Иван Петров Кибербио

15. Энергия ускорения

Михаил не искал любви. Он вообще в те годы хотел только одного: выспаться. Работа на комбинате, учеба (инженер-робототехник — это звучало гордо, но чертежи приходилось сдавать каждую сессию), к этому времени еще он ходил заниматься в тренажерный зал — сил на личную жизнь не оставалось. Но судьба, как хороший ученый, любит ставить эксперименты.

Они встретились на танцах в ДК «Юбилейный» — там же, где когда-то познакомились его родители. Марина (сестра) потащила его за компанию, сказав: «Мишка, ты скоро превратишься в сварочный аппарат. Хоть на людей посмотри!» Михаил отмахивался, но пошел — косточки размять.

Она стояла у колонки в обтягивающих джинсах и ярко-красной кофте с блестками — такая яркая, что на нее оборачивались даже те, кто пришел со своими девушками. Маргарита. Рита. Девушка, которую называли «наша зажигалка». Короткая стрижка «под мальчика», огромные синие глаза и улыбка, которая говорила: «Я здесь и сейчас, и мне плевать на завтра».

— Ты чего такой хмурый? — спросила она, подойдя к нему сама, без всякого стеснения. — На работе уволили? Или девушка бросила?

— Все хорошо, — буркнул Михаил. — А работаю я сварщиком на комбинате.

— Ой. — Она засмеялась звонко, как колокольчик. — А я учусь в техникуме на работника торговли. Точнее, учусь плохо. Но танцую хорошо. Пошли!

И потащила его за руку. Михаил не умел танцевать, как и его отец когда-то. Но Рита танцевала за двоих — отбивала ритм бедрами, взмахивала руками, вертелась, и он просто стоял и смотрел. И впервые за долгое время забыл про чертежи, про смену и про то, что завтра в шесть утра на завод.

Родители Маргариты развелись, папа уехал неизвестно куда, когда она была еще совсем маленькой, и пропал. Мама работала продавцом в магазине, а сама она устроилась в кинотеатр продавать билеты. Еще была бабушка, но старенькая и живущая в своем внутреннем мире, уже не вникая в реальность. Рита с двенадцати лет была предоставлена самой себе: сама делала уроки (кое-как), грела ужин, решала, стоит ли идти в школу или лучше погулять. Никто не спрашивал, какие у нее оценки, кто ее друзья, во сколько она придет домой. Она привыкла жить сегодняшним днем, потому что завтра ей никто ничего не обещал.

Михаил сначала ужасался: «Как это ты не готовишься к экзаменам? А что ты будешь делать через год?» Рита пожимала плечами: «Через год будет через год. Сейчас есть сейчас. Мы же живые, а не роботы».

И в этом была своя правда. Михаил, который привык все планировать, раскладывать по полочкам, экономить каждую копейку, вдруг почувствовал, что рядом с Ритой мир становится ярче. Она могла в разгар рабочей недели сказать: «Поехали на озеро!» — и он, сам не понимая как, бросал чертежи и ехал. Она покупала на последние деньги мороженое, а не макароны, и смеялась: «Проголодаемся — схожу на рынок, помогу теткам картошку перебрать, заработаем». Она умела превращать скучную жизнь в приключение.

Через полгода они поняли, что не могут друг без друга. Нигора, увидев Риту впервые, насторожилась: слишком громко, ярко и... несерьезно. Но Саша посмотрел на сына — на его посветлевшие глаза, на то, как он впервые за много лет смеется по-настоящему, — и сказал жене:

— Нигор, ты помнишь себя в их возрасте? Ты тоже бежала от правил. Не мешай.

Они поженились, едва Рите исполнилось восемнадцать. Расписались скромно — денег на свадьбу не было. Рита надела белое платье, которое сама сшила из старой простыни (и выглядело оно потрясающе — потому что Рита умела превратить простыню в шедевр). Михаил надел свой единственный костюм, в котором ходил на все торжественные мероприятия.

— Ничего, — сказала Рита, вдевая ему в петлицу гвоздику. — Мы еще устроим пир на весь мир. Когда у нас будет свой дом.

— Когда у нас будет свой дом, — эхом повторил Михаил.

