала всё первой. Елена постучала. Дверь открылась не сразу — за шкафом слышалось шарканье, потом скрип.

— Чего? — старуха выглянула, прищурилась. — А, это ты. Слышала, слышала. Ночью у вас там музыка была, а потом топот. Я думала, драка. А он ушёл, да?

— Он оставил письмо, — сказала Елена, и голос её был ровным — слишком ровным, как у людей, которые боятся расплакаться при чужих. — Вы не видели, кто приходил?

— А кто ж его знает. Машина стояла чёрная, у ворот. «Мерседес», вроде. Ну, эти, с завода, часто тут торчат. Твой-то, музыкант, он же не местный, он из района. Может, домой укатил, матери там помочь.

Машина. Чёрная. Елена знала только одну такую. Она видела её у школы неделю назад, когда Валентин — помощник прокурора, тот самый, с тяжёлым взглядом, как масло на воде — вышел и сказал: «Прогуляемся?» Она отказалась. Он не настаивал, только усмехнулся: «Любовь, Лена — это то, что ты выбираешь, когда нет выбора». Тогда она подумала: дурак, при чём здесь выбор? А теперь пальто в парке, гитара у двери, письмо — всё это пахло одним. Не Андреем. Валентином.

Она вернулась в комнату, закрыла дверь на щеколду. Внутри всё дрожало, но она заставила себя сесть и перечитать письмо ещё раз. «Я не готов». Андрей был готов за месяц до того, как она сказала ему про ребёнка. Он сам предложил расписаться, когда ей стукнет семнадцать. Он купил кольцо — дешёвое, с фианитом, но носил его на цепочке под рубашкой, чтобы никто не видел. Он боялся, что её опекун — отец — узнает и запретит встречаться. Но он не боялся ребёнка.

Елена встала, подошла к столу. В ящике лежала его заначка — триста рублей, которые он копил на студию. Она открыла коробку из-под чая. Деньги были на месте. Если бы он уезжал, он бы взял их. Или оставил ей. Но не просто так, не в коробке, где она могла бы их не найти.

Она вышла в коридор. На лестнице пахло табаком — тем же, что она учуяла утром, когда нашла гитару. Она спустилась на первый этаж, к вахтёрше, тёте Гале, которая знала всех, кто входил и выходил. Вахтёрша пила чай из гранёного стакана и читала детектив.

— Тёть Галь, а вчера ночью кто-то входил? Ну, не из наших?

— А был, был, — отозвалась та, не поднимая глаз. — Тот, длинный, в пиджаке. Сказал, к Андрею вашему. Я не пускала, а он показал удостоверение — из прокуратуры, дескать. Ну я и пустила. Он минут двадцать там был, потом вышел. А на руке у него, видела, царапина — свежая, кровь ещё не запеклась. Я спросила, не помочь ли, а он говорит, кошка оцарапала.

— Он ушёл один?

— А то нет. С пустыми руками. А утром твой Андрей вышел, я видела. Только как-то странно — мешок какой-то нёс, большой. Я окликнула, а он не обернулся. Обычно-то он здоровается, а тут — мимо.

Мешок. Андрей не носил мешки. У него был рюкзак, старый, с заплаткой, который она зашивала дважды. Елена кивнула, поднялась к себе. В комнате она открыла шкаф — рюкзак висел на крючке. Она провела пальцем по заплатке. Внутри лежали его тетради, Пастернак, зажигалка, которую он не курил, а просто носил — на память о деде.

Она села на кровать. Телефона у них не было, но соседка со второго этажа, Наташа, работала на почте и могла позвонить в район, где жили родители Андрея. Елена спустилась через десять минут. Наташа слушала, качая головой, а потом набрала номер.

— Алло, это мать Андрея? — спросила она в трубку. Потом замолчала, лицо её изменилось. — Что? А когда? Да нет, он здесь... Нет, мы не видели. А вы... Вы уверены?

