ANDREW K. Мирвальд

Глава 10

Три дня в лачуге Брана текли размеренно и тихо. Небольшое жилье травника пахло переваренным костным дегтем, сушеной ивовой корой и кислым овечьим молоком. Места внутри было немного, поэтому быт устроился сам собой. На единственной широкой жилой лавке у окна Бран обустроил постель для раненых. Кир, чье левое плечо старик намертво стянул жесткими льняными бинтами и примотал к груди кожаным ремнем, спал у самой стены. Рядом с ним, намертво вцепившись пальцами в край его чистой рубахи, спала маленькая Энни. Девочка все еще вздрагивала по ночам, и Кир, шипя от боли в ключице, аккуратно обнимал её здоровой рукой, укрывая их обожженным на краях овечьим тулупом.

Диби часами пропадала на огороде. Её рёбра, надежно защищенные плотными полосами нового кожаного жилета, почти зажили. Охотница привыкала к трофейному луку. Тяжелый, упругий, усиленный роговыми пластинами, он требовал совершенно иной работы плеч. К исходу третьего дня Диби уже уверенно всаживала стрелы в соломенное чучело у забора, слушая грозный, хлёсткий свист тетивы.

На четвертое утро в дверь лачуги постучали — негромко, но весомо.

На пороге стоял староста Вальдар. Без своего парадного кафтана, в простой походной куртке, он казался уставшим. Лицо старосты осунулось, под глазами залегли темные круги, а в широких ладонях он бережно держал узкий деревянный ящичек, обернутый куском чистой мешковины. За его спиной, вежливо переминаясь с ноги на ногу, стоял местный кожевник.

— Мир вашему дому, Бран, — негромко произнес староста, снимая шапку и переступая порог. Он уважительно кивнул старому травнику, затем перевел взгляд на Кира с сестрой и, наконец, остановился на Диби. В его глазах мешались искреннее удивление, теплота и крестьянская озабоченность.

Вальдар прошел к столу и аккуратно опустил на него свою ношу: — Ну и делов вы наворотили на вырубках, полуночники. Мужики до сих пор телеги с добром оттуда таскают. Хаккон, чтоб ему на том свете пусто было, полтракта обобрал, пока там сидел.

Бран отставил ступку с травами и тяжело вздохнул: — Чего хмуришься тогда, Вальдар? Разбойничье гнездо разорено, радоваться надо.

— Радоваться-то радуемся, Бран, да только у меня под жилами всё стынет, — староста покачал головой и присел на край лавки. — Подумать только: эти твари сидели в трех верстах от нашей изгороди! Мы-то думали, на тракте пришлые кочевники лютуют, а они лагерь под самым носом разбили. Если бы мужики знали, что разбойники так близко окопались, мы бы всей деревней собрались, вилы бы взяли да пошли и вывели этот сброд под корень. А они скрытно действовали, хитрые, сукины дети... под честных лесорубов рядились. Кабы не Диби, мы бы до зимы так слепыми и ходили.

Вальдар повернулся к девушке, и его голос смягчился, став по-отечески серьезным: — Мужики рассказали, что в лагере видели. Про часового в крапиве у тропы, и про самого Хаккона, которого твой пришлый паренек в шалаше приговорил. Диби, дочка... Деревня перед тобой в долгу. Ты девка молодая, а отваги в тебе оказалось больше, чем во всех моих пастухах, которые от любой тени в кусты прыгали. По закону приграничья и по совести я обязан тебе награду выдать за спасение общины.

Староста замолчал, отвел взгляд в окно и тяжело вздохнул: — Да только ты сама видишь, какое время пришло. Скверна наступает, изгородь загона плотники никак собрать не могут, две овцы начисто иссохли. Всё серебро, что мужики из сундуков Хаккона вытряхнули, до единой монетки уйдет южным купцам на закупку зимнего зерна и нового скота. Казну выгребли дочиста, чтобы деревня просто до первой оттепели дотянула. Денег нет, Диби. Нечего мне тебе в кошель насыпать, как бы мне того ни хотелось.

Диби сделала шаг к столу и качнула головой: — Вальдар, мне не нужно твое серебро. Мы шли туда ради Энни.

