К.Блэквуд Не проси

Сейчас она горела ровным, неприятным огнём.

Телефон завибрировал. Криминалист.

— Ян, ты сидишь?

— В машине сижу. А что?

— Жертв не одна.

Ян выпустил дым в щель и стряхнул пепел.

— Это было понятно. Сколько конкретно?

— Минимум три. Это по тому, что в пакете. Кости разные, не совпадают по возрасту и полу. Одна — твой Ярцев, тут вопросов нет, по зубам почти сразу подтвердили. Вторая — женщина, лет сорок. Третья — пока не знаю, фрагменты слишком мелкие. И, Ян...

— Ну?

— Это всё свежее. Все трое — за последние две недели, край — три. Понимаешь, о чём я?

Ян понимал. Он медленно стряхнул остатки пепла в окно и выбросил в окно уже тлеющий окурок, не сводя глаз с расплывающегося пятна на лобовом стекле.

— То есть он работает быстро.

— Очень.

Криминалист помедлил, перевернул один из фрагментов пинцетом, поднёс ближе к лампе и немного хриплым голосом произнес в трубку:

— И, Ян... тут ещё кое-что. Края ран — они не резаные.

— Продолжай.

— Там, где конечности отделяли, — да, инструмент. Пила, возможно. Грубо, но уверенно, там края рваные. А вот места, где отсутствуют глаза, уши, пальцы, часть мягких тканей... там другое.

— Что другое?

— Края другие.

— Точнее?

Криминалист ещё немного помолчал и ответил.

— Ожоговые. Как будто плоть не вырезали, а выжгли изнутри. Я не знаю инструмента, который оставляет такие следы.

Ян поблагодарил, отключился и какое-то время сидел неподвижно. Снег уже завалил всё стекло, машина превратилась в маленькую белую коробку, посреди снежной пустыни, отрезанную от мира. Он подумал, что это, наверное, неплохо — побыть пять минут отрезанным.

Потом завёл двигатель.

Ехать нужно было в клинику, где работал Ярцев. Опросить коллег, выяснить, не было ли врагов, не угрожал ли кто, не вёл ли подозрительных пациентов, которые остались недовольны обслуживанием. В общем стандартный набор вопросов, на которые в девяти случаях из десяти получаешь такие же стандартные ответы: «нет, что вы, он был такой хороший». Ян знал это наизусть.

Но сейчас его больше интересовало другое. Убийство произошло в достаточно людном месте, можно сказать, на глазах у всех, но никто ничего не видел и не слышал. Если так, значит убийца был хорошо подготовлен и делал это, скорее всего не в первый раз. Но он должен был сделать ошибку, хотя бы одну, допустить досадный просчёт. И Яну нужно было найти эту ошибку.

Он развернулся, чуть пробуксовав на снегу, и поехал обратно — к парку.

У входа в парк его встретил тот же сержант, что дежурил утром, — молодой, краснощёкий, с примёрзшими к воротнику снежинками.

— Товарищ старший следователь, тут это... — он замялся. — Тут женщина пришла. Говорит, видела что-то тридцать первого вечером. С собакой гуляла.

Ян остановился.

— Где она?

— В будке у охраны греется. Сама пришла, по своей воле, как новости услышала.

— Веди.

Будка охраны была тесной, прокуренной, с чайником на тумбочке и иконкой над дверью. Женщина сидела на краешке стула, прижав к себе маленькую лохматую собачонку, которая недоверчиво поглядывала на Яна снизу вверх. Самой женщине было лет тридцать пять, в дорогом, но неаккуратно надетом пуховике, без макияжа, с покрасневшими то ли от холода, то ли от слёз глазами.

— Здравствуйте, — Ян присел на край стола напротив, чтобы быть с ней на одной высоте. — Смирнов, старший следователь. Расскажете, что видели?

— Я не видела, — сразу сказала она. — Я слышала.