Она положила трубку, посмотрела на Елену.

— Он не приезжал. Мать говорит, он всегда звонит в воскресенье. А вчера не позвонил. Она думала, у него концерт.

Елена вышла из комнаты. В коридоре она прислонилась к стене — плитка была холодной, и этот холод разливался по спине, добирался до затылка. Она перебирала в голове: пальто в парке, гитара у двери, письмо с неправильными буквами, царапина на руке Валентина, мешок, который нёс Андрей, но не обернулся, когда его окликнули. Андрей всегда оборачивался. Он говорил: «Я хочу видеть мир, который остаётся за спиной». Она смеялась, а он целовал её в висок.

Она вернулась в комнату, взяла гитару. Прижала к себе, вдохнула запах мокрой травы и металла. На струнах, между третьей и четвёртой, застряла травинка. Елена вытащила её, повертела в пальцах. Такая трава растёт только у реки, в парке за ДК. Там, где они целовались в июне, когда она впервые сказала ему про беременность, а он заплакал и рассмеялся одновременно.

Она надела пальто — его пальто, клетчатое, с оторванной пуговицей — и вышла. На улице было темно, фонари горели через один, и воздух пах сырой травой и снегом, который уже начал таять. Она пошла в парк. В руках она несла гитару — как оружие, как доказательство, как последнее, что у неё осталось. Она шла медленно, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, и в груди билось что-то тёмное, тягучее, что она не могла назвать страхом. Это было другое. Это было знание, которое она не хотела принимать: Андрей не уехал. Его забрали.

Она дошла до последнего фонаря. Здесь, на мокрой траве, она увидела тёмное пятно. Елена опустилась на колени, провела пальцем по земле. Пахло железом и чем-то сладковатым. Она поднесла руку к лицу, но не посмотрела на неё. Она смотрела в темноту, где за деревьями угадывался силуэт машины — чёрный «мерседес», припаркованный в кустах.

Дверца открылась. Валентин вышел, опёрся на капот, закурил. В свете сигареты его лицо казалось спокойным — почти дружелюбным. Он посмотрел на неё, на гитару, на её руки, испачканные землёй, и сказал:

— Ты рано. Я думал, ты прочитаешь письмо и успокоишься.

Елена встала. Гитара в её руках дрожала, струны отзывались низким гулом.

— Где он? — спросила она, и голос её был твёрже, чем она ожидала.

Валентин выпустил дым. Пожал плечами, будто речь шла о погоде.

— Он выбрал. Я предлагал деньги. Десять тысяч, студию. Он отказался. Сказал, что не продаёт тебя. Это благородно, но глупо. Здесь либо ты, либо тебя. Ты понимаешь?

Она сжала гриф гитары так, что струны больно впились в ладонь.

— Я не вещь, — сказала она. — И он не вещь. Где он?

Валентин затушил сигарету о дверцу, не глядя. Подошёл ближе, почти вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и табаком — тем же, что на лестнице. Он посмотрел на её живот, прикрытый пальто, и улыбнулся — странно, почти печально.

— Ты родишь, Лена. Я позабочусь. Квартира, деньги, всё, что нужно. Ты не будешь мыть полы в общежитии и собирать осколки. Ты будешь жить. А он... он сделал свой выбор.

Она подняла гитару, замахнулась. Но он не отшатнулся. Только посмотрел ей в глаза и сказал тихо — так тихо, что она услышала это только потому, что стояла близко:

— Ты не хочешь знать, что в мешке. Поверь. Не хочешь.

Рука её дрогнула. Гитара выпала на землю, струны жалобно звякнули, и этот звук разнёсся по пустому парку, ударился о голые деревья и вернулся эхом. Елена опустилась на колени. В груди что-то оборвалось — не сердце, нет, что-то другое, то, что держало её на плаву все эти месяцы. Она не плакала. Она просто сидела на мокрой траве, глядя на чёрную землю, и ждала, пока Валентин уйдёт. Но он не ушёл. Он стоял над ней, и его тень закрывала свет единственного фонаря.

