К2 Быть Зарком

Я сделал обычное приветствие, которому меня научил имплант за пять минут до прибытия: поднял две руки вверх (символизируя открытость), затем собрал их вместе у груди (символизируя… ну, что-то вроде единства намерений). Он повторил то же самое своими массивными передними лапами. Движение было плавным, отработанным, и от этого слегка жутковатым.

– Располагайтесь, где удобно, – перевёл мой имплант бархатным голосом рычание Рандли. – Коктейль из Яки с экстрактом нектара из Туманности Плача, Вам сейчас принесут.

– Спасибо, – пробормотал я, присев на низкую, толстую ветку ближайшего дерева. Она тут же с тихим шипением трансформировалась, обняв мои бока и приняв форму идеального кресла-капсулы, в котором я невольно занял полулежачее положение. Удобно. Слишком удобно. Как будто тебя готовят к долгой поездке в конкретное место о котором тебе пока ещё знать рано.

– Я пригласил Вас, – начал Мастер Рандли, похоже, уже не пытаясь использовать двусмысленные паузы для психологического давления. – Чтобы обсудить дальнейшую политику нашей галактики.

Вот так запросто! «Политику галактики». Без предисловий, без «Как Вы думаете?» или «У нас небольшая проблемка». Меня это даже как-то взбодрило. Всё-таки не каждый день тебе предлагают обсудить судьбы триллионов разумных существ, полулёжа в кресле из умного дерева. На всякий случай я решил занять выжидательную позицию. Тем более, что андроид-служитель с бокалом, в котором переливалась жидкость цвета межзвёздного мрака, уже стоял рядом. Я сделал вид, что меня сейчас больше интересует не мой новый статус оплота цивилизации, а соотношение ингредиентов в коктейле. Оно было… неплохим. ZX, конечно, знал мои предпочтения лучше. Но здесь, похоже, решили блеснуть не тонкостью, а стоимостью содержимого.

Из этих приземлённых размышлений меня выдернул голос рептилоида, звучавший уже чуть резче.

– И для начала я хотел бы определиться с нашими отношениями.

«Наши отношения?! – встрепенулся мой внутренний циник, чуть не поперхнувшись коктейлем. – Мне что, придётся ему сказать, что я женат и не могу нарушить священные узы моего брака? Или что хоть я и свободный агент, но не ищу серьёзных обязательств среди представителей его вида?».

– Чтобы Вы правильно понимали, – продолжал он, и в его безэмоциональном голосе на импланте, всё же проскользнула стальная нотка. – Не знаю, в какую игру Вы играете, но мы с Вами – не союзники. И если Вы думаете, что я сейчас буду рассыпаться в благодарностях за то, что вы разогнали Совет, то Вы сильно ошибаетесь.

Я вздохнул, не скрывая раздражения. Отрицание того, что я ещё даже не успел подумать, было явным доказательством, что именно эта мысль уже проросла в его расчётливых рептильных извилинах корнями паранойи.

Но в свою игру я его действительно не приглашал. А участие в его игре – в этой тихой рептильной возне с властью – интересовало меня ещё меньше. Но судя по паузе, мне надо было хоть что-то сказать. Издать хоть какой-то звук, подтверждающий, что он выиграл у коктейля битву за моё внимание.

– Я надеюсь, что понимаю о чём Вы говорите, – начал я, выбирая стиль жёсткой, но вежливой дипломатии. – Но для начала я хотел бы понять, что конкретно Вы мне предлагаете? – я решил вернуть ему кручёный мяч, хоть и не сомневался, что он отобьёт его с лёгкостью теннисного автомата. Всё-таки это игроки высшей лиги власти. Они уже рождаются с ракеткой в лапе.

– Я предлагаю Вам нейтралитет, – тут же ответил Рандли. – Вы окучиваете средства массовой информации и продолжаете это… фееричное восхождение к статусу современного идеала. А я просто занимаюсь своей работой. Которой в отсутствие Совета, должен заметить, у меня значительно прибавилось. Как Вам такое предложение?

«Да ты ладно! – пронеслось в голове. – Гениально. Забираешь весь торт, всю кухню и даже пекаря, а мне великодушно разрешаешь украшать его сверху глазурью для новостей и потом лизать пальцы в прямом эфире. И при этом делаешь вид, что оказываешь мне услугу?!».

Но внешне я лишь прищурился. Коктейль окончательно перестал быть интересным.

