Иван Лысенко Определяющий реальность

Глава 4

И вот я стою на распутье. С одной стороны, относительно безопасная, беззаботная, скучная жизнь в родном городе: работа на местной фабрике, дом, жена-христианка и вечно балансирующая на лезвии ножа кредитная история. С другой — большой город, который уже успел стать частью меня, пусть даже и незначительной, немаленькое количество перспективных, интересных знакомств, но при этом бесконечный круговорот событий и агрессивная среда, пребывать в коей я категорически не хотел.

Помощь в принятии решения появилась случайно. Дипломная работа, оцененная на отлично, сильно приглянулась одному из членов приемной комиссии. Впоследствии это послужило чудесным подспорьем для моего трудоустройства в банк, управляющим которого он являлся. Ха, никогда бы не подумал, что проект на тему «Повышение эффективности деятельности сельскохозяйственных организаций на основе внедрения инноваций» может впечатлить банкира настолько, что он предложит вакантное место бизнес-аналитика человеку, буквально пять минут назад окончившему учебу. Но я предпочел не вдаваться в подробности его ко мне и моей работе симпатии. Факт состоял в том, что сразу после окончания учебного заведения я обзавелся довольно неплохой работенкой, которая позволяла мне не только держаться на плаву, но и иногда даже радовать себя некими излишками.

И я быстро оброс всем этим: коллеги – белые воротнички, ненужные, бессмысленные траты, пятничные игры в покер с ребятами из нашего отдела, случайный секс с сотрудницами, коих даже не надо было особо уламывать (иногда складывалось впечатление, будто они сами меня снимали). Забавно даже — считать свою жизнь и себя в некотором роде уникальными, настолько долго противиться системе, а в итоге быть полностью ею поглощенным. Но так я думаю сейчас. Тогда же я не замечал этого. Точнее, не хотел замечать. Я пошел на компромисс с самим собой. На компромисс, который на тот момент меня полностью устраивал.

А почему нет? Я не ощущал себя изгоем. Мужское окружение внимало мне в связи с успехами на работе, да и на любовном фронте. В определенной степени даже восхваляло. А женское окружение… женское окружение доставляло мне удовольствие. А те его представительницы, которые по тем или иным причинам его не обеспечивали, в поле моего зрения надолго не задерживались. Ведь я никогда не понимал, да и не пойму этих сумасшедших, которые не прочь водить дружбу с женщинами. Это же заведомо бесперспективно. Хотя, кто знает, возможно, это заводит — желать ей доброй ночи, в то время как ее трахает какой-то другой парень. Но в моем понимании дружба с женщиной всегда была сублимацией мужской несостоятельности. Определением низкой самооценки, если говорить простыми словами. Ведь состояние, при котором кто-то себя обманывает, а кто-то выжидает, не может быть нормой. Конечно, разговор не идет о здоровых отношениях в рамках института семьи, в коем дружба между партнерами должна быть самим собой разумеющимся фактом. Речь об омерзительном пресмыкании, что с мужской, что довольно часто и с женской стороны перед другим человеком, которому ты, по сути, безразличен. В жизни бы не стал иметь отношения с девушкой, у которой водятся мужчины-друзья, ведь я могу считать себя кем угодно, но уж точно не идиотом.

Однако я не хочу показаться каким-то женоненавистником, сексистом или, если уж на то пошло, шовинистом, вовсе нет. Я люблю женщин, но не сказал бы, что они мне нравятся. Да и мужчины мне не нравятся, по правде говоря. Поэтому правильным определением моего мировоззрения в этом отношении будет скорее мизантропия. На самом деле довольно проблематично найти хоть что-то, что может вызвать симпатию к человеку и уж тем более к человечеству. Но представителем этого вида я, к сожалению, являюсь, поэтому мне присущи такие способности, как наблюдение и адекватное восприятие всей этой бесчисленной грязи и несправедливости, ему характерной.

Снова я отвлекся: эти бесчисленные, прекрасные размышления… Не могу устоять. Продолжу. Моя карьера стабильно шла в гору, что поспособствовало моему переезду в апартаменты посолиднее, нежели прошлые, ползающие тараканы на кухне, которые вот-вот и получили бы собственные имена, ведь виделся я с ними гораздо чаще, чем с родственниками.