— У тебя есть время, — сказал он. — До августа. Подумай. Я не тороплю.

Он сел в машину и уехал. Елена осталась одна в парке, с гитарой в руках, с запахом металла и травы, с пятнами на пальто, которые не отстираются. Она сидела так долго, что пальцы онемели и перестали чувствовать струны. А потом она подняла голову и увидела в ветвях дерева, над последним фонарём, что-то белое — записку, приколотую булавкой к коре.

Она встала, подошла ближе. Сорвала листок. На нём было написано карандашом, и почерк был Андрея — настоящий, лёгкий, с наклоном вправо: «Он врёт. Я жив. Не верь ему. Жди».

Она сжала записку в кулаке, прижала к груди. Внутри шевельнулся ребёнок — слабо, едва ощутимо, как напоминание. Елена выдохнула и почувствовала, как холод от земли поднимается по ногам, добирается до живота, до самого сердца. Она не знала, что теперь делать. Она знала только одно: она будет ждать. Даже если это ложь. Даже если это ловушка. Она будет ждать, потому что другого выбора у неё не было.

Она пошла обратно, через парк, держа в одной руке гитару, в другой — записку. Фонари мигали, провожая её короткими вспышками. У ворот общежития она остановилась. В окне её комнаты горел свет — она не оставляла его включённым. Кто-то был внутри.

Елена переступила порог. И сделала шаг в неизвестность, где правда и ложь переплелись так плотно, что уже нельзя было разобрать, где кончается одно и начинается другое.

Глава 2.

Марк нашарил под половицей коробок. Дерево скрипнуло, и в щель просыпалась труха — он зажал пальцами ноздри, чтобы не чихнуть. Внутри лежал окурок, смятый, с тёмным ободком помады, и фотография женщины, которую он не знал. Она смеялась, запрокинув голову, а на заднем плане угадывались ворота общежития. Марк перевернул снимок — на обороте чернилами, выцветшими до синевы: «Лена, лето 96». Он сунул фото в карман штанов, поверх засохшей корочки яблочного пирога, которую Анна сунула ему тайком, когда кашель стих.

Внизу хлопнула дверь. Не входная — та, что вела из кухни в подвал. Марк замер, прислушиваясь. Шаги были чужими — не отец, не Надежда, кто-то третий, но он знал, что должен спуститься, если услышит своё имя. Отец называл его только полным именем, и голос всегда был на одной высоте — без повышения, без паузы, как приговор.

Марк выскользнул из чердачного люка, перешагнул через рассохшуюся ступеньку, где торчал гвоздь. Он знал все опасные места в доме: половица у лестницы прогибалась, дверная ручка в гостиной царапала ладонь, а в ванне горячая вода кончалась ровно через три минуты. Он считал всегда, когда мылся. Если успеть за сто восемьдесят ударов сердца — успеешь смыть мыло. Сегодня он не мылся.

— Марк!

Отец стоял у машины, уже завёденной. Чёрный джип урчал, из выхлопной трубы валил белый пар, смешиваясь со снегом. Валентин не обернулся, когда мальчик подбежал, натягивая куртку на ходу — Анна не успела застегнуть пуговицы, и ветер леденил шею.

— Всё, — сказал отец, когда Марк забрался на заднее сиденье. — Хватит прятаться.

Джип тронулся, и за окном чердак, с которым Марк сроднился за два месяца, превратился в серый прямоугольник, потом в точку, потом исчез. На коленях у Марка лежал пакет с яблочным пирогом — Анна сунула и его, когда никто не видел. Он отломил кусок и жевал, пока отец не включил приёмник. В динамиках зашипел голос диктора, читающего новости, а Валентин вдруг выключил звук и сказал, глядя в зеркало:

— Ты знаешь, зачем мы едем?