– Похоже на сделку по разделу сфер влияния, – сказал я наконец, сфокусировав взгляд на его жёлтых, вертикальных зрачках. Мои мысли выстраивались в чёткие, боевые ряды. – А мне казалось, что все мастера подобных сделок недавно… подали в отставку. Или не все, Мастер Рандли?

Тишина в джунглях стала вдруг очень плотной. Даже кажется виртуальные птицы перестали щебетать. Может он и предлагал что-то стоящее, но для начала его немного следовало опустить до моего уровня. Подниматься до его – в смысле, до этой заоблачной высоты холодной рептильной расчётливости, я конечно и не собирался. Это как играть в игру с ИИ: бесполезно. А вот если спустить его в мой грязный, закопченный космобар реальности, где правил нет, а фигуры заменяют окурки и пустые стаканы – там уже можно было хоть на что-то надеяться.

– Вы, похоже, много себе позволяете, – он наконец перешёл в открытую атаку, отбросив намёки. – Я теперь обладаю полной властью. И, несмотря на Вашу… популярность, я могу легко стереть Вас в порошок. Так что либо Вы начинаете быть сговорчивее, либо нам больше не о чем разговаривать!

Я наконец почувствовал себя в знакомой обстановке. Ах, вот он, родной запах! Не этот синтетический аромат джунглей, а пряный, терпкий дух откровенной угрозы. Когда происходит то, что происходит: тебе прямо говорят, что сейчас раздавят. И не надо больше пытаться домысливать всю эту политическую риторику, словно разгадывая ребус нарисованный из тумана. Тут мы уже были практически на равных: он – с властью уничтожить, я – с абсолютным нежеланием быть уничтоженным. Вполне рабочий баланс.

Я сделал неторопливый жест андроиду повторить коктейль и удобнее устроился в ветке-кресле, которое тут же подстроилось под мою позу «циничного слушателя». Разговор намечался интересный. Похоже, придётся потратить время на ещё один коктейль.

– Наверное Вы меня просто не так поняли, – сказал я с чуть примирительной, ноткой. – Я невольно оказался втянут в политику, но я тут человек новый и не знаю правил игры. Поэтому был бы очень признателен, если бы Вы научили меня хотя бы её основам. Тогда я пойму точнее своё место в этой… картине. Соответственно, дальше станет ясно насколько мне вообще нужна эта роль.

Зрачки рептилоида чуть сузились. Несмотря на его грубый, первобытный вид, его IQ был одним из самых высоких в галактике. А в Совете уж точно он был вне конкуренции. Он не пытался понять, что я скажу дальше. Он уже представлял, как итог этого разговора отразится на графиках, прогнозах и стратегических картах на годы вперёд. Я был для него не собеседником, а живой переменной в сложном уравнении власти. Это конечно немного льстит, когда к тебе относятся с таким… математическим уважением.

– Я с удовольствием Вам помогу, – прорычал он, сделав лапой короткий, отмахивающий жест. Похоже, поставил режим «не беспокоить» или отменил очередную встречу с каким-нибудь послом звёздной системы. – Что конкретно Вас интересует?

– Для начала я хотел бы понять сам механизм, которым пользуется власть, – начал я, делая вид, что подбираю слова. – А точнее, как этот механизм реализован? Ведь власть, по идее, должна обеспечивать прогресс. И в первую очередь социальный и личный. А основой этого должно быть… рост осознания реальности. И отход от иллюзий. Ведь иллюзии отравляют все усилия, делая их в конечном итоге вредными.

В глазах Рандли, кажется, промелькнул интерес. Не человеческий, конечно. Скорее, интерес хищника, который услышал, как потенциальная добыча заговорила на неожиданно сложном языке.

– Тогда для начала давайте определимся, что Вы называете иллюзиями? – прозвучало на импланте.

– Да, конечно, – кивнул я, настаиваясь на его волну. – Я считаю, что это, в своей сути, ложь и заблуждения, которые загрязняют представление о естественном мире.

– Например?

– Например… то, что больших результатов можно достичь без серьёзных усилий. Что жажда власти может идти рядом с отрицанием собственного «эго». Или что методы массового внушения совместимы с независимостью мысли.

По сути, я только что перечислил три столпа, на которых держался Межгалактический Совет. Приятно было смотреть, как чешуя Рандли непроизвольно дёрнулась.