Родня, находившаяся в городе моего детства, в какой-то момент в принципе стала для меня чем-то отдаленным и полупрозрачным. Но не сказать, что я испытывал какую-то особую тоску по данному поводу. По большому счету, ведь это и есть социальный жизненный путь каждого индивида — круговорот расставаний и встреч. Мне же было довольно хорошо и одному. Всей этой мишуры из приятелей, компаний по интересам, случайных знакомств и связей было более чем достаточно. Большой город привлек меня, всецело мной завладел. Каждую неделю я открывал для себя в нем что-то новое, неизведанное. Зачастую что-то дешевое, значительно реже — дорогое. Всему ведь есть цена. Платой же моему в нем пребыванию была отвратительнейшая, монотонная, хоть при этом и относительно высокооплачиваемая работа.

Как упоминалось ранее, я не стал вдаваться в подробности симпатии ко мне директора банка. К слову, звали этого человека Боб. До сих пор помню его розовую лысину, блестевшую в свете офисной лампы, короткие седые усы и серые штаны с синими подтяжками. Однако что-то во мне он разглядел: служебная лестница в нашей финансовой организации преодолевалась мной с невероятной скоростью. За четыре года я прошел путь от ничем не примечательного бизнес-аналитика до начальника отдела аналитики. И не сказал бы, что в этом было много моих особых заслуг. Я просто выполнял свою работу. Пусть даже мне и казалось, что делал я ее хорошо.

Очередная пятница — день покера. Теперь уже организатором этих встреч был я после незавидной участи, постигшей моего бывшего начальника. Там не было ничего такого — он всего-то попал под скоростной поезд моего необоснованно стремительного карьерного роста, не выдержал этого, написал заявление на увольнение и ушел с работы с гордо поднятой головой, отказавшись от предложенной ему смены должности. Мы с парнями, как и всегда, задержались на несколько часов после работы: пили алкоголь, смеялись, пытались ухватить переменчивую фортуну за хвост. Как-никак на кону стояло пятьсот долларов — по сотне с каждого участника. Вечер не был особенным. Как и в большинстве случаев, куш сорвал я. Что не особо удивительно, ведь классический «Техасский Холдэм онлайн» увлек меня с пятнадцати лет. Надо же было чем-то себя занять во время пребывания в больнице. Но последний диалог все же немного выбивался из нашей уже традиционной повестки подобных вечеров.

— Ладно, парни. В принципе, ничего нового. Вы, как я и предполагал, так и не научились играть, — эти слова, сказанные саркастичным тоном, были некой моей визитной карточкой при победе, чем я уже начал довольно сильно раздражать остальных участников данных посиделок.

— Ай, сука, постоянно ты строишь из себя хрен пойми кого, — мой заместитель Хэнк не любил проигрывать, хоть и пытался скрыть этот факт за дружескими шутками. — Это все чепуха. Легко выделываться, обыгрывая любителей, когда у самого более чем десятилетний опыт игры.

— Да, — с нескрываемой ухмылкой ответил я. — А разве ты можешь предложить мне кого-то поинтереснее, Хэнк?

— Хватит уже выпендриваться! Вот мой дядька по молодости был телохранителем одного местного авторитета и рассказывал, что не раз присутствовал на действительно серьезных играх, не то что у нас тут…

— Да что ты, Хэнк. Кажется, что кто-то все-таки перепил бурбону. Либо у твоего старика полным ходом начал прогрессировать маразм.

— Хм… пошел ты! Дядька врать не станет! Он много чего вспоминал о том, что с ним происходило в молодости. Рассказывал о разборках как в баре «Святой Джо», так и за его пределами. Причем, уверен, озвучил он далеко не все.

— Что поделать, Хэнк, видимо, это у вас семейное: на уверенной, далеко не симпатичной пьяной физиономии нести всякий бред.

— Пошел. Ты. Нахрен. Еще раз. Начальничек! — со скрипящим раздражением в голосе ответил Хэнк.

После непродолжительного окутавшего помещение вечернего безжизненного офиса смеха все собрались расходиться по домам. Я, как и полагается, уходил последним. Сгреб в сумку свой заслуженный выигрыш, выключил свет, запер контору на ключ. Тогда никто, в том числе и я, не придал особого значения словам Хэнка. Болтовне этого низкорослого, необремененного особым интеллектом кареглазого шатена с дурацкой улыбкой и вечной манией при любой удобной возможности (а иногда и просто так) начисто вылизывать зад начальству в принципе верилось с трудом. Однако бар с таким названием в городе действительно существовал. И даже до меня, приезжего, доходили слухи, что там водилась местная мафия. Впрочем, лучше было не задумываться об этом, да и держаться подальше от подобных мест и тем для разговора.