— Я знаю, — староста грустно улыбнулся, но тут же помрачнел и потянул за край мешковины, открывая узкий футляр из мореного дуба, украшенный серебряной ковкой и незнакомой сложной эмблемой с переплетенными лозами. — Но с пустыми руками ты от меня не уйдешь. Мужики, когда палатку главаря разбирали, нашли под настилом вот это. Похоже, Хаккон снял ящичек с какого-то столичного обоза на тракте. Забирай. Это твоя законная доля.

Вальдар щелкнул защелкой и открыл крышку. На фиолетовом бархате покоились два длинных изящных кинжала из матовой темной стали. В их тяжелые рукояти были вживлены крупные фиолетовые камни, внутри которых, словно в глубине ночного омута, лениво переливалась сиреневая искра.

Сайгар под столом мгновенно проснулся, глухо зарычал и попятился назад, прижав серые ушки. Кир у окна аж подался вперед, затаив дыхание.

Бран подошел ближе, вглядываясь в кристаллы, и его лицо натянулось: — Вальдар... Это ведь магия. Работа дорогая, столичная. Зачем ты девке это отдаешь? Опасные вещи.

— Потому и отдаю, Бран, что так правильнее, — староста понизил голос, серьезно и доверительно глядя на травника. — Кожевник мой, как этот короб принес, три дня сам не свой ходил — говорит, камни эти по ночам фиолетовые тени по стенам пускают. Мужики наши — простые люди, они этой чертовщины боятся, у нас и без того нечисть всякая лезет. А главное, Бран... ты ведь знаешь, через пару дней на тракт патруль Ордена из Элириума прибудет границы проверять. Если они у меня в управе найдут вещи разграбленного столичного обоза — они нас самих за пособников разбойников сочтут! Решат, что мы с Хакконом в доле были. Деревню подпалят и не дрогнут.

Вальдар пододвинул футляр к Диби: — А у тебя, охотница, рука не дрогнет. Ты силу Хаккона сломала, у тебя отцовская порода. Спрячь их, пользуйся, делай что знаешь. Патрульным мы скажем, что банду волки в Чащобе порешили, а добро их погорело. Спаси деревню еще раз, забери это от греха подальше.

Слухи в приграничье Вердании обладали собственной, дурной силой. Стоило старосте закрыть за собой дверь, как дед Бран, хмурясь, ушел на деревенскую площадь. Вернулся он поздно, когда маленькая Энни уже крепко спала на широкой лавке, уткнувшись носом в чистую рубаху брата.

— Языки бы им поотрывать, — Бран в сердцах бросил шапку на верстак и принялся яростно набивать трубку сушеной травой. — Мужики у костра три бочки пива осушили, пока трофеи делили. А мимо как раз обоз шел в Мидден. Купцы послушали этот бред про девку, которая в одиночку всю банду порешила, глаза выкатили и погнали лошадей так, будто за ними Скверна по пятам прется.

Кир аккуратно, чтобы не потревожить сестру, пересадил Сайгара с колен на подоконник. Котёнок недовольно мявкнул, но тут же свернулся клубком.

— До Миддена два дня пути, — Бран выпустил струю горького дыма, глядя в окно на темнеющий лес. — Но стража и тамошние чинуши всё узнают уже к завтрашнему вечеру. Вальдар прав: если эти железки столичные, их начнут искать. Тишины у нас больше не будет.

Диби ничего не ответила. Она подошла к столу, закрыла дубовую крышку футляра, щелкнув серебряной защелкой, и перенесла ящичек на подоконник — туда, где сидел Кир.

Парень удивленно вскинул на неё глаза.

— Тебе нужнее, — тихо сказала она. — Оружие не должно лежать без дела. Скоро тебе придется защищать Энни.

Парень промолчал, лишь плотнее прижал здоровую ладонь к крышке футляра, но в его серых глазах мелькнула глубинная, немая благодарность.

Ночью Диби спала плохо. Внутри билось странное, лихорадочное нетерпение. Она понимала, что оставаться в лачуге и ждать, пока слухи привезут в деревню ищеек из города — глупо. Нужно действовать на опережение. Ей тесно в этой глуши. Настала пора увидеть, что лежит за пределами их лесного приграничья.