– Не могу не согласиться с председателем Совета… то есть уже бывшим, – вставил Мастер Рандли с тихим, едва уловимым шипением. – Мы Вас действительно недооценивали. Постараюсь не допустить его ошибку.

Комплимент от самого непокладистого и замкнутого члена бывшего Совета отдавал такой двусмысленностью, что больше походил на предупреждение от следователя разведки прямо перед тем, как перейти к аргументам следующего уровня. Типа: «Мы Вас действительно недооценивали. И теперь, чтобы это исправить, будем ломать Вам кости. Аккуратно, но долго».

Я лишь вежливо склонил голову, принимая эту… похвалу.

– Хорошо. В целом Вы рассуждаете здраво, – продолжил Рандли. – Но Вы должны привыкать, что в политике нет отдельных цветов. Особенно белого и чёрного. И, кроме того, всё здесь имеет свою изнанку.

«Ах, изнанка, – подумал я. – Великое слово. Оно позволяет оправдать всё что угодно. Вроде: «Да, на лицевой стороне это выглядит как геноцид, но если вы посмотрите на изнанку, то увидите там сложную геополитическую необходимость, оформленную в виде изящного узора из человеческих костей».

Он продолжил, его голос приобрёл эти лекторские, почти отеческие нотки… опасные нотки.

– Например, категория общества «реалисты» считают, что цель – это стремится к добру и хотят лишь хорошего… но они полны иллюзий. Коротко говоря, глупцы. Ведь те, кто питает отвращение к насилию, ненависти и эгоизму, слишком наивны. Убеждение в природной доброте каждого – основа их веры. Но она не настолько сильна, чтобы верить в возможности человека, не закрывая глаза на уродство и греховность отдельных людей и групп. Любое разочарование убедит их в том, что они были неправы и приведёт к депрессии, так как они не будут знать, во что дальше верить.

Я слушал и чувствовал, как мой хронический цинизм встречается с его, выдержанным в дубовых бочках власти безнаказанностью. Получалось, что мы говорили об одном и том же – об абсурде. Но мой абсурд был вопросом без ответа. Его же абсурд был ответом, который отменял сам вопрос. Он не просто рассказывал мне о политике. Он мягко, но неумолимо подводил меня к краю пропасти под названием «А что, если все мы правы, а ты – просто наивный идиот?». И самое гадкое было то, что в его словах была чудовищная и неудобная доля правды.

Я отпил коктейль. Но этот предатель больше не хотел мне помогать.

– Тем не менее, вера в жизнь, – сказал я, цепляясь за свою мысль как за якорь в этом шторме из слов, – В самого себя и в других, должна быть построена на твёрдой основе реализма. На способности видеть зло везде, где оно есть. Видеть мошенничество, разрушительность и эгоизм не только там, где они очевидны, но и под масками. Вера, любовь и надежда должны идти рядом со страстью видеть реальность во всей её… неприглядной наготе. Настолько, что посторонний назовёт это «цинизмом». Но цинизм – это когда мы лишь протестуем против сладкой лжи. А то, о чём я говорю, – это бескомпромиссная критика. Принципиальный отказ играть по правилам системы обмана. И, кстати, настоящие духовные лидеры галактики не были мягкотелыми. Напротив, – продолжил я, вдохновляясь, – Они были убеждёнными реалистами. И большинство из них казнили или оклеветали не за проповедовании добра, а за то, что они говорили правду. Они не уважали власть, титулы или славу. Они знали, что король голый. И они хорошо понимали, что власть может их убить.

– Вы опять оперируете терминами, которые для нас обоих явно имеют разное значение, – прервал меня Рандли. – Ваш термин «Правда» – это что именно?

Вот же дерьмо гравитационное. Опять этот старый трюк: «Давайте сначала определимся с понятиями». Это как если бы во время драки противник остановился и сказал: «А что, собственно, мы подразумеваем под словом «удар»?».

Видя мою заминку, он продолжил, не давая опомниться. Его голос приобрёл плавные, почти гипнотические нотки.

– Но действительно ли это так важно? Нужна ли нам эта гипотетическая правда? Или есть другая причина хотеть жить? Отказались бы мы от жизни, если бы таких причин не было? Все живые существа, сознательные или нет, хотят жить. Сама природа наделила каждого этим желанием. То, что мы хотим жить, что нам нравится жить, – это факт, не требующий объяснений. Но если спросить: «Как мы хотим жить, чего мы хотим от жизни…?» Тогда мы получим тысячу разных ответов. Любовь, власть, безопасность, удовольствия, слава… Большинство, пожалуй, скажет: «Счастье».