Ян достал блокнот.

— Рассказывайте. Я буду записывать важные детали, если Вы не против.

— Нет-нет, делайте как Вам удобно. Я тридцать первого вечером гуляла с Тошей… с собакой моей, — она кивнула на животное. — Я остановилась у ларька, кофе взяла. И тут крик. Один. Далёкий, но очень отчётливый. Не как когда кто-то навеселе. Другой.

— И какой же?

Она долго молчала.

— Как будто человек не просто испугался. Я никогда раньше не слышала таких криков в своей жизни. Сложно описать, это было ужасно.

Ян записал это слово в слово.

— Было что-то ещё?

— Да. Какой-то скребущий звук... будто пила. Не электрическая — ручная, с тихим металлическим присвистом. Я ещё подумала: кто же под Новый год под мостом доски пилит? А потом Тоша начал скулить, и я пошла быстрее.

Ян записал, не поднимая головы. Рука его, против воли, чуть дрогнула на «это было ужасно». Он перечитал — почерк разъехался, последняя буква уползла за поля.

— Понятно, что вы сделали потом?

— Дальше я… — она сглотнула. — Я... понимаете, я подумала — ну мало ли, праздник, может, кто-то развлекается. Тоша начал скулить, а я… я просто пошла. У меня ужин был, друзья ждали. Сами понимаете, Новый год...

Ян поднял глаза. В будке было душно, на стекле изнутри собирался иней от их дыхания, чайник на тумбочке тихонько щёлкнул, остывая.

— Во сколько это было?

— Кофе я взяла в десять минут седьмого примерно, у меня в чеке должно быть. Минут через пять услышала крик и этот противный железный звук.

— Где именно? Помните?

— Со стороны моста. Там, где дорожный переезд, под которым склон с кустами. Я на эту сторону вообще никогда не хожу, там темно и… ну, там бомжи всегда.

Ян медленно закрыл блокнот, не дописав. Слово «бомжи» осело где-то внутри, тяжело, как мокрый снег на ветке. Он вспомнил жёлтые зубы, которые ему померещились утром в дыму над пакетом, — и тут же оборвал себя. Померещились. Хватит.

— Вы кому-нибудь рассказывали о случившемся?

Она покачала головой.

— Только мужу, ночью уже. Он сказал — ерунда, кому ты будешь звонить в Новый год с криками непонятными. А утром… утром я в новостях прочитала. Что нашли труп. И поняла, что это, наверное, было оно. — Она посмотрела на Яна почти умоляюще. — Скажите, я могла бы…

— Вы ничего не могли, — сказал Ян, и сам удивился, как ровно это прозвучало. — Если бы вы туда пошли, у меня было бы два пакета.

Она кивнула, опустив глаза. Тоша лизнул ей запястье.

Ян поднялся, поблагодарил, взял номер, попросил завтра подъехать в отдел подписать протокол. Вышел из будки, сильно хлопнув дверью. Иконка над дверью затряслась, но удержалась на месте.

Холод после прокуренной духоты ударил в лицо так, что заслезились глаза. Он постоял так минуту, глядя на парк — на заснеженные ёлки, на тёмные провалы между фонарями, где две лампы давно не горели.

Шесть пятнадцать. Тридцать первое декабря. Крик со стороны моста.

Ян решил не терять времени и пойти туда самому — не вызывая никого. Сержант хотел что-то сказать вслед, но осёкся, увидев, как старший следователь идёт с очень грозным выражением лица.

Под мостом снег был утоптан. Не то чтобы тропа — просто следы, много следов, разной обуви и размеров. Они путались, перекрывали друг друга, было почти невозможно понять откуда и куда они вели. Ян присел, посветил фонариком телефона. Ожидаемый набор - бутылки, окурки, рваный пакет из-под чипсов. Обычный мусор самой обычной зимы. Но чуть дальше, в углу, где бетонная опора уходила под арку, виднелось что-то более организованное: коробки, сложенные одна в другую, обрывок простыни, торчащий из-под снега угол фанерного листа. Не дом. Скорее ловушка, замаскированная под жильё.