Она поднялась за час до рассвета, когда небо над Верданией едва подернулось сизым пеплом.

Диби двигалась бесшумно, стараясь не скрипеть половицами. Первым делом она подошла к зеркальной глади замерзшей воды в кадке у порога. Густые темные волосы за ночь растрепались, а сырой утренний воздух, пробивавшийся сквозь щели, уже сделал их тяжелыми и липкими.

Диби достала из кармана старый, потемневший от времени костяной гребень с вырезанной лилией на ручке — единственную вещь, оставшуюся от матери, которую отец берег до самого своего исчезновения. Она медленно, методично расчесала пряди, а затем, туго перехватив их у самого затылка кожаным шнурком, скрутила в жесткий, плотный узел. Затянула так сильно, что кожа на висках слегка натянулась.

Затем пришла очередь доспеха. Плотный кожаный жилет, купленный у южного купца, был хорош, но скроен по лекалам худощавого парня-оруженосца. На девичьей груди он топорщился, а широкие наплечные ремни неприятно врезались в ключицы, обещая через пару верст стереть кожу до крови. Диби присела на скамью, достала малый нож Брана и аккуратно, стараясь не шуметь, проколола два новых отверстия в боковых хлястиках, перетянув ремни пониже, под ребра. Жилет сел плотнее, вздохнуть стало труднее, но теперь он двигался вместе с её телом, не натирая плечи.

Она перекинула через плечо колчан с тяжелыми стрелами, проверила тетиву ясеневого лука и надежно спрятала кошель с оставшимися тринадцатью серебряными монетами во внутренний карман доспеха.

Оглянувшись на лавку, Диби задержала взгляд на Кире. Парень спал тяжело, изможденно, но его здоровая рука даже во сне защитно укрывала Энни краем тулупа. Девочка тихо сопела. Здесь, под присмотром Брэна, они были в безопасности. А тащить покалеченного Кира на разбитый осенний тракт было бы безумием. Она должна была сделать этот шаг одна.

У самого порога её плащ зацепила маленькая когтистая лапа. Сайгар, бесшумно спрыгнув с подоконника, преградил ей путь. Котёнок задрал голову, всматриваясь в неё своими круглыми голубыми глазами, и коротко, требовательно вякнул.

Диби присела на корточки и тихо улыбнулась. Оставлять его она и не думала. В этом диком мире маленький барс был её единственной родной душой, готовой делить с ней и холодные ночевки, и дорожную пыль.

— Пойдём, Сай, — шепнула она, подхватывая котёнка на руки. Тот довольно, басовито затарахтел, утыкаясь мокрым носом в её шею и устраиваясь в теплых складках походного плаща.

Глава 11

Осень в приграничье Вердании умирала неохотно, оставляя после себя тяжелый, удушливый запах гниющей хвои, раскисшей глины и горького ольхового листа. Небо висело низко, серое, как старое некрашеное полотно, и сквозь него то и дело пробивалась мелкая, ледяная изморось. Настоящие холода задерживались где-то в северных теснинах, но земля уже остыла — утренние лужи подергивались хрупким, аспидным ледком, который со звоном крошился под ногами.

Диби шла не по самому тракту. Выйти на открытую, наезженную дорогу, пахнущую дегтем и чужим жильем, означало подставить спину любому случайному встречному. Дочь лесничего знала: безопаснее всего держаться в паре десятков шагов от обочины, там, где вековые ели опускали свои мохнатые, лапчатые ветви почти до самой земли, создавая надежный зеленый навес. Здесь, в лесной тени, под ногами мягко пружинил старый мох, а шаги оставались бесшумными.

Новый кожаный жилет, перешитый под девичью фигуру, сидел плотно, удерживая тепло тела, хотя ремень тяжелого колчана все еще непривычно давил на правую ключицу. Диби то и дело поправляла его свободной рукой, прислушиваясь к шорохам увядающего леса.

Рядом, то пропадая в густом папоротнике, то бесшумно возникая у поваленных берез, серым призраком скользил Сайгар.