Марк проглотил пирог, и тот встал колом в горле.

— Нет, папа.

— Потому что я хочу, чтобы ты увидел, кто твой отец. Ты должен знать, откуда у нас деньги. Не из воздуха, а из заводов, из стали, из вёртких рук, которые работают. Запомни: ты не нищий. Ты наследник.

Он ткнул пальцем в бардачок. Марк потянулся, открыл — внутри лежала стопка бумаг, и на верхней, с гербовой печатью, была его фамилия. «Марк Валентинович, 1997 г.р.». Он не успел прочесть дальше — Валентин выхватил бумаги, сунул под сиденье.

— Не трогай. Это не игрушки.

Но Марк успел увидеть строчку внизу: «мать — Елена Сергеевна, причина смерти — острая сердечная недостаточность, 1997». Он знал, что мать умерла, но никогда не видел документа. Он засунул руку в карман, нащупал фотографию — та же улыбка, то же имя. Он не спросил отца. Спросить значило бы признаться, что он залез в тайник. Но он вспомнил, как в прошлом месяце Анна уронила чашку и прошептала: «Господи, прости, она была такая молодая…» — и замолчала, когда в кухню вошла Надежда.

Они ехали по шоссе, обгоняя фуры. За окном стелилась позёмка, и Марк смотрел на автомобили, которые то появлялись, то исчезали в снежной пелене. В кармане лежало фото, на коленях — пирог, в голове — число «1997». Год его рождения. И год её смерти.

В Москве они остановились у высокого здания с колоннами. Валентин вышел, не выключив двигатель. Марк остался один, и через минуту в стекло постучали. Он обернулся — за окном стояла женщина, которую он никогда не видел. Она была в меховой шапке, с красным носом, и улыбалась так, будто знала его.

— Мальчик, ты не Марк? — спросила она, приоткрыв дверь. От неё пахло морозом и мятной жвачкой. — Твой отец просил передать. — Она сунула ему конверт — плотный, жёлтый. — Скажешь ему, что я отдала.

И она ушла, скрывшись в снегопаде, прежде чем Марк успел спросить, кто она. Он открыл конверт — внутри был листок с печатным текстом, но внизу, карандашом, приписка: «Она не умерла в больнице. Спроси у Анны».

Марк сжал бумагу и сунул в карман, поверх фотографии. Сердце колотилось так, что он слышал его удары в ушах, перекрывающие гул мотора. Он хотел выбежать, догнать женщину, но в это время из здания вышел отец, и в руках у него был новый документ — с сургучной печатью. Валентин сел в машину, положил папку на колени, и сказал:

— Теперь ты официально мой наследник. Завтра нотариус, потом школа в центре. Будешь жить с нами, не на чердаке. Хватит прятаться.

Марк кивнул, но в голове крутилось: «Она не умерла». Он посмотрел на отца. Тот был спокоен, даже доволен — как будто решил большую проблему. Но Марк впервые заметил, что у отца дрожат пальцы, когда тот поправляет зеркало заднего вида. И вены на руке вздулись, как у человека, который не спал много ночей.

Они поехали обратно. В доме пахло жареным мясом — Надежда готовила ужин, но, когда они вошли, она даже не обернулась. Она стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде, и говорила по телефону, прижав трубку плечом:

— Да, я понимаю, но он не должен знать. Мать — это тайна. Если он узнает, что она жива, всё рухнет. Валентин подписал документы, она не имеет прав.

Она замолчала, услышав шаги. Повернулась — и улыбнулась той же маской, что всегда, холодной и липкой.

— Марк, помой руки. Садись за стол.

Он прошёл в ванную. Открыл кран, подставил ладони под ледяную воду, считая: раз, два, три — но мысль не уходила. «Она жива. Мать жива. Анна знает». Он закрыл воду, вытер руки о штаны. На подоконнике лежал клочок бумаги — чей-то список покупок, но на обороте было написано химическим карандашом: «Лена ушла из клиники в 1998. Её видели в Питере. Я сама отвезла ей вещи. — А.»