Глава 5

Таким бесхитростным образом я прожигал отведенное мне время. Уже, казалось, столь привычная понятная работа, встречи с безликими приятелями, подобные друг другу женщины, ночные, совершенно бесцельные вылазки в город. И так день за днем. Месяц за месяцем. Год за годом.

Какое-то время я действительно испытывал небывалое наслаждение от всего этого. Без каких-либо сомнений ныряя в грязь современного общества, плывя сквозь нее в бесконечных жалких попытках наткнуться на случайную дозу легкого дофамина. Видимо, все это и составляло тот фундаментальный набор эмоций и ощущений, необходимый мне, дабы не сойти с ума.

Но в какой-то момент в моей голове возник некий диссонанс между ожидаемым и действительным. Он проявлялся и ранее, однако в менее обостренной форме. И неудивительно, так как когда-то во время болезни я дал самому себе обещание, что если выкарабкаюсь, то уж точно не стану прожигать жизнь попусту… Как несложно догадаться, именно этим я и занимался на протяжении последних без малого семи лет.

И с чем я остался? Мне вот-вот тридцать, у меня нет ни одного человека, которого я мог бы искренне назвать другом. Естественно, я, как и прежде, поддерживаю общение с Марти. Но нас разделяет расстояние, а также наличие у него собственной семьи, которой он, что естественно, посвящает львиную долю своих сил и времени. Да и я, если уж на то пошло, не горю желанием, чтобы Марти лишний раз обращал внимание на то безвольное, бесхребетное существо, в которое мне «посчастливилось» превратиться. У меня есть женщины, довольно много женщин, но нет ни капли любви. Я обладаю определенным успехом в своей профессии, но надо мной дамокловым мечом навис синдром самозванца. Я потерял и тот слабый контакт со своими родственниками, жившими в городе, в который я принял решение не возвращаться. Конечно, изредка я выходил с ними на связь, но больше с точки зрения не собственного желания, а некой семейной обязанности. Я старался переключаться, не зацикливаться на этом. И оно действительно удавалось… какое-то время.

Наверняка многим знакомо это холодное чувство опустошенности, приходящее обычно по вечерам. Когда анализируешь прожитый день, день до него, день до них и так далее и не находишь абсолютно ничего, никакой даже самой малозначительной детали, за которую ты мог бы ухватиться. Той самой еле осязаемой нити, способной вывести тебя из темного лабиринта твоего понемногу затухающего сознания. Я ощущал это с пугающей периодичностью. В один из подобных вечеров, точнее даже ночей, погрузившись в цикличный разрушительный самоанализ, в моей голове вдруг промелькнула строчка, за ней еще одна, а потом третья и четвертая. Данное четверостишие в конечном итоге послужило фундаментом моей вновь вернувшейся страсти к поэзии. Я и раньше писал стихи, но то по большей части было ребячество, любовная лирика, что-то легкое и незначительное. Теперь же мой немного повзрослевший разум выдал зачатки для такого небольшого произведения:

И что же — мне стало легче. Перенос внутренних переживаний на бумагу все-таки приносит свои плоды. Естественно, ни о каких реальных помыслах о самоубийстве не могло быть и речи... Нет, конечно, я размышлял об этом еще в подростковом возрасте, что с учетом моей биографии неудивительно. Но еще тогда пришел к однозначному выводу, что даже в случае, если я достигну крайней точки и не буду видеть другого выхода, кроме как совершить данное действие, мне на него банально не хватит смелости. Сделать осознанный и неотвратимый шаг в неизвестность, утратить все — даже мнимое ощущение надежды… Все-таки я слишком слаб для этого.

С того момента в периоды стабильно накатывающих на меня приступов меланхолии я брал карандаш, блокнот и в стихотворной форме записывал на лист бумаги строки, которые появлялись в моей голове. Я понимал, что это было не что иное, как компенсация, ведь я просто замещал тревогу писаниной. Но мне казалось, что это, если и не помогало, то хотя бы отвлекало меня.

