К.Блэквуд Не проси

Глава 1. Лучшее-туда

Антон с детства терпеть не мог бегать по кругу, но к тридцати с небольшим понял: есть вещи, против которых бессмысленно возражать. Он стал выходить в парк каждый вечер: сначала для того, чтобы стать выносливей и сбросить пару килограммов, потом — чтобы хоть на час скрыться от вечного гудения рабочих чатов, постоянных дедлайнов и ощущения, что жизнь проходит мимо него. Теперь эта вечерняя пробежка была его единственным способом сохранить свой рассудок и не разлететься на мелкие кусочки, не дать внутренней пружине окончательно лопнуть. Ощущение пустоты внутри ощущалось все сильнее с каждым днем.

Дорога в парк обычно начиналась с раздражения. Антон чертыхался под нос, если в ботинке оказывалась лишняя крошка, если зимняя куртка вдруг становилась тесной или шарф начинал казаться недостаточно удобным. Но стоило добежать до первой аллеи недалеко от моста, как раздражение начинало рассеиваться, уступая место какому-то странному безразличию, в котором неожиданно было очень уютно.

К декабрю в парке стало люднее и громче. Дети катались на санках не только на детских горках, но и по замёрзшей траве, кое-где ещё торчавшей из под навалившегося снега, визжали, падали, потом вскакивали и катились дальше. Молодые родители, одетые в одинаковые пуховики, обсуждали акции в супермаркетах и подарки родственникам. Вечером толпа чуть редела, но всё равно сохраняла праздничную воодушевленность, словно приближающийся Новый год был обязательной, всенародной радостью, и не праздновать было запрещено.

Сегодня вечером парк показался Антону особенно завораживающим: перед новогодними праздниками его усердно украсили множеством ёлок, сверху донизу увешанных разноцветными гирляндами и причудливыми игрушками. Где-то народ лепил из мокрого снега волшебных персонажей популярных мультиков и сказок, а от ларьков аппетитно тянуло свежими хотдогами и горячей кукурузой. Запах смешивался с трескучим морозом, дымом и мокрой шерстью чужих варежек. Еловые ветки на обочинах аллеи провисали под тяжестью снега, роняя его неровными комьями на холодную землю.

Снег внизу, лежавший вдоль беговой дорожки, искрился тусклыми вспышками под редкими фонарями — в двух из них лампы давно перегорели, и между ними тянулись длинные полосы темноты. Удивительно, что при всем внимании к парку, фонарей, особенно не перегоревших, было немного. Игрушки на ёлках — некоторые покосившиеся, а кое-где даже с облупившейся краской — отражали цветные огоньки с ларьков, добавляя немного света, которого очень не хватало. Красные, зеленые, жёлтые блики плясали по белому снегу, ослепляющие, почти тревожные.

На своём обычном маршруте Антон думал сразу, как говорится, обо всем и ни о чем. Сегодня в основном о Новом годе — привычном всем празднике, который вроде давно перестал быть детским, а скорее временем, когда у взрослых есть пара выходных, но всё равно каждый декабрь делал вид, что может вернуть человеку прежнюю радость и беззаботность.

— Извините! Пр- пр- прошу прощения… у вас не найдется немного денег, пожалуйста? — внезапный, хрипловаты, будто с трудом выдавленный из опухших и воспалённых связок голос мужчины резко вырвал Антона из его рассеянных, ни к чему не обязывающих новогодних размышлений.

Он даже не сразу понял, откуда взялась эта фигура, такой была внезапность ее появления в перетянутом гирляндами пейзаже парка. Она как будто материализовалась слева от беговой дорожки мгновенно и из ниоткуда: огромная, уродливая, грязная. Первым инстинктом было отпрыгнуть, отскочить куда подальше и ускориться, чтобы как можно быстрее уйти от внезапной угрозы, но ноги не слушались — в этот момент Антон понял, что просто прилип к месту, и застыл там, где его настиг неожиданный окрик.

Его поразило даже не то, что человек оказался настолько близко почти моментально — метра два, от силы три, — а то, что он не был на самом деле ни страшен, ни агрессивен. Это был, если отбросить всю чудовищность внешности, самый обычный бездомный, каких Антон видел в парке тысячи раз, особенно зимой, когда они сбивались в подобие стай возле ярко освещённых детских площадок и киосков с едой, попрошайничая у прохожих или просто греясь в теплых струях света. Но этот — явно новичок или, наоборот, ветеран, прошедший сквозь все возможные круги санитарного ада — был особенно велик ростом и какой-то нечеловеческой массивности.