За последние несколько дней, проведенных в тепле лачуги Брана, котенок удивительно окреп. Диби с удивлением замечала, как округлились его бока, а лапы стали шире и тяжелее, словно горная порода отца-барса наконец взяла свое. Голубые глаза котенка смотрели осмысленно и хищно, в них больше не было того детского, испуганного блеска, с которым он прижимался к ее груди в расщелине Острума. Изголодавшийся лесной заморыш превращался в гибкого, сильного зверя, чья шерсть на хребте уже отливала благородным дымчатым серебром.

Носить его в походной сумке становилось тяжело — Сайгар крутился, выпускал когти и требовательно ворчал, требуя свободы. Да и лапам его нужна была воля. Он учился ходить по дикой земле: перепрыгивал через замшелые бревна, припадал к земле, выслеживая юрких лесных мышей, и забавно чихал от едкого запаха болотного багульника.

— Сай, ко мне, — негромко, едва слышно позвала Диби, остановившись у расколотого молнией пня.

Котенок мгновенно замер, подняв одну лапу, уши его повернулись на звук голоса. Через секунду он мягким, пружинящим прыжком преодолел разделявшее их расстояние и уткнулся мокрым, холодным носом в ее ладонь в кожаной перчатке. Диби улыбнулась уголками губ, достав из поясного мешочка крошечный кусочек сушеного мяса — награду за послушание. Сайгар аккуратно, едва касаясь пальцев зубами, забрал лакомство и сыто заурчал, виляя коротким хвостом.

Это была их главная наука на сегодня. В глухом лесу приграничья ручной барс вызывал у мужиков лишь удивление, но там, впереди, куда вел тракт, чужие люди могли повести себя иначе. Диби не хотела, чтобы на ее маленького спутника косились городские стражники или, чего доброго, наемники. Сайгар должен был научиться исчезать по первому ее знаку.

Она подняла руку, выставив вперед два пальца, и тихо, по-охотничьи цыкнула языком: — Спрячься, Сай. В тень.

Барсенок замер. Он посмотрел на ее руку, затем на густые кусты колючей ежевики, росшие неподалеку. В его кошачьей голове словно повернулся невидимый рычажок. Он не просто отошел в сторону — он плавно, без единого звука опустил брюхо на прелую листву, сливаясь своей серой шерстью со мхом и сухими ветками. Через мгновение на том месте, где он сидел, остался лишь едва заметный бугорок, который обычный человек принял бы за трухлявую кочку.

Диби затаила дыхание, всматриваясь в заросли. Если бы она не знала, куда именно прыгнул котенок, она бы ни за что его не разглядела. Охотничья кровь Сайгара работала безупречно: он умел замирать, не выдавая себя ни единым движением усов, ни дрожью ушей.

— Хороший мальчик, — прошептала она, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое чувство гордости. Сайгар через их ментальную связь уловил её одобрение, и из кустов донеслось едва различимое, довольное тарахтение.

Она двинулась дальше, и серый комок бесшумно снялся с места, следуя за ней параллельным курсом.

К полудню небо окончательно потемнело, налившись тяжелой, свинцовой синевой. Изморось сменилась мелкой, колючей ледяной крупой, которая с сухим шуршанием сыпалась на пожухлую траву и застревала в складках дорожного плаща. Лес, до этого казавшийся родным и знакомым, за порогом приграничных земель начал постепенно меняться, наваливаясь глухой, равнодушной тишиной. Вековые ели стояли молчаливыми стражами, их лапы были покрыты серым, клочковатым мхом-бородачом, который в этих местах рос особенно густо.

Диби почувствовала, как шаг её стал тяжелее. Кожаные сапоги, еще с утра бывшие сухими, начали впитывать сырость болотной кромки. Раскисшая под ногами глина липла к подошвам, утяжеляя каждую ногу на добрый фунт. Постепенно накатывалась усталость.

Сайгар, в отличие от хозяйки, усталости не показывал. Напротив, холодная крупа и простор лишь раззадорили его горную кровь. Он то и дело уносился вперед, прыгая по расколотым пням, его широкие лапы оставляли четкие, округлые следы на тонком слое свежего инея. Несколько раз он замирал перед трухлявыми корягами, упрямо вынюхивая скрытые норки полевок, и Диби приходилось тихо свистеть сквозь зубы, заставляя его вернуться под защиту еловых лап.