Он подошёл ближе, и ноющая точка под рёбрами, та самая, разгорелась так, что он на секунду остановился перевести дыхание.

Запах. Он ударил в ноздри первым.

Слабый, выветрившийся, забитый сверху сыростью и бензином от дороги, — но он был. Тот самый, металлический, приторный, какой Ян помнил по моргу и по нескольким очень скверным квартирам за десять лет службы. Ян натянул перчатку, осторожно отвёл в сторону угол фанеры.

Под ней, на подгнивших досках, темнело пятно — большое, неровное, по краям уже пожелтевшее от снега, а в середине ещё бурое. Рядом валялась детская туфелька. Без пары, с облупившимся розовым лаком на носке.

Он смотрел на эту туфельку дольше, чем стоило бы. Потом достал телефон, но не стал никому звонить — сначала сфотографировал. Раз, другой, под разными углами. Туфелька была старая, года три ей, не меньше. Лак облез точно не вчера.

Ян мысленно поймал себя на слове: «реквизит».

И сразу пожалел, что оно вообще пришло ему в голову.

Он выпрямился, обвёл фонариком стены. На бетонной опоре, на уровне глаз, что-то нацарапано. Не граффити — слишком мелко, да и на художественную инсталляцию тоже было не похоже. Ян подошёл вплотную.

Цифры. Столбиком. Даты — числа, месяцы, кое-где — год. Самая ранняя — двадцать девятое декабря две тысячи двенадцатого. Самая поздняя — тридцать первое восемнадцатого, в углу, ещё совсем свежая, с бетонной пылью по краям.

Ян пытался посчитать, но постоянно сбивался. Считал заново. Итого у него получилось двенадцать надписей.

Потом он посветил внимательнее и заметил то, что сначала принял за одну надпись: последние три даты стояли плотной связкой. Не годовой интервал, не привычный зазор между отметками, а почти одна под другой. Середина декабря. Двадцать седьмое. Тридцать первое. Три свежие жертвы.

Антон был не единственным за последние недели. Он был последним.

Ян отступил на шаг, упёрся спиной в холодный бетон противоположной опоры и медленно сполз по нему на корточки. Достал сигарету, не закурил — просто повертел ее между пальцев, а потом засунул за ухо. Снег ровно и неспешно падал с неба, забивался под воротник, таял на шее.

Двенадцать дат. Не все — тридцать первое, но все — конец декабря или первые дни января. Время, когда город шумит, пьёт, забывает и почти не слышит никаких посторонних шумов, а криков - тем более.

Никого из жертв не нашли. Эта мысль плотно засела у Яна в голове.

Двенадцать зарубок. И место под тринадцатую — слева, чуть ниже последней даты, бетон там был зачищен, светлее остального. Место ждало следующей жертвы.

Ян сделал ещё одну фотографию, уже этого зачищенного пятна, и отправил себе же на почту. Привычка — не доверять ни одной базе, кроме собственного ящика и блокнота на резинке.

Были дела. Конечно, были. Пропавшие, неопознанные фрагменты, заявления, которые закрывали за давностью или перекидывали из папки в папку. Но никто не сложил их в единое целое и не увидел в этих зимних исчезновениях организованный счёт.

Двенадцать человек пропали из города, в котором жил Ян, в котором он работал уже много лет, — и город не заметил ни самих смертей, ни связи между ними.

Ян провёл ладонью по лицу. Перчатка пахла бетонной пылью и чем-то ещё, чему он не хотел давать названия.

Потом встал, вызвал по рации криминалистов, продиктовал координаты. Голос был спокойный, рабочий. Точка под рёбрами горела ровно.