На нем болталось чудовищно потрепанное шерстяное пальто, из-под которого торчал выцветший, местами прожжённый шарф, замотанный вокруг шеи так крепко, что казалось: чуть сильнее — и мужчина сам себя придушит. Он тянул к Антону ладонь, обтянутую драной перчаткой с отрезанными пальцами, и на этих пальцах виднелись какие-то наросты из серой, похожей на мокрую муку кожи, как будто их макнули в жидкое тесто и забыли об этом. Вторая рука — или то, что должно было быть рукой...скрывалась под пальто.

Сейчас же Антон почувствовал, как внутри него рождалось мерзкое, чужеродное ощущение — будто бы этот человек способен забрать у него больше, чем просто деньги или время.

Антон моргнул, и на долю секунды ему показалось, что за спиной бомжа колыхнулась тень. Не его собственная — та покорно лежала на снегу, придавленная светом одного из работающих фонарей, — а другая, огромная, бесформенная, которая не принадлежала ни человеку, ни дереву, ни чему-либо, что можно было бы назвать. Она как будто дышала и дрожала на снегу. Антон потряс головой, и тень исчезла. Остался только бездомный — грязный, здоровенный, с дрожащей протянутой рукой.

«Нервы», — сказал себе Антон, подсознательно пытаясь успокоить самого себя.

— Мне очень жаль… но я просто на пробежке, я не беру с собой денег, когда бегаю вечером — вырвалось у Антона слишком быстро и слишком громко. В своем голосе Антон услышал неуверенность и даже, наверное, отсутствие некой отваги. Он стоял, не отводя взгляда от лица бомжа, и с ужасом поймал себя на мысли, что перед ним не просто мужчина, а что-то как будто куда более древнее, вылезшее со страниц постсоветских страшилок о городских монстрах и пропавших без вести людях, навсегда потерянных под городскими мостами и в глубинах канализационных люков.

— Вообще ничего нет, даже карты, — добавил он уже немного тише, почти шепотом, как будто старался стать для собеседника менее заметным.

— Молодой человек, — сказал тот — и в голосе не было ни осуждения, ни злости, только усталость и какая-то удручающая обречённость, — ну вы посмотрите на себя! На вас дорогая спортивная одежда, у вас, наверняка, есть собственный дом, близкие люди, все в порядке и даже лучше, чем у большинства. А у меня — ничего, понимаете? Зима застигла врасплох, холодно. Я бы не стал вас тревожить, если бы не… — он немного понизил голос и, выдохнув, прикрыл рот тыльной стороной подрагивающей ладони: — … у меня за углом маленькая дочь, ей очень плохо, а я не знаю, как ей помочь. Мне кажется, она заболела. Прошу вас, дайте хоть что-нибудь! Для нее! Пожалуйста.

Антон тяжело вздохнул и пытался вспомнить, что ему рассказывали о таких ситуациях коллеги: не вступать в разговоры, не давать денег, не делать резких движений, постараться уйти. Но вместо этого вдруг услышал собственный голос, сорвавшийся на полуторжественный фальцет:

— Я бы помог, честно, но… — он опустил глаза и вдруг почувствовал: если не сделает вообще ничего, то потом, всю оставшуюся жизнь, будет вспоминать этот разговор как самое большое предательство самого себя и своего призвания. — Я врач. Если хотите, я могу осмотреть вашу дочь. Я понимаю, это не деньги, но… может, я смогу чем-то помочь прямо сейчас.

— Вы… вы это серьезно? — бездомный отступил на шаг, и с надеждой посмотрел Антону в глаза. — Вы не шутите? Вы правда врач?

— Да, терапевт. Могу посмотреть, что с ней, — Антон сам не понял, почему так легко сдался, и тут же пожалел о сказанном: у него в голове уже нарисовалась страшная картина, как он стоит где-то на окраинах парка, окруженный толпой мутных личностей и вынужден спасать чужого ребенка, когда у него самого полно неотложных дел.

— Это тут рядом. Мы живем под мостом, там теплее из-за трассы сверху. Она очень слабая, кашляет и не ест ничего третий день. Я прошу вас, — он посмотрел на Антона так, что тот не смог бы отказаться даже если бы хотел, — потратьте несколько минут и посмотрите ее.