«О, великое галактическое «счастье». – не могло не встрять моё альтерэго, – Универсальный ответ, который ничего не значит. Это как сказать «я хочу еды». Отлично, но бутерброд это или фуа-гра, жареный космокрыс или салат из астероидного мха? «Счастье» без подробностей – просто красивая пустышка, которую можно набить чем угодно. И он это прекрасно знает».

– Многие философы тоже считают счастье смыслом бытия, – вёл свою линию Мастер Рандли. – Но если счастье охватывает взаимоисключающие понятия, термин становится абстрактным и бесполезным. Поэтому важно определить, что означает «счастье» начиная от обычного существа… и для тех, кто отвечает за состояние общества.

«Эк ты отделил себя от зрительного зала!» – вспыхнул мой внутренний цензор, чуть не подавившись коктейлем. – Ну да, конечно. Как можно сравнивать скромное счастье земледельца, который радуется, что дождь прошёл вовремя, с твоим исполинским, галактическим «счастьем»? Ты, титан, держащий на своих тощих плечах бремя целой цивилизации! Ты, страдалец за правду, которому подают коктейли в джунглях из умного дерева! Да у тебя даже мозоли другие – метафизические!»

Мне стало физически тошно от этого потока демагогии. Он вёл в трясину философского словоблудия, где можно было утонуть навсегда, так и не коснувшись дна простых но неприятных фактов. Нужно было срочно вернуть его в хоть какие-то вменяемые берега логики. Я поймал его небольшую, едва заметную паузу для расстановки новых ловушек – и вклинился.

– Если отбросить шелуху, среди всех концепций счастья есть одна, которую понимает даже ребёнок: мы счастливы, когда получаем то, чего хотим. Но вопрос в другом: а чего, чёрт побери, мы хотим на самом деле? Какие наши «хотелки», будучи удовлетворёнными, приносят не просто минутный кайф, а то самое пресловутое «счастье»? Где тут содержимое, а где упаковка? Потому что галактика научилась продавать нам блестящую обёртку с надписью «Счастье», а внутри – просроченный воздух!

Рандли заёрзал в своём кресле из лиан. Не от дискомфорта. От нетерпения. Он явно ждал, когда я закончу, чтобы подсунуть свой заранее заготовленный козырь. Он поймал мою мысль на взлёте и, не дав ей набрать высоту, сбил.

– Но в этом определении счастья, – вставил он и его голос приобрёл оттенок профессора, разоблачающего первокурсника, – Кроется фундаментальная слабость. Игнорируется вопрос об источнике потребности. Имеет ли она, подобно голоду, чистый физиологический источник? Или это уже изощрённая потребность в утончённой еде, навязанная культурой? А может это потребность социально сконструированная – в алкоголе, чтобы расслабиться; в новом космолёте, чтобы поддерживать статус или в бесконечных технических безделушках, чтобы заполнить экзистенциальную пустоту? Или, что ещё интереснее потребность патологическая? Как, скажем, при садизме… или мазохизме?

«Класс! – вклинился мой цинк, – Блестящий способ натянуть чучело правды на глобус галактики. Он только что мастерски, одним росчерком когтя, объединил мою текущую жажду коктейля, смутное желание новенького космолёта и мою явную, клиническую склонность к мазохизму (раз я всё ещё тут сижу и слушаю эту ахинею), в одну аккуратную папку с грифом «Социально навязанные патологические потребности». И подал это не как оскорбление, а как глубокомысленное уточнение. Это не спор. Это – диагностика. И диагноз, который он мне ставит, звучит как «удобный для системы носитель новых идей, чьи базовые импульсы можно легко дискредитировать». Браво, доктор!».

Я не стал спорить с его классификацией. Спорить с тем, кто только что назвал твоё существование совокупностью изъянов, – значит признать правомерность самой системы оценок. Вместо этого я просто немного откинулся в странном кресле, давая понять, что удар принят, но он далеко не смертельный.

– Ну, да, – неторопясь подхватил я, делая глоток, чтобы немного притушить им свой сарказм. – Поэтому потребность ломать чужие жизни или травить себя всякой… гадостью обычно не считают легитимной. Даже если в конкретный момент это приносит кайф. Но есть и другая позиция.