Тракт, петлявший справа от них, оставался пустым и мертвым. Ни тележного скрипа, ни перестука копыт, ни человеческих голосов. Только глубокие, замерзшие колеи, заполненные грязной ледяной коркой, напоминали о том, что когда-то здесь ходили обозы. Приграничье пустело перед зимой особенно быстро — купцы старались проскочить опасные участки до того, как земли окончательно завалит снегом, а туманы отрежут северные хутора от остального мира.

Диби остановилась у подножия раскидистой, наполовину высохшей сосны, корни которой змеями выползали прямо на мох. Ей нужно было перевести дух. Она аккуратно сбросила с плеча ремень колчана, со вздохом облегчения расправила затекшее плечо и прислонилась спиной к шершавому, пахнущему смолой стволу.

Сайгар тут же уселся у её ног, тяжело дыша и высунув розовый язычок. На его дымчатых усах поблескивали капли растаявшей ледяной крупы. Диби опустилась на корточки, стянула зубами кожаную перчатку и принялась аккуратно перебирать густую шерсть на его загривке, вытаскивая застрявшие кусочки сухой хвои и цепкие семена репейника. Барсенок довольно прижмурился, подставляя под теплую ладонь подбородок.

Достав из внутреннего кармана холщовый мешочек, Диби вытряхнула на ладонь горсть сухарей, которые Бран насушил из остатков ржаного хлеба, и пару полосок вяленого мяса. Мясо она сразу отдала котенку — тот перехватил его зубами с глухим, ревнивым урчанием и уволок под корень. Сама же она принялась медленно разжевывать сухарь, глядя сквозь редкие ветви на пустынную дорогу.

В кармане тихо звякнули серебряные монеты — всё, что осталось от её прежней жизни, от шкуры вепря и отцовского дома. В деревне это казалось приличными деньгами, но Диби понятия не имела, сколько стоит жизнь там, за лесом. Хватит ли этого, чтобы купить нормальные стрелы не то, чтобы со стальными, но хотя бы с железными наконечниками в Миддене? Хватит ли на постой на постоялом дворе, где не будут задавать лишних вопросов о диком звере под плащом?

Сумерки навалились на Верданию внезапно, словно кто-то тяжёлый накрыл верхушки елей грязным серым крылом. Ледяная крупа перестала сыпаться, но вместо неё с юга потянуло промозглой, липкой сыростью. Туман, выползавший из низин, пах болотной ржавчиной и гнилым деревом. Идти дальше впотьмах по пересечённой местности, рискуя в любой момент оступиться на замерзшем корневище или провалиться в скрытую мхом яму, было нельзя.

Диби уже приглядывала густой ельник погуще, чтобы устроить ночлег под лапами векового дерева, когда Сайгар вдруг резко замер. Его серое тело вытянулось в струну, дымчатый хвост едва заметно дрогнул, а ноздри судорожно втянули влажный воздух. Через секунду Диби и сама уловила то, что почуял барс, — едва заметный, но ни с чем не сравнимый запах жилья. Настоящего, человеческого тепла. Пахло кислым ржаным дымом из печной трубы, варёной репой и палёным салом.

Охотница сделала знак котенку, и тот привычно скользнул за её сапог, прижав уши. Свернув чуть ближе к тракту и раздвинув тяжёлые, мокрые лапы можжевельника, Диби увидела цель.

На небольшом выкорчеванном пятачке у самого края дороги стояла приземистая, сложенная из толстых потемневших брёвен харчевня. Её крыша, заросшая старым зелёным мхом, низко нависала над тремя узкими окошками, из которых пробивался тусклый, колеблющийся свет сальных свечей. Вокруг высился крепкий частокол из еловых кольев, обнесённый глубокой канавой. У коновязи перед тяжёлыми дубовыми воротами уныло переступали с ноги на ногу две заморенные лошади, запряжённые в крытую рогожей телегу.