Антон молча кивнул. Ему вдруг стало неловко за свое нежелание и нерешимость помогать людям, и в то же время внутри него росла тревога: правильно ли он поступает, не обман ли это, не ловушка ли какая-нибудь? Он уже собрался сказать, что, может быть, проще вызвать скорую, но тут тот самый голос — не громкий, но властный — оборвал поток сомнений:

— Если что, вы так не переживайте, я ведь понимаю как это выглядит со стороны. Вы можете уйти в любой момент, я не держу вас, честно. Я только надеюсь на медицинский осмотр, и все.

Они свернули с дорожки, где ещё слышались звуки праздника и в воздухе витали запахи уличной еды, и пошли в сторону заросшего кустарником склона, где сам снег был грязнее, а земля — усеяна полупустыми пакетами, окурками и осколками стекла. Здесь, на границе парковой территории и городской заброшенности, все выглядело иначе. Не было уже ни веселых семей, ни нарядных ёлок, только куски асфальта, полусгнившие лавки и ещё более редкие фонари, чье едва заметное свечение не позволяло видеть сильно дальше вытянутой руки.

Антон то и дело натыкался ногами на мешки с мусором — некоторые явно были кем-то вскрыты и тут же выкинуты обратно, другие валялись прямо на тропинке. Его провожатый шел впереди, не оборачиваясь, но, кажется, догадывался о его ощущениях.

Антон оглянулся на тропинку, по которой они уже шли некоторое время. Отсюда уже было почти не видно ларьков или разноцветных гирлянд. Он, наверное, еще мог развернуться и пойти назад, крикнуть кому-нибудь или попытаться извиниться, сказать, что передумал и убежать. Но вместо всего этого Антон просто поправил воротник куртки и побрёл дальше.

Спустя некоторое время, пробираясь через покрытые снегом заросли травы, ветвей и мусора, бездомный привел Антона в какое-то подобие самодельного гаража или домика под дорожным мостом неподалеку. Вокруг валялись различные картонные коробки, пустые пачки от сигарет, вскрытые банки консервов, потрепанная простыня и что-то, отдаленно напоминавшее подушку, насквозь промокшую и дырявую, какие-то грязные тряпки и прочий непонятный мусор.

В глубине этого хаоса было сооружено небольшое укрытие, из подручных средств. Сверху были фанерные листы, полом служили подгнившие доски, а стены были сделаны из железных панелей уже давно неработающих стиральных машин и прочей техники, которые можно найти на мусорных свалках.

Антон с ужасом представил, что внутри этого импровизированного домика лежит маленькая девочка, больная, нуждающаяся в немедленной помощи. По его телу побежали мурашки от одной мысли об этом. Где-то в глубине души Антон знал, что тут не окажется ребенка, но он не мог пройти мимо.

Антон нагнулся и шагнул внутрь.

Пусто.

Он простоял так секунды три, глядя в угол, где должен был лежать больной ребенок. Там была только скомканная тряпка и сломанная, на первый взгляд старая, детская туфля без пары. Он на пару секунд замер, пытаясь осмыслить происходящее, все ещё выискивая глазами девочку, которой там никогда и не было. По всему телу Антона прошла леденящая дрожь, пальцы задрожали мелко и бессмысленно.

Он начал разворачиваться.

Удар биты пришёлся в висок раньше, чем он успел увидеть замах. Последнее, что зафиксировало сознание — хруст собственного падения и холод колючих досок под щекой...

Антон пришёл в себя не сразу — сознание возвращалось урывками, как полоски сигнала в мёртвой зоне.

Первым он почувствовал запах.

Не просто кровь или грязь. Что-то тяжёлое, металлическое, сладковатое, как в разделочном цеху, где забыли включить подачу охлаждения. Потом — темнота, почти полная, если не считать небольшого жёлтого пятна фонаря сбоку. Потом — верёвка на запястьях, грубая, мокрая, с торчащими волокнами, впившаяся так глубоко, что пальцы уже не чувствовали ничего, а на коже виднелись свежие кровоподтёки.

Он дёрнулся. Под ним скрипнули доски.

Это был не стол, а что-то наскоро сколоченное из старых дверей и тех же самых фанерных листов. По краям были прибиты жестяные полосы, а между ними темнели узкие желобки.

Антон догадался, для чего они нужны.

— Где... — голос вышел чужим, сиплым. — Где ваша дочь?

Из темноты раздался мерзкий смешок.