Пока ждал, ещё раз посветил фонарём по углам. В дальнем, где стенки сходились в темноту, луч выхватил из снега ещё одну деталь — мелкую, не сразу понятную. Ян нагнулся, подсветил ближе.

Зуб. Человеческий, коренной, с серой пломбой. Он лежал отдельно, в стороне от пятна, как будто кто-то случайно выронил его, переходя из угла в угол, и не заметил пропажи.

Ян не стал его трогать. Только сфотографировал — сначала общий план, потом крупно, так близко, что на экране стала видна серая пломба.

— Ребята, — сказал он в рацию, не отрывая взгляда от зуба, — здесь ещё один вещдок. Зуб. Не затопчите.

Криминалисты забрали зуб позже уже при нём: пинцет, пакет, маркировка, подпись. Всё как положено. Ян даже запомнил номер на бирке — не специально, просто цифры сами врезались в память.

И всё равно, когда пакетик исчез в чемодане эксперта, у Яна осталось чувство, что зуб никуда не уехал. Что он всё ещё лежит там, в грязном снегу, и ждёт, когда его снова найдут.

Где-то наверху, по мосту, прошла фура, бетон под ногами тихо дрогнул, со свода посыпалась тонкая пыль. Ян поднял голову. На внутренней стороне арки, прямо над тем местом, где он недавно сидел на корточках, висело что-то тёмное — большое, продолговатое, привязанное за верёвочку к ржавому крюку. Он не сразу понял, что это, и пришлось подсветить фонариком ещё раз.

Сначала он подумал, что это тряпки. Потом фонарь зацепился за хвост. И ещё за один. Под сводом висели крысы. Десятки. Связанные в одну тяжелую, отвратительную, медленно покачивающуюся массу. Из их челюстей вниз до сих пор текло что-то мерзкое, изредка капая на и без того грязный снег под ногами.

Ян обвёл фонарём бетонную арку. Сначала он решил, что это просто царапины — кто-то ковырял стену от скуки. Но линии не пересекались случайно. Он подошёл ближе. Это были не буквы. И не цифры.

Тонкие, аккуратные борозды уходили в бетон на глубину ногтя. Спирали, замкнутые круги, короткие насечки, выстроенные в повторяющиеся связки. Узор не расползался — он держался, как будто подчинялся какому-то правилу, которого Ян не понимал.

Ян медленно повёл лучом дальше. Символы шли вдоль всей арки. Не хаотично — полосами. У него неприятно сжалось внутри.

— …чёрт.

Он отступил на шаг, чтобы увидеть всё сразу. И только тогда заметил, что знаки расположены не просто рядами. Они сходились вниз, к центру. К тому самому месту, где на досках темнело бурое пятно.

Как будто всё здесь — стены, пол, даже мусор — было выстроено вокруг одной точки.

Здесь отметки были вписаны в знак. Как будто каждая — часть чего-то большего.

Он попытался уловить логику — хотя бы повторение, закономерность, но ничего не вышло.

И всё же было ощущение, что если смотреть дольше — рисунок начнёт складываться во что-то понятное. Во что-то напоминающее треугольник, внутри которого была багровая открывающаяся дверь.

От этой мысли стало не по себе. Ян резко отвёл взгляд.

Фонарь дрогнул в руке, луч скользнул выше — туда, где бетон уходил под свод.

На секунду ему показалось, что линии там глубже. Грубее. Как будто их делали не тем же инструментом. Или не той же рукой.

Он сжал фонарь крепче.

— Хватит.

Ян сказал это вслух, сам себе.

Он провёл фонариком ниже и увидел след волочения. Старый, но не полностью заметённый. Что-то тяжёлое тащили от укрытия к боковой тропе, дальше — туда, где начиналась Пролетарская. След был прерывистым: там, где снег расчистили дворники, он исчезал, а там, где начиналась грязная наледь, появлялся снова.

Ян замер.