Первое время снимали однокомнатную квартиру на окраине. Места было мало, зато предоставлены сами себе. Рита развесила занавески, поставила на подоконник герань и каждое утро пекла блины — получались комьями, но она посыпала их сахарной пудрой и говорила: «Ну и что, что кривые? Зато вкусные!»

Михаил учился — специальность требовала мозгов. Он сдавал экзамены на четверки и пятерки, перелопачивал кучу литературы. Работа на комбинате давала зарплату, но большая часть уходила на текущие расходы, и он по-прежнему помогал сестре со спортивной школой. Рита работала то продавщицей, то официанткой, то помогала свекрови по дому. Нигора, которая поначалу косилась на «эту белобрысую выскочку», вдруг полюбила ее за живую энергию.

— Твоя жена — ураган, — говорила она Михаилу. — Но ураган может и разрушить, и принести дождь. Смотри, чтоб дождь был.

Рита каждый раз ставила перед мужем новые задачи. То ей хотелось новый диван (и Михаил брал сверхурочные смены, чтобы купить). То заявляла, что хочет поехать за границу на море (и они экономили полгода, чтобы купить две путевки в Турцию). То решала, что научится готовить плов — они звали в гости Нигору с Сашей, и Рита впервые в жизни держала казан, а Нигора улыбалась и терпеливо объясняла, когда зиру нужно добавить.

Михаил не жаловался. Наоборот, каждая новая прихоть жены заставляла его шевелиться быстрее, искать пути, изворачиваться. Он понял удивительную вещь: когда перед тобой стоит цель (пусть даже глупая — новый торшер или поездка на море), ты начинаешь работать в десять раз эффективнее. Рита не давала ему закиснуть. Она была его вечным двигателем — шумным, неэкономичным, таким живым.

Через год такой жизни Рита подошла к нему вечером и сказала:

— Миш, я, кажется, беременна.

Михаил положил чертеж. В комнате было тихо — только холодильник гудел и за окном выла пурга.

— Ты серьезно?

— Тест показал две полоски. — Рита улыбалась, и в глазах стояли слезы. — Жалко только, у нас квартирка маловата и не своя.

— Погоди. — Михаил встал, подошел к ней, обнял. — Это же счастье. Разве нет?

— Счастье — да. — Она всхлипнула. — Но я хочу, чтобы наш ребенок родился в своем жилье. Не в съемной конуре. Не у чужих людей. В своем. Где мы будем хозяевами.

Михаил молчал минуту. Потом сказал:

— Он у нас родится в своем жилье. Я обещаю.

— Ты что, квартиру купишь? — Рита не верила.

— Найду, рожу, украду, — сказал поговоркой Михаил. — Не куплю, но на первоначальный взнос на ипотеку как-нибудь наскребу. — Он говорил спокойно, как всегда, когда принимал решение. — Я инженер-робототехник, черт возьми. Могу спроектировать заводскую линию. Смогу и решить квартирный вопрос.

В ту ночь он не спал. Лежал в кровати и перебирал варианты. Просить помощи у родителей? Чуточку помогут, но этого будет недостаточно. Он взял лист бумаги и написал план: увеличить количество смен. Марина вроде скоро подпишет свой первый спортивный контракт — может, тоже вложится. И учебу не бросать. Инженер с дипломом зарабатывает больше.

За стенкой спала Рита — она умела спать даже в самые тяжелые времена, потому что верила: он все решит. И он решил.

На следующий день Михаил пошел к матери. Нигора была в школе, сидела в кабинете и проверяла тетради.

— Мам, — сказал он, присаживаясь напротив. — У нас будет ребенок.

Нигора отложила ручку. Посмотрела на сына — на его резко повзрослевшее лицо, твердые складки у губ, на глаза, в которых горел тот самый огонь, с которым она когда-то сама уезжала в Норильск.

— Поздравляю, — сказала она спокойно. Но встала и обняла его. — Я буду самой счастливой бабушкой на свете.

— Мам, Рита хочет, чтобы ребенок родился в своем жилье. Я обещал.

— Правильно обещал. Мы с отцом поможем.

— Мам, спасибо… я все потом отдам.

— Не нужно. Это не подарок, а инвестиция в мою внучку или внука. И помни: ты — мой сын. Ты умеешь варить такие швы, которые не трескаются. Семейные — тоже. Справишься.

Михаил почувствовал, как горло сжимается. Он никогда не умел плакать, но сейчас был близок к этому.

— Спасибо, мам.

