Ив Ланда Крыло Песни

Глава 1. Пресность

Пресность… Моя навязчивая спутница, столь чуждая мне, теперь была со мной неразделима и жадно высасывала все краски жизни. Мы не были знакомы прежде — я отдавался наслаждениям своих путешествий сполна. О, где я только не был! Каких чудес только не видал!

Помню, как сама Вечность улыбалась мне из глазниц верблюжьего черепа среди раскаленного песка Сахары. Я восхищался ею, как прекраснейшим откровением Смерти.

А каков же был мой трепет перед черными водами Яванского моря, когда плыл на шхуне от Суматры до Борнео три недели… Днем вода казалась такой густой, словно ее можно было царапать ногтями. Ночью же она светилась бледным зеленоватым светом, будто поток уносящихся душ. Я знал, что эта магия — всего лишь планктон, но каждый раз с удовольствием наблюдал, попивая крепкий голландский джин.

Я чувствовал каждый вдох, созидая и воплощая самые сомнительные, но смелые замыслы. Однако, как это нередко бывает, потеря крохотной шестеренки привела к остановке машины, прежде слывшей неостановимой и могущественной.

Теперь я курил сигару, сидя в пражском кафе, которое должно было подразумевать уют, и не чувствовал никакого вкуса, кроме вкуса собственного поражения. Мои глаза скользили по статьям утренней газеты, но мысли снова и снова уносились в тот день, когда я перестал быть демиургом и разрушителем в едином лике. Я вспоминал ее, мою Наяду. Дьяволицу в теле праведницы. Мое великолепное создание, ставшее мостом между Адом и нашим миром. Я вспоминал ее взгляд, полный ужаса и отчаянной надежды — тогда, на трибуне с петлей на шее, она заметила меня в толпе.

Не скорбь томила меня. Скорбь — это слабость, которую назвали добродетелью. Я же впервые познал пустоту. Чистую, без примеси жалости. Смотрел в пропасть, встречался с ней взглядом, и понимал: они повесили не красивую девушку и не чудовище. Они повесили Феликса Маера, который был богом.

Всего неделю назад в моем подчинении был суккуб, в преданности и покорности не уступавший дрессированной собаке. И где-то в глубине души я предполагал именно такой исход. Но не предполагал, с чем он меня оставит. Благо, мой дядя, который, будучи членом оккультного сообщества, спонсировал эксперимент под названием «Наяда», не пережил наше общее творение. Он бы огорчился, увидев ее казнь. Посему я даже рад, что Наяда позаботилась о нем раньше. По крайней мере, у меня остались его деньги.

И незаинтересованность в их трате… Ведь ничто более не имело вкуса. Воздух не нес в себе того аромата, какой исходил от ее молочной кожи. Ни одна женщина не обладала достаточным магнетизмом, чтобы распалить желание, хотя бы немного напоминающее одержимость, которой Наяда губила всех мужчин вокруг себя.

Потрачено слишком много времени и сил. Потеряв результат, как любой автор шедевра, теперь я не мог выбраться из недр творческой фрустрации.

Но вдруг… Мой взор зацепился за один из заголовков в газете. Я не сразу понял, почему. Однако постепенно концентрация вернулась, и получилось дать себе отчет в том, что читаю. Название статьи было невзрачным и маленьким на фоне рекламы зубного порошка рядом, оно гласило:

«Танцевальная чума в Подграде! Скоро запляшет вся Европа!»

Где был Подград я не знал, но о танцевальной чуме был наслышан. Жуткий необъяснимый феномен случился в далеком 1518 году в Страсбурге. Тогда более сотни людей плясали без объяснимых причин и не останавливались, пока не падали замертво. Зараза прошла также внезапно, как и появилась. Но сейчас на дворе начало XX века. Какая причина могла бы захватить тела или разумы людей?

В статье говорилось о том, что вчера вечером в Подграде затанцевало сразу десять человек. Без музыки, двигаясь вразнобой, они стянулись к центральной площади и принялись стирать о нее ноги.

Мой скептицизм пытался воспрянуть и усомниться в честности журналиста, писавшего статью, но любопытство оживилось быстрее. Знакомый огонь, по которому я так сильно скучал, вновь расцвел в груди и приятно растекся по венам. Танцевальная чума. То, что мне захотелось исследовать, чтобы понять. Чтобы лишить феномен волшебства и, следовательно, власти. Лишь одна власть имела право на существование — власть интеллекта. Ведь даже участвуя в ритуале с использованием древних магических рукописей, я помнил о том, что Наяда — обычная монахиня, мечтавшая получить божественное откровение при помощи моих навыков гипноза. Дядя верил, что ритуал сработал, что в ней действительно воплотился демон. Я же понимал, что «демон» всегда жил где-то глубоко внутри нее. Именно поэтому красивая магия казалась мне вполне подконтрольной. Но я ошибся.