День за днем, строка за строкой — наступил момент моего тридцатилетия. Я всегда страшился этой даты: осознание быстротечности времени сбивало с ног. Как-никак, если с чем-то сопоставлять, то с момента, как я заболел, прошло пятнадцать лет — половина моей жизни. А с ремиссии — немногим более десяти.

Началось торжество до безобразия стереотипно: сюрприз в офисе, блеклые в своей заношенности хлопушки, смешные колпаки на резинках, торт для именинника, Хэнк, который в своей поздравительной речи не упустил случая поддеть меня по поводу уходящей молодости и слабо просматриваемой седины на висках. Молодец, Хэнки, очень умно — не видать тебе в этом месяце премии.

Все это выглядело красочно, но не вызывало во мне никаких чувств. Разве что тот терпкий на вкус сорбет из слабого раздражения и незначительной тоски, медленно спускавшийся по моему горлу, обжигая кислотой гортань, заставлял меня испытывать хоть что-то похожее на эмоцию.

Однако среди всего этого пресного карнавала лицемерия мой взгляд сумел остановиться на одной показавшейся мне интересной особе. Она была слегка полноватой, невысокой, кареглазой, длинноволосой девушкой, а ее притягивающая улыбка и громкий смех не оставляли мне ни единого шанса не проявить к ней симпатию. Лицо ее было милым до безобразия… ах да, еще кое-что: она прихрюкивала, когда смеялась. Точь-в-точь как Моника. Было ли это одним из моментов, способствовавшим моему к ней вспыхнувшему интересу? Возможно. Ведь я сразу обратил на это внимание и связал этот необычный смех двух, казалось, ничуть не похожих друг на друга девушек.

Я подозвал к себе Хэнка, чем вызвал его крайнее негодование. В тот момент он был занят своим любимым делом: в состоянии, которое можно охарактеризовать словосочетанием «нахохленный петух», рассказывал свои небылицы двум девушкам, которых я бы описал не иначе как «не в моем вкусе».

— Хэнк, понимаю, что ты вовлечен в крайне увлекательный процесс, но отвлекись, пожалуйста, и подскажи: кто эта девушка, разговаривающая с начальницей бухгалтерии у входа в переговорную?

— Какая? А, эта. Ну… она только пару дней назад устроилась к ним в отдел. Зовут Сидни, кажется. А что, ты и на нее собираешься свои похотливые ручонки наложить? На этот раз, уверен, без шансов. Поговаривают, что она из богатой семьи, так что с ней не пройдет твоя деревенская романтика.

— Не припоминаю, чтобы я интересовался мнением человека с придурковатой физиономией ребенка, появившегося на свет путем совокупления фермера с его троюродной сестрой. Хэнк, все, что от тебя требуется, — каким-либо образом увести от этой прекрасной особы миссис Букер. Задачу понял?

— Понял, — проворчал Хэнк. Ему явно не понравилась моя колкость, однако служебное положение обязывало выполнить приказ.

И в тот момент, когда Хэнк, уверен, максимально идиотским образом утащил миссис Букер за собой, я, воодушевленный предвкушением первого, зачастую неловкого разговора с понравившейся девушкой, подошел к этой интересной как минимум на вид особе.

— Здравствуйте. Не мог не обратить на вас внимания — во всем этом праздничном безобразии вы определенно выделяетесь. Подскажите мне, пожалуйста, как вас зовут? — поскольку болван Хэнк не был уверен, точное ли имя назвал, пришлось уточнить самому.

— Сидни, — смущенно ответила девушка, я не мог не заметить слегка проявившийся румянец на ее щеках. Хороший знак. — А вас как зовут?

— Это неважно, — улыбнулся я. Всегда любил использовать этот прием при первом знакомстве: он неплохо подогревает интерес. — Важно лишь то, что факт моего тридцатилетия свел меня с такой милой девушкой.

— Да ладно вам! — Сидни засмущалась еще сильнее. — Спасибо. Так это у вас сегодня праздник! А я, признаться, до конца и не понимала, в честь кого здесь собрались все эти люди! — она засмеялась… и смех ее был точь‑в‑точь как у Моники.

— К сожалению, да, в мою честь, — с неким артистизмом в голосе и движениях ответил я. — Что поделать, обязательная процедура при дне рождения сотрудника нашей компании.