— Беги, — улыбнулась Нигора. — И скажи Рите, чтобы ела больше железа. В прямом и переносном смысле. И про пренатальную диагностику не забывала. Я в субботу зайду, проверю.

Он вышел из школы и вдохнул морозный воздух. Вокруг лежал снег, серый от копоти комбината, но небо над головой было чистым и высоким. Где-то там, за тучами, светило солнце — оно всегда возвращалось после полярной ночи.

Михаил улыбнулся. Он был молод. У него была веселая, сумасшедшая жена, которая ставила ему задачи одну за другой. И мечта — свой угол, где его ребенок скажет первое слово. И он знал, что сделает это. Потому что он — сын Нигоры, которая когда-то бежала из тесного круга. Потому что он — сын Саши, который умел сваривать несоединимое. Потому что он любил.

И этого в итоге было достаточно.

16. Новая жизнь

Прошло два года, после того как Химари начала работать в клинике «Солнце». Она привыкла к ритму: утро — стоматологический прием, день — курсы по репродуктивной медицине, вечер — встречи с потенциальными донорами. Ее жизнь наполнилась смыслом. Она чувствовала, что делает что-то важное.

Но внутри нее все еще была пустота. Не та, что от аборта — Химари научилась жить с ней. Другая пустота. Одиночество. Она не искала отношений, не хотела повторять ошибки. Но иногда, когда видела счастливые пары в клинике, у нее сжималось сердце.

Айко заметила это.

— Тебе нужен кто-то, — сказала она однажды, когда они пили кофе на фудкорте. — Ты слишком много работаешь и заслуживаешь быть счастливой.

— Я счастлива, — ответила Химари. — У меня есть работа, есть цель.

— Счастье — это не только работа. Тебе нужен человек, который будет рядом и будет тебя любить.

— Я не хочу отношений. Я обожглась.

— Не все мужчины такие, как Кейташи, — мягко сказала Айко. — Есть и хорошие. И я знаю одного.

Химари подняла бровь.

— Его зовут Тоетоми. Он работает в корпорации юристом. Занимается улаживанием проблем с донорами и вопросами репродуктивной сферы. Он добрый, надежный, серьезный. И он давно на тебя смотрит.

— Что значит «давно»?

— Он видит тебя каждый день, когда ты проходишь через холл. Спрашивал про тебя у меня. Я сказала, что ты свободна.

Химари хотела отказаться. Но в груди что-то дрогнуло. Может, она устала быть одна.

— Познакомь меня с ним, — сказала она.

Они встретились в том же здании, на том же фудкорте. Тоетоми оказался высоким, худощавым мужчиной с добрыми глазами и теплой улыбкой. Он был старше ее лет на семь, но выглядел моложе. Когда он смотрел на Химари, в его взгляде было что-то мягкое и теплое.

— Я много слышал о вас, — сказал он. — Айко говорит, что вы делаете великое дело.

— Это просто работа, — ответила Химари.

— Вы скромничаете. Я знаю, что вы донор и помогаете женщинам. Это важно.

Они разговаривали несколько часов. О работе, жизни, мечтах. Он не был похож на Кейташи, не торопился, не давил, не требовал. Просто был рядом. Слушал, улыбался, задавал вопросы.

И Химари впервые за долгое время почувствовала, что она нужна не только как врач, не только как вербовщик, не только как донор. А просто как женщина.

Они встречались почти год. Тоетоми терпеливо ждал, пока она привыкнет, и не торопил. Он знал ее историю — Айко рассказала ему все. И он принял ее со всеми шрамами и пустотами.

— Я люблю тебя, — сказал он однажды вечером. — И хочу быть с тобой всю жизнь.

— Я тоже, — ответила Химари.

Они поженились через полгода. Свадьба была скромной — только близкие друзья и семья. Айко была свидетельницей. Химари улыбалась, но внутри росла грусть. Она знала, что, скорее всего, не сможет дать ему детей. Самоотверженное служение донорству выкачало из нее все яйцеклетки, изменило репродуктивную систему. Теоретически, она могла родить, но риск для ребенка был слишком высок.

— У нас не будет детей, — сказала она ему в первую брачную ночь. — Я не могу рисковать. Ты знал об этом.

— Знал, — ответил он. — Но я люблю тебя не за детей. Я люблю тебя за то, какая ты есть.