У Диби под кожаным жилетом на секунду замерло сердце. Она всю жизнь провела в родной деревне, где каждая изба была знакома до последнего бревна, а каждый прохожий — соседом, с которым здоровался ещё её отец. Чужое, незнакомое место, полное неизвестных людей, пугало сильнее, чем ночная Чащоба.

Она опустилась на одно колено, мягко привлекая к себе Сайгара. — Сай, — шепнула она, заглядывая в его круглые, светящиеся в полумраке глаза. — Пойдём. Тихо. В тень. Не высовывайся, пока я сама не позову.

Котенок коротко, едва слышно фыркнул, словно обижаясь на то, что ему напоминают очевидное. Под её ладонью его тело послушно обмякло, и барс без лишних препирательств залез под просторные полы её походного плаща. Он устроился на широком поясном ремне, крепко обхватив её лапами за поясницу, словно живой, греющий воротник. Из-под ткани остался торчать лишь самый кончик его мокрого носа. Диби запахнула плащ плотнее, поправила капюшон, перехватила ясеневый лук и, чувствуя привычную, надежную тяжесть охотничьего ножа на бедре, направилась к воротам частокола.

Тяжёлая дубовая дверь харчевни поддалась с натужным, ржавым скрипом.

Внутри Диби на мгновение ослепла от густого, сизого махорочного дыма и жара, шедшего от огромного каменного очага в углу. Заведение пахло именно так, как и должно пахнуть место, где придорожный сброд коротает осенние ночи: прокисшим элем, застарелым потом, мокрой шерстью кафтанов и дегтярной смазкой для сапог.

Разговоры за тремя длинными, грубо обтесанными столами на секунду стихли. Несколько пар глаз — уставших, хмурых, привыкших оценивать любого встречного с точки зрения наживы или опасности — уставились на порог. Диби не стала опускать капюшон. Она замерла у двери, придерживая левой рукой свой лук и давая глазам привыкнуть к полумраку.

За дальним столом сидели двое возчиков в засаленных кожаных фартуках — хозяева тех самых заморенных лошадей у коновязи. Чуть ближе, у самого очага, грели спины трое угрюмых мужчин в поношенных куртках с нашивками какой-то мелкой торговой гильдии из Миддена. За стойкой, протирая глиняную кружку заскорузлой тряпкой, стоял сам трактирщик — грузный, лысый мужчина с багровым лицом и шрамом, рассекавшим левую бровь.

— Мир дому, — негромко, но твёрдо произнесла Диби, стараясь, чтобы голос её не дрогнул.

Трактирщик мазнул взглядом по её новому кожаному доспеху, задержался на дорогом, усиленном роговыми пластинами луке и слегка смягчился. Охотники в этих краях водились разные, но те, у кого было хорошее оружие, обычно имели при себе и серебро.

— Заходи, коль не с дурными мыслями, — пробасил хозяин, указывая концом тряпки на свободный стол у дальней стены, подальше от сквозняка. — Эля горячего с гвоздикой? Или похлёбки из зайчатины?

Диби молча прошла через зал, чувствуя, как Сайгар под плащом едва заметно напрягся, уловив через её сайн волну чужого, настороженного внимания. Она опустилась на грубую дубовую скамью, спиной к стене, чтобы видеть весь зал, и аккуратно пристроила лук рядом с собой.

— Похлёбки, — тихо ответила она, поглубже пряча руки в карманы плаща и незаметно пересчитывая пальцами свои монеты. — И хлеба. Вчерашнего можно.

Трактирщик кивнул и скрылся за низкой дверью, ведущей на кухню. Разговоры за столами возобновились, но теперь они велись тише, вполголоса. Диби прикрыла глаза, позволяя теплу очага согреть лицо.

Один из гильдейцев у огня, плотный мужчина с рыжей бородкой, как раз подливал себе в кружку дешёвое вино.

— ...я тебе говорю, на северном тракте теперь ловить нечего, — вполголоса цедил рыжий, косясь на окно, за которым выл ветер. — Обозники сказывали, на вырубках у самой границы Скверна совсем распоясалась. Напали на лагерь лесорубов, две телеги добра перевернули, а мужиков раскидали по кустам. Староста местный божился, что там волки лютовали, да только волки сундуки железные не вскрывают.