Теперь картина становилась проще и от этого страшнее. Под мостом не просто жили. Сюда заманивали и здесь убивали. А потом ненужное выносили туда, где город сам помогал спрятать следы: к мусору, к сугробам, к собакам, к утренним прохожим, которые не смотрят под ноги, пока им что-нибудь не принесёт их пёс.

А «лучшее», чего не хватало на обнаруженных частях в найденном пакете, исчезало куда-то дальше. Куда — Ян пока не знал...

Уже отходя, Ян открыл блокнот, чтобы записать расположение.

И только через несколько секунд понял, что вместо схемы выводит на полях тот самый знак, который уже начал проступать в линиях на бетоне — треугольник с дверью.

Он выругался, резко зачеркнул страницу и захлопнул блокнот.

Сирена послышалась далеко, со стороны входа в парк. Криминалисты ехали быстро. После того как Ян лично проследил за тем, чтобы про найденный зуб не забыли и забрали куда нужно, он потушил сигарету о подошву и спрятал окурок в карман, чтобы не мешать своим же коллегам, и вышел из-под моста на снег. Уже темнело, хотя по часам было всего около четырёх. Фонари вдоль аллеи начинали загораться один за другим, но два по-прежнему не работали — те самые, между которыми тянулась полоса темноты.

Он стоял и смотрел на эту полосу, и думал, что Антон Ярцев тридцать первого вечером пробегал ровно через неё. И что если бы хоть одна из ламп горела, может быть, никакого пакета на углу Старой Братиславской второго января бы не было.

А может быть, всё равно был бы. Потому что человек, который шесть лет ведёт счёт на бетоне, лампочку себе бы точно смог поправить.

Ян достал телефон, нашёл в контактах номер начальника. Поднёс к уху. Пока шли гудки, смотрел, как снег засыпает следы, которые он сам только что оставил у входа под мост. Засыплет быстро, аккуратно, как будто кто-то давно научил эту зиму подчищать за собой.

— Шеф, — сказал он, когда трубку взяли. — Нам нужно поднимать архив. Все висяки по пропавшим без вести по округу. За шесть лет.

В трубке молчали несколько секунд.

— Сколько, ты говоришь?

— Двенадцать жертв.

Снова молчание. Потом — короткий, усталый выдох.

— Жду в отделе через час.

Ян убрал телефон. Постоял ещё немного, глядя на тёмный зев под мостом, откуда уже выходили двое в белых комбинезонах с чемоданчиками. Один из них, увидев его, поднял руку — мол, заходим, работаем. Ян кивнул в ответ и пошёл к машине. На сегодня он уже наработался, пусть сами дальше разбираются.

По дороге он поймал себя на том, что считает шаги. Не специально — просто считает, как будто кто-то внутри него начал и не может остановиться. Один, два, три. До машины оказалось сто пятнадцать. Он сел за руль, захлопнул дверь и сидел ещё минуту, не заводя.

В голове, помимо его воли, складывалась простая, неприятная арифметика. Если двенадцать за шесть лет — это в среднем два человека в год. Но последняя зарубка стояла впритык к предпоследней, всего в нескольких сантиметрах, без зазора. Криминалист сказал — три тела за две недели. Значит, в этот сезон он работал чаще. Не раз в год, не по старому ритму. Что-то изменилось.

Внутри у него уже складывалась карта: парк, мост, укрытие, даты, след волочения, промзона, Пролетарская.

Под мостом людей убивали, но это была не финальная точка. Это был лишь перевалочный пункт.

Ян завёл двигатель. Дворники тяжело пошли по стеклу, сгребая в стороны полусантиметровый слой снега. Под мостом, в зеркале заднего вида, мигнула вспышка криминалистской камеры — раз, другой. Он отвёл глаза.

В отделе его уже ждали.