Я поставил бокал с тихим, но чётким стуком о подлокотник-ветку.

– Вопрос не в том «Хочу я этого или нет?», а в том, «Способствует ли это моему развитию или наоборот?». Только исполнение желаний в интересах сути человека ведёт к настоящему счастью. В первом случае лозунг простой: «Я счастлив, если получаю всё, что захочу». Во втором посложнее: «Я счастлив, если получаю то, что должен хотеть для оптимальной самореализации».

Я вывалил всю эту чушь про «должен хотеть» существу, чья самореализация похоже измерялась в тоннах оказываемого давления и квадратных световых годах контролируемого пространства. Идеально.

– Ваше утверждение, – прорычал рептилоид, и его голос потерял последние следы лекторского спокойствия, – Недопустимо с точки зрения общепринятой научной мысли. Оно вводит норму. Оценочный и субъективный критерий. И тем самым лишает весь анализ объективности, превращая его в морализаторство.

Он произнёс слово «морализаторство» с таким презрением, будто это название редкой и неприятной болезни.

Адреналин – старый, верный друг, вдруг пробил толщу алкогольного тумана и ударил в виски холодной, ясной волной. Ладонь, сжимавшая бокал, стала влажной: «Так что, значит, объективность – это священная корова, да? Ну что ж, тогда давайте её резать»

– Тогда возникает встречный вопрос, – парировал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – А правда ли, что само понятие «норма» объективно?

Я выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в густом воздухе джунглей, а затем продолжил.

– И разве объективно определяемая природа любого живого существа – от амёбы до… ну, до нас с Вами – не ведёт к одной и той же базовой цели? А именно к наиболее полному раскрытию своего потенциала? Разве из этого не вытекает, что одни модели поведения, одни «нормы» этому способствуют, а другие вредят?

Я посмотрел прямо на него, уже не пытаясь казаться просто любопытствующим дилетантом и продолжил.

– Вы же не станете утверждать, что болезнь – это просто «альтернативный вариант здоровья»? Это же абсурд. Так почему с разумом, с обществом, с тем, что делает нас нами, должно быть иначе? Почему патологию власти, патологию жадности или патологию саморазрушения мы обязаны рассматривать как «равноправные субъективные выборы», а не как то, чем они действительно являются – сломанными механизмами, которые портят жизнь своему носителю и всем вокруг?

Я сделал паузу, глядя на его непроницаемую, чешуйчатую морду, в которой читалось только вечное равнодушие хищника, и продолжил, доводя мысль до логического – и для него, возможно, оскорбительного, конца.

– Те, кто так яростно защищает «субъективность» счастья, никогда не применяют эту логику к медицине. Послушайте, если у пациента пристрастие к тому, что методично разрушает его печень, лёгкие или мозг, ни один уважающий себя врач не разведёт лапками и не скажет: «Ну что ж, если курение, наркотики и пожирание сахара – его высшее счастье, то пусть наслаждается, мы же не моралисты!» Нет. Его признают больным. Его потребность назовут патологией. Потому что она объективно вредит организму. И это не считается «ненаучным»! Это считается очевидным! Потому что между здоровьем и болезнью есть объективная, измеримая разница.

Я аж подался вперёд, будто через стол в баре, а не через пропасть философских дебрей. Меня уже было не остановить.

– Так скажите мне, Мастер Рандли, в чём принципиальная разница, когда дело касается не печени, а психики? Не лёгких, а общества? Почему разрушительную жажду власти, патологическую жадность или мазохистское стремление к подчинению мы должны обряжать в тогу «личного выбора» и «субъективного счастья», а не называть тем, чем они являются – симптомами социальной и психической болезни, которая калечит и носителя, и всех, кто рядом?

Я выдохнул, окончательно опустошённый. Запас слов, идей и даже сарказма был исчерпан. Осталась только усталость и пульсирующая в висках мысль: «Ну вот, ты блеснул. А теперь-то что?»

Я ждал ответной тирады. Логического взрыва, холодного гнева, презрительного шипения – чего угодно, что вернуло бы нас в знакомые рамки спора.