— Нет у меня никакой дочери, док. Никогда не было.

В круг фонарного света вошёл бездомный.

Теперь он казался ещё больше. Пальто висело на нём тяжёлой грязной шкурой. Шарф туго обматывал шею. Лицо было мокрым от пота, хотя под мостом стоял мороз. Жёлтые зубы блеснули в кривой улыбке.

— Вы уж простите за обман. Да и за биту тоже. Но вы сами понимаете: по-другому вы бы не захотели остаться.

Антон хотел закричать, но горло сжалось. Он увидел вокруг десятки прозрачных банок.

Несколько — на ящике у стены. Потом остальные. Они стояли на полу, под сгнившими досками, на перевёрнутом ведре с дуркой сбоку, в нише между бетонной опорой и листом фанеры. Банки были наполнены мутной, непонятный жидкостью. В них явно плавали вещи, которые мозг отказывался признавать частями человека.

Глаз. Ухо. Пальцы. Зубы, засыпанные чем-то серым, похожим на соль. В одной банке что-то дрогнуло. Слабо, судорожно. Как хвост ящерицы, который уже оторвали, но он ещё не понял, что теперь он сам по себе.

Антон зажмурился.

— Понимаете, доктор, — сказал бездомный почти ласково, — целиком нельзя. Целиком оно плохо берёт. Давится. Нужны лучшие куски. То, чем человек жил. Чем видел. Чем слышал. Чем трогал. Чем помнил.

Антон открыл глаза.

— Кто... кто берёт?

Бездомный перестал улыбаться.

На мгновение на его лице появилась усталость. Страшная, старая, ставшей маской человека, который давно выполняет свою работу, ненавидит её и всё равно продолжает.

— То, что под городом, — сказал он сухо и монотонно. — То, что не должно подняться.

Где-то наверху проехала машина. Бетонный свод дрогнул. С потолка посыпалась серая густая пыль.

Антон дёрнулся снова, сильнее. Верёвки не поддались, а стянули запястья ещё крепче, раздирая тонкую кожу.

— Вы больной, — прошептал он. — То, что вы говорите - безумие. Вам нужна помощь.

Бездомный кивнул.

— Вы правы. Нужна. Всем нужна.

Он отвернулся и взял с крюка инструмент.

Антон не сразу понял, что это. Сначала — металлический блеск. Потом — ручка, перемотанная изолентой. Потом — тонкое полотно пилы, с мелкими грязными зубчиками, словно пасть крокодила, который только что пообедал.

— Не надо, — сказал Антон. — Вам не нужно этого делать, прошу...

Голос его стал совсем тихим.

Бездомный подошёл ближе.

— Вы хороший, доктор. Очень хороший. С вами оно долго продержится.

Боль пришла раньше осознания.

Она была такой точной и такой невозможной, что первые секунды Антон не мог даже кричать. Потом воздух прорвался из груди, и крик ушёл вверх, в бетон, в арку моста, в морозный вечер, где любой звук рассеивался и становился частью бесконечного шума новогоднего вечера.

Бездомный работал быстро. Без удовольствия — с торопливой, предельной сосредоточенностью.

Он всё время бормотал себе под нос:

— Лучшее — туда. Остальное — вниз. Лучшее — туда. Остальное — вниз. Держится. Пока держится.

Антон почти перестал различать слова.

Последнее, что он увидел, была та самая детская туфелька без пары, лежавшая у самой стены. Розовый лак на носке облупился. Реквизит. Крючок. Маленькая ложь, которая пережила уже многих.

Потом жёлтый свет фонаря стал белым. Потом — чёрным.

А позже, когда парк окончательно опустел и наверху стихли последние хлопки петард и голоса, под мостом снова стало тихо.

Бродяга работал уже без спешки. Он не резал — разбирал. Для него в этом не было наслаждения. Это был давно выученный, необходимый ритуал.

Лучшее он складывал отдельно.

В маленькую банку ушло то, чем Антон смотрел на мир. В промасленную тряпку — то, чем слышал. Несколько коротких свёртков он перевязал тугой ниткой и положил в старую брезентовую сумку, такую потёртую, что она сама казалась найденной на помойке лет десять назад. Каждый свёрток он бережно прижимал к своему сердцу, почти нежно, будто внутри было что-то хрупкое и живое.

Остальное пошло в чёрный строительный мешок. То, что уже не держало памяти, было слишком тяжёлым и заметным.