В отделе царила после-праздничная безлюдность. Большинство кабинетов были закрыты, в коридоре пахло только пылью, дешёвым кофе и чем-то резиновым — Ян вспомнил, что на этаже меняли линолеум, вроде обещали к Новому году закончить, но не успели. На входе в оперативный отдел сидело сразу трое: Серёга Чеботарёв, долговязый и синюшный — после запоя, судя по виду. Сашка, опер без внутреннего стержня и без имени, на все дела всегда сливался в тень. Ян никогда не мог понять, что Сашка вообще забыл на такой работе; и Жанна, секретарь, в облезлой шубке и с золотыми ногтями, как зимняя морошка — кислая и при этом абсолютно необходимая. Они встретили Яна с тем напряжённым равнодушием, которое бывает только в провинциальных райотделах: мол, ты тут ходишь весь такой важный со своими вечными просьбами, а у нас дела и так по горло.

— Получилось, — пробурчал Серёга, сразу не глядя, — мы по твоему запросу пробили по архиву. На.

Он протянул один лист А4, напечатанный криво, с оборванными полями. На странице — таблица с двумя десятками фамилий, дат и кратким описанием. Ян подошёл, взял бумагу и присел на край Жанниной стойки. Лист сразу пропитался её едким, тёплым запахом: лак для волос, кофе три в одном, сигареты с запахом ванили.

— Ну? — спросил он громко, чтобы не казалось, будто читает только для себя.

Серёга смерил его мутным взглядом:

— Двенадцать — по твоей линии. Остальные мы скинули для сравнения, но там, скорее, бытовуха или просто убежали из дома. Основное — здесь.

Ян прочитал первый абзац. Пропавшие лица. Каждый — отдельная жизнь, отдельный провал на месте, где должна быть жизнь, но ее там не было. Мужчины, женщины, подростки, от силы два случая, оба с московскими прописками, по факту - сироты. Один — «Марина Л.», тридцать лет, волонтёр, пропала два года назад как раз накануне зимних праздников. Другой — «Карасёв В., шестнадцать лет», даже не закончил ПТУ. Везде по описанию: «без вести», «не обнаружено тело», «родственники не обращались». Ян снова посмотрел на даты у самого низа списка. Почти каждый раз — конец декабря. Иногда тридцать первое. За год до этого — двадцать девятое, но в общей картине это ничего не меняло. Стало как-то не по себе.

Он понимал, какими были эти зимние вечера: темнота в парке, никого кроме случайных пьяниц или таких же бегунов, упирающихся в финальный спурт перед праздничным столом. Он представлял себе, как легко и удобно вырезать таких людей из жизни города, не оставляя места даже крику на морозном воздухе.

— Где по этим делам опросные? — спросил Антон, взглянув на Серегу.

— В архиве или у Леднёва, я у него всё брал. Но ты лучше к начальству сходи — тебя там уже ждут. Если не хочешь бесить шефа - иди прямо сейчас.

В голосе Серёги была почти зависть, замешанная на усталости. Ян пожал плечами, взял лист, ещё раз быстро пробежался глазами по всем строкам, и пошёл дальше: мимо мёртвых кабинетов, мимо чужих пальто, оставленных поверх батарей.

Дверь у кабинета начальника была приоткрыта. Там стоял тихий звон, как будто кто-то не до конца опустил крышку на чашку с чаем. По другую сторону дверей он застал Полякова: мужчина лет пятидесяти, с вечно красными щеками (не от мороза, от постоянного давления), в руках держал два мобильника и печатал на каждом из них сразу двумя большими пальцами. Выглядело забавно. Не хватало только шапочки из фольги.

— И? — не глядя спросил Поляков, когда Ян вошёл. — Что у тебя по нашему мяснику?

Ян присел напротив и положил лист на стол между ними. Поляков кивнул — читал быстро, но ни разу не моргнул.