Он узнал почерк Анны. Её округлые буквы, с хвостиками, которые она выводила, когда писала в кухонной тетради рецепты. Марк сложил записку в карман, рядом с фотографией, конвертом и письмом. Теперь у него было четыре улики, и ни одной подсказки, что делать.

Он вернулся в гостиную. Надежда накладывала ему картошку, и от её рук пахло духами — резкими, почти удушающими. Она сказала:

— Завтра приедет няня. Займётся тобой. Не будешь болтаться под ногами.

Марк поднял глаза. За столом отец пил чай, глядя в стену. Он не вмешивался. Надежда говорила от его имени, и так было всегда. Марк воткнул вилку в картофелину, но не ел. Он смотрел на отца, на его неподвижное лицо, на руки, которые всё ещё чуть дрожали. И впервые он подумал не о том, как спрятаться, а о том, как найти эту женщину — свою мать, которая, по словам приписки, не умерла. Но если она жива, зачем отец сказал, что она умерла? И почему Анна скрывает?

После ужина он поднялся на чердак. Сел на старый матрас, где ещё хранился запах его собственного пота и сырости. Достал все находки, разложил перед собой. Фотография улыбающейся Лены, конверт с припиской, записка Анны, свидетельство с печатью. Он соединил даты: 1997 — он родился и она умерла по документам. 1998 — её видели в Питере. Значит, она сбежала? Или её увезли?

Он вдруг вспомнил, что в ящике у Анны, под скатертью, лежит старая открытка с видом Петербурга. Он спустился в кухню, когда все спали. Нащупал открытку — на обороте было написано: «Лена, прости. Я не могла иначе. Твой сын у него. Если ты хочешь его видеть, не приезжай сюда. Сделаем по-другому. Жди сигнала. — А.» Дата — 2000 год.

Марк стоял в темноте, сжимая открытку. Его руки тряслись, но это была не дрожь страха — он вдруг понял, что его мать жива, что Анна знает больше, чем говорит, и что отец и Надежда врут. Но главное — он понял, что выбор, который стоит перед ним, не «быть хорошим сыном» или «бежать». Он должен решить, кому верить. И что важнее — правда о матери, которую он никогда не видел, или покой в доме, где его терпят, но не любят.

Он спрятал открытку в карман куртки. На завтра у него была новая цель: не быть незаметным, а найти того, кто может привести его к Лене. Или к её могиле. Но он знал — на этот раз он будет действовать не так, как его учили. Он не будет ждать.

Глава 3

Марк перешагнул порог школы и остановился. За спиной хлопнула дверь, отрезав шум улицы, и в лицо ударил запах — краски, дешёвого клея, влажных курток и, из глубины коридора, дрожжевого духа столовой. Он сделал шаг. Лямка портфеля соскользнула с плеча, и он поймал её на лету, сжав так, что край впился в ладонь. Вдоль стены висели стенды с детскими рисунками — яркие пятна, размытые в глазах. Он не смотрел на них. Он смотрел на пол, на квадраты линолеума, считая их: раз, два, три — как в ванной, когда мылся.

Слева зашумело — стайка детей вылетела из класса, толкнула его плечом. Марк вжался в стену, прикрыл глаза и услышал, как в груди начинается свист. Он нащупал в кармане ингалятор, но не достал — вокруг были люди. Они бы спросили, что это, и он бы не знал, что ответить. Он просто задержал дыхание на три удара сердца, потом выдохнул, открыл глаза.

Перед ним стояла девочка. Два хвоста, платье в горошек, и она улыбалась — но её улыбка была другой. Не как у Надежды. У Надежды улыбка не поднималась выше скул, а у этой — в глазах были морщинки.