Потом он полез в тёмную нишу между бетонной опорой и фанерой. Там, присыпанные снегом, лежали ещё два свёртка — старые, уже просевшие, перевязанные тем же тугим узлом. Он держал их здесь дольше, чем следовало. Ждал подходящего момента. Когда город окончательно ослепнет и потеряет бдительность после праздника.

Теперь времени было совсем мало.

В мешки все свёртки с кусками тел ударялись друг о друга глухо, неправильно, как мокрые поленья. Бродяга морщился, но не от отвращения — от усталости. Три жертвы за две недели. Слишком много крови, следов.

Обычно он относил такие пакеты подальше — к заброшенным контейнерам за промзоной, туда, где мусорщики не задавали вопросов, а собаки радовались очередному ужину. Но в этот у него не было сил. И Пустота под землей ворочалась нетерпеливо, требуя своё. Он завязал пакет, перекинул брезентовую сумку с самым ценным через плечо и вышел из-под моста.

Пакет он бросил не у контейнеров, а чуть дальше, у поворота на Старую Братиславскую, в незаметный сугроб между стеной и кучей строительного мусора. Снег быстро начал засыпать полиэтилен, делая его частью обычной городской жизни.

Потом бродяга вытер ладонь о пальто, поправил на плече сумку, поудобнее обмотался шарфом и пошёл, но не в сторону парка.

Он пошёл к Пролетарской.

За некоторое время до этого, буквально за углом по небольшой улочке с маленькой собачкой на поводке гуляла девушка, которая остановилась купить себе горячий кофе. На секунду ей послышался неподалёку крик, собачка навострила уши, а хозяйка лишь пожала плечами, сделала глоток, подумала о том, что у неё сегодня новогодний ужин и встреча с друзьями, и неспеша побрела дальше.

Чёрный мешок нашли спустя несколько дней — второго января.

Он был набит плотно, почти под завязку — так, что полиэтилен натянулся и поблёскивал на морозе. Внутри лежало то, что когда-то было людьми: обрубки рук и ног без пальцев, голова без глаз и ушей, и ещё кое-что, чему сразу не дали названия.

Обнаружил его пес, который радостно притащил хозяйке кусок кисти в своей пасти во время утренней прогулки. Полиция подъехала быстро, около восьми утра. Это было удивительно, учитывая, что праздники были в самом разгаре. Они долго не раздумывали — вызвали убойный отдел. Старший следователь Ян Смирнов появился на месте примерно через полчаса. Его вырвал из сна противный треск телефона и недовольный голос начальника:

— Угол Старой Братиславской, дом пять. Наряд уже там, это по твоей части, Ян. Собирайся и гони туда.

— Шеф, да я даже глаза ещё толком не открыл, а про завтрак вообще молчу.

— Поверь, аппетит сам пропадает, как только доберешься.

Короткие гудки.

Ян наспех натянул пальто, замотал шею, повидавшим мир серым шарфом, напялил первую попавшуюся шапку и поехал по адресу. Шеф оказался прав — есть расхотелось сразу. Пакет лежал на боку, раздутый до предела. Из разорванного края на холодный асфальт медленно вытекала темная густая жижа. Что именно торчало тут и там из пакета - не вызывало никаких сомнений. Сколько человек или их остатков было в этом пакете — непонятно. Пока криминалисты работали, Ян закурил и уставился в одну точку. Второе января. Мусорный пакет с человеческими останками — свежими, крысы ещё не добрались.

Дым сигареты поплыл перед глазами, и на секунду в мутном мареве за пакетом Яну почудилась фигура — оборванная, неподвижная, под два метра ростом, с желтыми гнилыми зубами в широкой ухмылке. Он резко потер глаза. Никого. Пусто. Показалось.

— ...Ян! Голос выдернул его обратно — будто кто-то дернул его за рукав и вытащил из под воды. — Ты вообще здесь? Сигарета вон до фильтра догорела, ты фильтр куришь. Совсем что- ли? Просыпайся давай.

Криминалист явно был не в духе — и немудрено, утро второго января, а он копается в мусорном мешке, набитый человеческим мясом. Ян его понимал.

— Да здесь я, твою мать. Задумался. Не каждый день видишь мешок с руками, ногами и прочим ассорти.

Криминалист кивнул, помолчал и продолжил:

— Там ещё кое-что нашли. Помимо очевидного — спортивные часы, остатки кроссовок и остальное по мелочам.