Она заплакала. Впервые за долгое время. Не от боли, а от благодарности. Он не был похож на Кейташи. Он был другим.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть.

Еще через несколько лет Химари заметила, что Айко изменилась. Раньше она была энергичной, оптимистичной, всегда готовой поддержать. Теперь стала нервозной, раздражительной. Она могла сорваться на крик из-за пустяка, а через минуту — расплакаться.

— Айко, что с тобой? — спросила Химари, когда они встретились на фудкорте. — Ты сама не своя.

— Все в порядке, — ответила Айко, отводя взгляд. — Просто устала.

— Ты врешь. Я знаю тебя слишком долго. Что случилось?

Айко помолчала. Потом заговорила, глядя в сторону:

— После повышения у меня появились... новые обязанности. Я узнала вещи, которые изменили мое представление о нашей программе. Это сложно объяснить. Но я не могу быть спокойной.

— Что за вещи?

— Я не могу говорить тебе, Химари. Но поверь... это не то, что мы думали. Не все так просто.

Она встала, собираясь уйти. Химари смотрела на нее с тревогой.

— Ты в порядке? Нужна помощь?

— Нет, — ответила Айко, уже разворачиваясь. — Я справлюсь.

Но Химари видела, что это не так. Айко была на грани.

Когда Айко вышла из фудкорта и направилась к лифту, в ее голове проносились мысли, которые она никогда бы не озвучила: «Я не могу сказать ей правду. Она не выдержит. Она такая наивная, верит, что мы спасаем жизни. А на самом деле... основная часть яйцеклеток, которые мы получаем от доноров, идет на выращивание корпоративных детей в инкубаторах. Детей, которые будут принадлежать корпорации с самого рождения. Настоящие дети для бесплодных пар — это лишь малая часть. Остальное — это промышленное производство людей».

Она нажала кнопку лифта, чувствуя, как дрожат руки.

«И это еще не все. Мы не просто выращиваем их — мы меняем ДНК. Делаем их сильнее, здоровее, сообразительнее. Они становятся идеальными работниками и членами кланов. А те, кто не соответствует стандартам... их просто уничтожают. Безжалостно. Как бракованный товар».

Лифт открылся. Айко вошла внутрь.

«Я видела это своими глазами. Инкубаторы. Ряды. Сотни детей, которые никогда не увидят своих матерей. Они даже не знают, что у них есть матери. И никогда не узнают, что их бракованных собратьев просто выбросили».

Двери закрылись.

«А я часть этого. Помогаю этому. И не могу остановиться, потому что иначе меня просто убьют. Или отправят на перевоспитание. И тогда я стану одной из тех, кого будут высмеивать, называть сумасшедшей. Я не хочу быть такой. Я хочу жить. Но не знаю, как жить с этим знанием».

Она закрыла глаза и прислонилась к стене лифта.

«Надеюсь, Химари никогда не узнает правды. Пусть думает, что спасает жизни. Пусть верит в добро. Это лучше, чем знать, что ты создаешь армию идеальных солдат для корпорации и участвуешь в убийстве тех, кто не подошел по стандартам».

Лифт остановился. Айко пошла по коридору, стараясь держать лицо. Но внутри у нее все кричало.

В корпорации шла работа над легализацией детей, выращенных в инкубаторах. Это была сложная задача — документы, суды, законодательство. Тоетоми работал над этим каждый день. И не мог не делиться своим потаенным с любимой женой.

— Мы приближаемся к победе, — говорил он Химари. — Через несколько лет эти дети получат все права. Они будут считаться полноценными гражданами. Многие из них уже работают в корпорациях. Это хорошие работники, преданные, дисциплинированные.

— И ты думаешь, это правильно? — спросила Химари однажды вечером, когда они сидели дома.

Тоетоми помолчал. В его глазах появилась тень.

— Правильно? — переспросил он. — Я не думаю, что это правильно. Но знаю, что это необходимо. Выращивать детей в инкубаторах, модифицировать их, делать идеальными работниками... Это не добро или зло, Химари. Это эволюция.

Химари почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло.

— Да, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Если мы этого не сделаем — Япония исчезнет. Мы стареем, вымираем, у нас нет ресурсов, чтобы выжить. Наши корпорации — это единственное, что держит страну на плаву. Если они рухнут — пропадем мы все.