— Ты новенький? — спросила она, чуть склонив голову. — Как тебя зовут?

— Марк.

— А я Катя. Хочешь дружить?

Он молчал. Слово «дружить» он знал только понаслышке — Анна читала ему сказки, где звери делились орехами и выручали друг друга. Но в реальности он не умел делить. Он даже не знал, что у него есть, чтобы отдать.

— Я не умею, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.

— Как это — не умеешь? — Катя засмеялась — легко, беззлобно. — Это просто. Играешь, болтаешь. Вот, например, твои родители — они у тебя кто?

Марк почувствовал, как желудок сжался. Этот вопрос был как удар под дых. Он смотрел на её лицо, пытаясь угадать, не ловушка ли это. Но она просто ждала.

— Папа полицейский, — сказал он, и в горле пересохло. — Мама… дома.

Он не соврал. Он просто не сказал, что мама называется Надежда и что она называет его ошибкой каждый день, когда отец не слышит. Он снова вжал плечи в стены, чтобы стать меньше, и заметил, что Катя разглядывает его руки.

— Почему у тебя пальцы синие? — спросила она. — Холодно?

Марк опустил глаза. Пальцы и правда были сизыми — он сжимал портфель так, что кровь отхлынула. Он разжал ладонь, и на коже остались белые следы от лямок.

— Нет, — сказал он. — Просто…

Он не договорил. В коридоре зазвенел звонок, и дети рванули мимо, сметая его в сторону. Катя крикнула что-то на бегу, но он не расслышал — только видел, как её хвосты мелькнули в толпе и исчезли за поворотом.

Он пошёл в туалет. Там было тихо, пахло хлоркой и влажной бумагой. Он заперся в кабинке, сел на крышку унитаза и достал ингалятор — белый, с потёртой этикеткой. Два вдоха, и свист в груди утих. Он посмотрел на дверь — в щель было видно, как кто-то моет руки. Он подождал, пока шаги стихнут, вышел и посмотрел в зеркало. Оттуда глянул бледный мальчик с красными веками. Он улыбнулся — коротко, одними губами, чтобы проверить, как это выглядит. Улыбка не дошла до глаз, но Марк решил, что сойдёт.

Прошло пять дней. На шестой учительница — высокая женщина в очках, пахнущая мятными леденцами — попросила его остаться после уроков. Когда класс опустел, она села напротив него, сложила руки на столе.

— Ты почти не говоришь, Марк, — сказала она, и в голосе её слышалась тревога. — Сидишь в уборной на переменах. Дети тебя не обижают?

— Нет, — ответил он, глядя на её ботинки. Чёрные, с потёртым носком.

— Тогда что? Ты боишься?

Он хотел сказать «да», но вспомнил, что будет, если она позвонит отцу. Он слышал, как Валентин говорил по телефону: «Если учительница будет доставать — скажи, что мы переведёмся». Но он не хотел переводиться. Здесь хотя бы была Катя, которая не смотрела сквозь него.

— У меня астма, — сказал он. — Я просто дышу.

Учительница вздохнула, записала что-то в тетрадь. Потом протянула ему леденец — мятный, в зелёной обёртке. Он взял, не разворачивая, и спрятал в карман.

Вечером, когда он уже лежал на чердаке, разглядывая трещину в потолке, внизу хлопнула дверь. Тяжёлые шаги отца поднялись по лестнице, но не до конца — остановились на площадке второго этажа.

— Марк! — голос прозвучал отрывисто. — Спускайся.

Он спустился, держась за перила, чтобы не споткнуться. В кабинете отца пахло табаком и бумагой. Валентин сидел за столом, крутил в пальцах зажигалку — щёлкал крышкой, раз, два, три. Марк слышал этот звук и знал, что он означает: отец что-то обдумывает.

— Что у тебя в школе? — спросил он, не глядя.

— Всё хорошо.

— Почему учительница звонила?