— Тогда я вас тоже поздравляю! Желаю всего самого светлого, крепкого здоровья и поменьше унывать! — удивительно, насколько случайный человек может попасть в точку своими словами.

— Спасибо, Сидни. В честь моего дня рождения — составь мне компанию в этом «праздничном» балагане.

— Хорошо! — улыбаясь, ответила Сидни. Ее щеки пылали пунцовым румянцем.

Что ж, Хэнк, ты в очередной раз проявил недальновидность. Она явно мной заинтересовалась. Именно такая фраза промелькнула в моей голове на мгновение. Но ее без остатка стерла красота девушки, неподвластная осмыслению и анализу.

Глава 6

Невообразимым образом прогрессирующее по интенсивности общение с Сидни смыло пелену тоски, которая, казалось, стала неотъемлемой частью меня, наглухо пропитавшей и внутренности, и поверхность моего худосочного, бледного тела. Но, вероятно, это было ожидаемо: я впервые встретил настолько живого человека, в котором не было и тени уныния, способного находить хорошее почти во всем.

Наши свидания проходили в легкой, веселой атмосфере. Однако ее внезапные вопросы и темы, возникавшие будто невзначай, порой резко меняли ход разговора и даже выбивали меня из колеи. Она часто спрашивала о болезни, вероисповедании, интересовалась здоровьем моих родственников и приятелей, а также пыталась — насколько это возможно — узнать обо мне кучу, по моему мнению, совершенно незначительных мелочей: любимый цвет, фильм, хобби, имя первого питомца и тому подобные детали.

Исходя из этих моментов, становилось очевидно: Сидни относилась ко мне со всей серьезностью, присущей хорошо воспитанной, прямолинейной двадцативосьмилетней девушке. Я же, окаменевший от примитивных взаимодействий с противоположным полом в прошлом, чаще всего сводившихся к схеме «познакомился – снял – переспал – испарился», не сразу вклинился в такой формат общения.

В целом я человек молчаливый: предпочитаю не рассказывать о себе многого, не лезть в голову собеседника и не позволять ему проникать в мою. Но данной чертой моего характера пришлось поступиться: уж слишком Сидни была хороша в искусстве развязывания языка. Мне не раз приходила мысль, что эта теплота, охватывающая меня во время наших разговоров, и есть не что иное, как любовь — к той самой, внезапно постучавшейся в заваленный проход к глубинам моего сердца, родственной душе.

Исходя из всего этого, спустя три месяца после нашего знакомства мы решили попробовать пожить вместе. Это быстрое решение не вызвало у меня ни страха, ни удивления. Я хотел видеть ее как можно чаще, прикасаться, целовать, радовать милыми, спонтанными мелочами, смешить — лишь бы услышать этот потрясающий, звонкий, «хрюкающий» смех.

И она… она явно делала меня лучше, счастливее. Я стал меньше тревожиться, переживать по пустякам. Депрессия, преследующая меня длительный период, казалось, сошла на нет. Мы с Сидни прекрасно дополняли и поддерживали друг друга, не давали грустить.

Я на всю жизнь запомнил момент, когда сказал, что люблю ее. Сидни так растерялась, что единственным ответом на мое признание стало короткое «спасибо». Это немного обидело меня, но в то же время рассмешило: слово прозвучало так мило и нелепо! Уже на следующий день она призналась, что чувствует то же самое.

Я не мог поверить в происходящее. Казалось, все это — сон или чья‑то затянувшаяся шутка. Но мы с Сидни жили до безобразия гармонично: не ругались, а в спорных ситуациях находили конструктивный диалог, чтобы быстро и честно для обоих решить проблему. Характерно, что даже спустя два месяца после нашего съезда у нас так и не было секса. И это меня не тревожило — скорее наоборот. Ведь возведенное за годы моей жизни, давно заброшенное кладбище из девушек, с которыми мне «посчастливилось» переспать, блеском своих чистых безымянных надгробий лишь вгоняло меня в бесконечное уныние и размышления о том, стоило ли в принципе копать все эти могилы. Ведь в каждой из них в итоге я похоронил частицу себя. Сидни же я безумно уважал и любил, соответственно, не торопил события, ведь она говорила, что ей нужно время. Что-что, а ждать меня жизнь научила — и эти ожидания всецело оправдались.