— По фактам: двенадцать жертв, интервал — от полугода до года, всегда конец декабря. Совпадают район, сезон и тип жертв. Конец декабря, одиночки, люди без плотного круга близких или знакомых. Тела в большинстве случаев не находили. Иногда всплывали фрагменты, но их не связывали с пропавшими. Вот эти двое — студенты. Вот эта — преподаватель. Вот...

Он ткнул в фамилию: «Мусаев С., тридцать три года, работал в больнице».

Поляков поставил один из мобильников на беззвучный и отодвинул лист обратно Яну.

— Ладно, что дальше? Есть рабочая версия?

Ян замолчал. Он перебирал в уме всё, что видел сегодня — свет фонарей над парком, детскую туфлю, цифры на бетоне, подвешенных крыс, непонятные знаки.

— Убийца — не просто садист, — сказал он. — Это ритуал. Каждый год, ровно перед праздником, в одном и том же месте. Готовится. В этот раз три тела — значит, что-то его спровоцировало. Может, паника или что-то другое. Но мотив — не спонтанный, не бытовой. Он больше похож на... культовый. Поляков усмехнулся, покачал головой.

— Культ? Ты серьезно?

— Не в том смысле, как в кино...

Ян старался подбирать слова, чтобы не прозвучать идиотом.

— У него есть система. Он оставил везде под мостом странные узоры и знаки, реквизит — всё, как по правилам. Ни одна деталь не сбилась за шесть лет. В прошлый раз, когда такое было, — он перебрал в памяти старые дела, — это были сектанты на окраине — помнишь, те, что убивали котят и молились на их статуи из воска? Только здесь всё чище, и жертв никто не ищет.

— Думаешь, не одиночка?

— Пока не знаю. Слишком продумано. Возможно, одиночка, но с большим опытом и подготовкой.

Поляков подумал, потом понизил голос, хотя в почти пустом отделе это не имело значения.

— Есть одна идея. У меня есть знакомый… он, скажем так, раньше работал по линии религиозных организаций. Проблемные группы, всякое такое. Я могу кинуть ему наводку, пусть посмотрит, не было ли в округе чего-то похожего. Только, Ян, без шума. Не хочу, чтобы нас потом тягали за яйца в прокуратуре, если мы не докажем, что это не просто маньяк-одиночка.

Ян кивнул. Всё равно другого варианта не было.

— Дай номер, я сам с ним свяжусь.

Поляков рывком вырвал из блокнота листок, быстро нацарапал фамилию, телефон и каким-то образом даже подпись — словно для себя, чтобы потом не забыть. Ян взял листок, сунул во внутренний карман.

— Езжай, — махнул рукой Поляков, — и будь осторожнее. Если ты прав по поводу всех этих оккультных историй, лучше не высовывайся без напарника. Возьми хотя бы Сашку этого, если захочешь, он хотя бы молчит и не мешается под ногами.

Ян только усмехнулся, вышел, потирая плечи — изнутри всё саднило, как будто с утра подтягивался на турнике, а не светил фонариком на чёрт знает что.

В коридоре выключили свет, лампы моргали тускло, в туалете за стеной кто-то сливал воду, шумно и долго. Ян дошёл до своего стола, набросал на листе короткий план — пункты, как всегда, без глаголов: «Парк — логово под мостом— свидетели», «Криминалист — не одна жертва», «Телефон — контакт Полякова». Отметил всё, что уже сделал, и то, что делать совсем не хотелось. Он позвонил по номеру, что дал Поляков, хотя в душе надеялся, что не поднимут. Но ответили на первом же гудке — голос высокий, неприятный, с хрипотцой, как у людей, которые всю жизнь разговаривают в прокуренных коридорах о тайном и явном.

— Да, — коротко. — Это Смирнов, убойный. У Полякова спросите, если что. Мне нужна инфа по оккультным организациям в районе. Не массовым, а закрытым. Интересует всё, что связано с Новым годом как датой, символикой крови, треугольников и закрытых дверей, крыс, жертвоприношений.