— Но мы используем людей, — возразила Химари. — Это же... это же как рабство.

— Это не рабство, — спокойно ответил Тоетоми. — Это фабрика. Мы даем им жизнь, образование, работу. Мы даем им все, что у нас есть. Взамен просим только одного — верности. Нам не нужны бунтовщики, слабаки и неудачники. Нам нужны сильные, умные, надежные люди, которые могут работать на благо страны. И мы их создаем.

— Но это не может оказаться злом?

— Если только злом, которое спасает нашу страну. — Он протянул руку и сжал ее ладонь. — Я знаю, это звучит жестоко. Но если бы ты видела то, что вижу я. Если бы знала, сколько детей умирает от голода в других странах, сколько людей не имеет работы. А мы даем надежду и жизнь. И мы даем этим детям шанс стать кем-то.

— А если они не хотят становиться теми, кем мы их делаем? — спросила Химари. — Если они хотят быть свободными?

Тоетоми вздохнул.

— Я готов делать то, что необходимо для выживания страны, — жестко сказал Тоетоми. — Не потому, что я злой. Потому что другого выбора нет.

Химари смотрела на него и видела, что он говорит искренне. Он не радовался тому, что делал, и не был жестоким. Просто смирился. Принял то, что неизбежно, и научился жить с этим.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А что, если я не хочу быть частью этого?

Тоетоми посмотрел на нее с грустью.

— Ты уже часть, Химари. Ты отдала свои яйцеклетки и помогаешь нам убеждать женщин становиться донорами. Работаешь в клинике, которая принадлежит корпорации. — Он вздохнул. — Если уйдешь — тебя не тронут, пока ты молчишь. Но если заговоришь... они могут сделать с тобой то же, что делают с теми, кто слишком много знает.

— То есть я могу уйти?

— Можешь. Но тогда ты должна будешь молчать. Никогда не говорить о том, что видела, и не пытаться помочь тем, кто протестует. Ты сможешь жить с этим?

Химари не ответила. Она не знала ответа.

17. Цена

Михаил и Рита взяли ипотеку и купили квартиру. Михаил закончил институт с красным дипломом. Поступил в аспирантуру, она оказалась тяжелее, чем он думал. Благодаря своим знаниям он перешел на работу в конструкторское бюро комбината, вечером — лекции, ночью — диссертация, но при этом еще брал смены сварщиком, чтобы заработать лишнюю копейку. Выбрал тему диссертации — «Оптимизация роботизированных сварочных комплексов для экстремальных условий Севера». С научным руководителем, старым профессором из Новосибирска, говорил по видео связи, и тот убеждал: «Михаил, это будущее. Где, как не в Норильске, вам это разрабатывать?»

Новая квартира пахла краской и свежим линолеумом. Ремонт шел полным ходом. Рита на одиннадцатой неделе беременности еще могла свободно двигаться — живот только начинал округляться, никто на улице не догадывался. Она красила стены в детской сама, пока Михаил был на работе.

— Слезь со стремянки, — говорил он. — Упадешь.

— Не упаду, — отмахивалась Рита. — Я как лемминг — ловкая и быстрая.

Она действительно успевала все. Утром — ремонт. Деньги маленькие, но свои. Вечером — в кинотеатр, в кассу. Рита знала: время ограничено, пока она еще может что-то сделать по ремонту, потом придется кого-то нанимать.

— Миш, — сказала она как-то вечером, когда он вернулся из бюро и упал на диван. — Нужно сделать ремонт до рождения ребенка, потом уже будет поздно. Так и останемся жить в хлеву.

Михаил поднял голову. Посмотрел на нее.

— Ты о чем?

— О деньгах, — жестко сказала Рита. — Я в кинотеатре получаю копейки. После декрета — вообще ничего. Одной твоей зарплаты нам не хватает. Ипотека висит. Коляски, кроватки, памперсы — это все деньги. Большие деньги. Если мы сейчас не найдем способ заработать — через полгода опять пойдем по родственникам клянчить.

Она села рядом, положила руку ему на плечо.

— Миш. Я хочу родить. Но так, чтобы наш ребенок не начинал жизнь с долгов. Ты можешь взять вторую смену? Как раньше. Серега же согласится? Вы уже так делали.