— Бред какой-то. Кто бы не снял такие часы с трупа?

— Вот и я не понимаю, Ян. Может его не деньги интересовали. Это уже твоя головная боль. Мы свое сделаем, а дальше — ищи своих мясников, людоедов, маньяков, или кто там это устроил.

Ян выбросил догоревший фильтр, подошел ближе, присел на корточки и протянул руку:

— Дай часы.

— Ян, ну улика же, не положено...

— Давай быстрее. Раньше начнем — раньше закончим. Не морочь голову.

Криминалист нехотя передал герметичный пакетик с часами. Ян повертел их в руках. Дорогая, известная модель, которую рекламируют на каждом втором баннере в интернете. Нажал кнопку — часы ожили. Батарейка еще держалась. Повезло. Покопавшись в меню, Ян нашел то, что искал. В журнале учета активности значилось: Антон Ярцев — 31 декабря, пройдено 1,3 км. Осталось выяснить, сколько ещё человек — или того, что от них осталось — упаковано в этот пакет.

В этот момент у Яна в кармане завибрировал телефон. Кто звонил - догадаться было не сложно.

— Ало, Ян, ну что там, давай только побыстрее и без особых деталей, сразу к сути. Появились какие-то новые подробности, мысли, зацепки?

— И вам доброго дня шеф...одну жертву уже установили. Антон Ярцев. Судя по информации из электронных спортивных часов, просто бежал по парку тридцать первого, а потом как-то лишился большей части себя.

— Супер. Именно этим я и мечтал заниматься в праздники. Ладно, подождём. Криминалисты установят точное количество жертв, причину смерти... — тут Ян не удержался и хмыкнул.

— Ян! Я понимаю, что там за пакет, но нужно выяснить, как именно это было сделано и кем. И быстро. Не мне тебя учить.

— Знаю, шеф, извини. Дерьмовое утро выдалось. Похожу ещё, осмотрюсь. С родственниками позже свяжусь.

— Хорошо. На связи. И, Ян — за всю мою службу такого не было. Разберись.

Гудки.

Ян вернул часы криминалисту, привалился спиной к ледяной кирпичной стене, закрыл глаза и снова закурил. Последующие дни обещали быть долгими...

Снег к обеду повалил гуще. Ян сидел в машине у обочины, не заводя двигатель, и смотрел, как ледяные хлопья оседают на лобовом стекле, превращаясь в мутные кляксы. Внутри было холодно, но выходить не хотелось вовсе. Он достал из бардачка небольшую папку, которую успел собрать ещё в отделе — пара распечаток с камер, на которых ничего не было видно, адрес проживания, телефон работодателя.

Антон Ярцев, тридцать два года, разведён, жил один в съёмной однушке на Братиславской. Терапевт в частной клинике. Бегал по вечерам в одном и том же парке, по одному и тому же маршруту — судя по приложению на часах, последние полгода без единого пропуска.

Ян провёл пальцем по фотографии из соцсетей. Лицо было живое, чуть усталое, с тем выражением, которое обычно бывает у людей, привыкших улыбаться пациентам через силу, протокольная вежливость. Он попытался представить себе это лицо на том, что лежало сейчас в чёрном пакете, и не смог. И слава богу.

Из кармана пальто достал блокнот — старый, потрёпанный, с резинкой, потому что компьютеру и телефону Ян не доверял с тех самых пор, как одно дело развалилось из-за исчезнувшего из базы файла. Дело было странное: школьный подвал, свидетели, которые утром уже ничего не помнили, и следы, которых исчезли со всех фотографий. Ян тогда списал всё на невнимательность и ошибки следствия. Почти списал.

Записал коротко, своим неразборчивым почерком: маршрут — один и тот же. Был ли знаком с убийцей? Маловероятно. Убийца готовился? Ждал? Да, скорее всего. Подчеркнул дважды.

Ян откинулся на спинку сиденья и закурил прямо в машине, опустив стекло на длину пальца. Дым тянулся наружу медленно, неохотно, как будто и ему не хотелось туда, где снег, трупы и мороз. Что-то в этой истории не сходилось с самого начала. Не часы — что-то другое, более сложное, чего он пока не мог нащупать. За десять лет в убойном Ян привык доверять этому ощущению — тупой, ноющей точке где-то под рёбрами, которая загоралась всякий раз, когда дело обещало быть не таким, как все остальные.