Но Рандли молчал. И не просто молчал – он замер. Его огромное тело в кресле из лиан даже не шелохнулось. Только жёлтые, вертикальные зрачки были прикованы ко мне с такой интенсивностью, что стало физически тепло. Он меня не слушал. Он меня взвешивал. Оценивал не как оппонента в дискуссии, а как явление. Как непредвиденную переменную, сбой в алгоритме, погодную аномалию, которая может одинаково вероятно принести живительный дождь или сокрушительный потоп. В его взгляде не было ни гнева, ни одобрения. Был лишь холодный расчёт.

– Да, – наконец произнёс он. Рычание было низким, как отдалённый гром. Но в нём впервые за весь разговор прозвучала нота, которую мой имплант воспроизвёл как… уважение. Только холодное, как космический вакуум. Но уважение.

– Вы, похоже, крепкая кость. – прервал он молчание, – Которую не проглотить… и не вытащить. Так чего же Вы добиваетесь?

Вопрос, простой и прямой, но застал меня врасплох. Я даже смутился. Почувствовал, как жар прошёлся по щекам.

«Блестяще. Абсолютный триумф логики. – весело заметил внутренний ведущий, – Ты провёл блестящую операцию по защите своего эго, забыв есть ли у этого эго вообще какие-то планы на будущее, кроме «не выглядеть тупым сейчас». Ты не игрок. Ты – живой щит для собственного самолюбия».

– Да ничего, толком, – лишь смог выдавить я, беспомощно пожимая плечами. Жест вышел каким-то по-детски неуклюжим. – Просто Вы заняли чёткую позицию… а я, похоже, рефлекторно занял противоположную. Армейские навыки, знаете ли. Если на тебя наступают – контратакуй. Даже если не очень понимаешь, зачем.

Я замолчал, чувствуя себя полным идиотом. Герой, только что произнёсший пламенную речь о болезнях общества, признался, что спорил просто из духа детского противоречия. Великолепно. Идеальный финал.

– Ну да, – он прорычал с почти осязаемым сомнением.

Я буквально слышал, как скрипят шестерёнки в его рептильном мозгу: «Никто не бывает настолько бесцельным. Значит цель так хорошо скрыта, что даже он сам её не видит. Опасно.»

– Думаю, для первого знакомства нам должно хватить этой… беседы. Тем более, что, – он сделал лёгкий жест лапой, и где-то в глубине джунглей-голограмм что-то тихо щёлкнуло, – Нас уже давно ждут на брифинге. Нужно же хоть как-то обозначить, в какую сторону двинется галактика в ближайшие несколько лет.

– Несколько лет?! – вырвалось у меня, и я услышал в собственном голосе нотку наивного ужаса. Я был в шоке. В моей голове этот сценарий выглядел как быстрая, пусть и кровавая, операция: старый Совет – в утиль, выборы, через месяц – новые лица за теми же голограммами. Неприятно, но быстро. – Я думал, – пробормотал я , – Новый Совет выберут гораздо скорее. Через месяц-другой.

– Ах, Вы думали… – протянул Рандли, и в его голосе была такая ирония, что что ею можно было резать титановые сплавы. – Нет, агент. Всё не так просто. Особенно после того, как Вы публично скомпрометировали Совет практически в полном составе. Теперь любая ускоренная процедура будет выглядеть как попытка протащить туда таких же. Так что в этот раз это будет очень долгий и очень дорогой процесс. И, кстати, – он наклонил массивную голову и его зрачки сузились до щелочек, – Готовьтесь. Многие кандидаты захотят заручиться Вашей поддержкой. Вы же у нас теперь… «Голос Космической Истины», – произнёс он с бутафорской почтительностью, – Бренд, так сказать, который мы все будем долго и дружно раскручивать.

От осознания его слов меня накрыла волна чистейшей, неразбавленной тревоги. «Голос Космической Истины». Звучало как название дешёвого голо-сериала или особенно пафосного сорта энергетического напитка. Меня чуть не стошнило прямо в коктейль.

Рептилоид поднялся медленно, с древней, неспешной грацией. Живые ветви-кресла с тихим, покорным шелестом разомкнулись, освобождая его. Джунгли вокруг замерли, будто затаив дыхание.

– Ладно, пора. Руководители межгалактических информационных служб уже достаточно ждали на внешнем инфотерминале. Ещё немного – и их нетерпение создаст ненужное… напряжение в соцсетях. Вы же не хотите, чтобы галактика начала подозревать, что мы тут, в уютных виртуальных зарослях, договариваемся о чём-то… без её ведома?