Михаил промолчал. В голове крутились цифры: ипотека, коммуналка, анализы, витамины. Диссертация требовала времени, а денег не приносила.

— Я сегодня коляску смотрела, — продолжала Рита. — Итальянская, розовая. Двадцать тысяч. Красивая. И кроватку — с балдахином, представляешь? Наша девочка будет как принцесса. Но это все деньги.

— Откуда ты знаешь, что девочка? — спросил Михаил, чтобы оттянуть время.

— Чувствую, — улыбнулась Рита. — Зажигалка внутри. Маленькая такая, вся в меня. Ты же хочешь, чтобы у нее было все лучшее?

— Хочу, — сказал Михаил.

— Вот и договорись с Серегой. Только аккуратно, — добавила она почти машинально. — Не надрывайся.

— Но деньги нужны, — закончил за нее Михаил.

— Деньги нужны, — кивнула Рита. — Очень нужны. Иначе я боюсь, что не справимся. А спустя рукава в этой жизни нельзя. Ты же знаешь.

Михаил знал.

На следующий день он подошел к Сереге.

— Слушай, схема старая. Я работаю за тебя во вторую смену. Ты подписываешь табель. Тебе отдаю 25%. Идет?

Серега, вечно нуждающийся, с тремя детьми и женой в декрете, не раздумывал:

— Идет. Только ты аккуратнее, Миш, не накосячь.

— Рита сказала: деньги очень нужны. Она боится, что не вытянем с ремонтом.

Серега понимающе кивнул. Жена у него тоже, бывало, подгоняла: «Сережа, нам надо, дети голодные». Он знал, как это работает.

Первый месяц прошел нормально. Днем — конструкторское бюро, чертежи, диссертация. Вечером — цех, сварка, тяжелый воздух. Ночью — три часа сна. Рита видела, что он осунулся, но не останавливала. Наоборот, иногда подгоняла:

— Миш, ты бы еще пару смен взял. Я на той неделе кроватку с балдахином заказала. С белыми рюшами. Аля будет как принцесса спать.

Михаил брал. Отказывать было страшнее, чем работать сутками. Ее капризы превращались в задачи — как на производстве. «Хочу коляску от итальянцев» — значит, надо найти коляску. «Хочу балдахин с кружевами» — значит, надо заработать на балдахин.

Второй месяц был тяжелее. Руки начали дрожать — от недосыпа и постоянного напряжения. В цехе пекло, кислорода мало, в сварочной маске запотевало стекло. Михаил поймал себя на том, что делает швы на автопилоте — мозг отключается, тело работает как заведенное.

Домой приходил, падал на диван. Рита его тормошила:

— Ты чего спать лег? А коляску смотреть поедем? Завтра выходной.

Он ехал. Сидел в магазине, кивал, катал выставочные образцы. Рита светилась от счастья, гладила почти незаметный живот и шептала: «Дочка, мы для тебя стараемся».

— Ты какой-то бледный, — заметила она однажды. — Ты хорошо питаешься?

— Хорошо, — соврал Михаил. — Не переживай.

— Я не переживаю, — соврала она в ответ. — Просто смотри за собой. Ты мне нужен живой. Но и коляска нужна. Ты же понимаешь, срок такой — если сейчас не раскошелимся, потом Аля будет в подержанном спать.

Он понимал.

Дело было в пятницу. Конец смены, два часа ночи. Михаил отработал двенадцать часов: шесть в КБ, шесть в цехе. Сейчас была его смена, а не та, которую он отрабатывал за Серегу. Он варил последний узел для обогатительной линии. Руки тряслись. Перед глазами плыли розовые зайцы с обоев из детской — ему казалось, они кружатся вокруг сварочного аппарата.

«Это галлюцинации от усталости, — подумал он. —Надо просто закончить и домой. Рита завтра опять скажет про коляску. И про срок. И про то, что девочке нужно все лучшее».

Он встал, чтобы идти к конвейеру. Пол под ногами был масляный — вечно масляный, сколько ни мой. Михаил знал тут каждую ямку, но сегодня нога просто… поехала.

Он не упал на бок, выставив руки для страховки. Он рухнул вперед — прямо на движущуюся ленту, которая вела в шредер. Попытался оттолкнуться правой рукой — все было скользкое, пальцы не нашли опоры. Лента тянула его внутрь. Он рванулся левой, за край конвейера — и вывалился из ленты.