Пусть же прошлое останется в прошлом. Дух исследователя встрепенулся, расправил плечи. Наконец-то… Недопив кофе, я поднялся с кресла и покинул кафе, чтобы вскоре отправиться в очередное путешествие. И пока мой путь лежал к отелю, где смиренно ждала снятая комната, я курил и думал: что же заставляет тело предать своего хозяина? Наяда предала собственное имя, собственные заветы, собственную плоть, но мой подход к ней требовал индивидуальной точности. Мне пришлось сыграть роль искусителя в козлиной маске, чтобы преображение показалось ей пугающе естественным. А в Подграде сразу десятеро потеряли себя в безумии ритма, который больше никто не слышит. Как это возможно?

К вечеру я уже стоял на перроне.

Глава 2. Путешествие в Подград

Подград встречал не радушно. Черно-бурый, смердящий мокрой землей и навозом, он напоминал мне поселение, существующее будто отдельно от всего окружающего мира. Местные были угрюмы. Пялились на меня исподлобья. Кто-то непременно оглядывался, оценивая мое чистое и дорогое пальто. Я слишком отличался от усталых грязных людей вокруг и прекрасно это осознавал. Их пассивная агрессия вызывала у меня улыбку, которую приходилось тщательно скрывать из приличия.

Городок оказался небольшим: несколько улиц пересекались на центральной площади с торговыми лавками и колодцем. Дома, в основном, двухэтажные, деревянные. Вся эта атмосфера медленного загнивания после Праги освежала, словно пощечина после долгой скуки. Вдалеке, на холме довольно отчетливо проступал силуэт богатого особняка. Туман лежал на нем траурным плащом, поддерживая образ надзирателя беднеющей низины. Зрелище, достойное того, чтобы назвать его захватывающим.

— Экипаж? — пристал ко мне невесть откуда взявшийся тощий подросток с зачуханной гнедой кобылой, которая одним лишь видом молила о смерти.

— Отвези меня туда, где можно снять приличную комнату, — ответил я с легким акцентом, разместившись на телеге, сколоченной из досок. Саквояж уложил на колени. Стоимость уточнять не стал. Вот еще. Торговаться с мальчишкой… Заплачу достаточно, чтобы запомниться щедрым, но не идиотом.

Итак, пока меня везли в «Корону», никакой пляски посреди улиц не наблюдалось.

— Читал в газете, будто у вас вспышка танцевальной чумы, — решил уточнить я, едва ощущая привкус разочарования. — Это правда?

Юный извозчик активно затряс сальной челкой:

— О, да, добрый господин! Позавчера на площади человек десять будто с ума посходили. Дергались да корчились, хоть музыки было не слыхать! Старик один вовсе помер от удара — дряхлый был совсем. А вы чего вопрошаете? Приехали из-за этой напасти?

— Да, — мягко улыбнулся я, но не глазами. — Я журналист. Работаю с крупными венскими и пражскими редакциями. Хочу написать собственную статью об этой вспышке. Как тебя зовут?

— Никол.

— Ответь-ка, Никол, что же потом стряслось с танцующими?

— Они плясали до самой ночи. А затем приехала черная карета с людьми в странных масках. Плясунов связали, погрузили внутрь и отвезли на холм. Как потом слышал, в Подград приехал доктор и арендовал особняк. Одно крыло в нем оформилось под лазарет, Крыло Песни. Туда-то и велено свозить всех заболевших.

Крыло Песни. Любопытное название для места лечения одержимых неслышимой музыкой. А еще любопытна формулировка «велено свозить». Приезжий доктор действовал слишком быстро для растерянного чужака. Догадка завертелась в голове сама собой: неужто он как-то причастен к чуме? В город явился почти сразу, утвердился — еще быстрее.

Внезапно я почувствовал укол — не тревоги, нет. Чего-то более острого… Ревности, быть может? Любопытства? Того особенного чувства, которое возникает, когда входишь в логово, уверенный, что ты единственный хищник, и чувствуешь чужой запах.

— Что известно о состоянии больных в Крыле? Ты бывал там, Никол?

Тот подумал немного и посмотрел на меня через плечо.

— Туда абы кого не пускают, добрый господин. Но вчера я подвозил хозяйку «Короны» к особняку. В Крыле Песни лежит ее кровная сестра. Знаете, снаружи ничего особенного. Просто богатый двор, обнесенный высокой оградой с пиками.

Значит, придется общаться с владелицей отеля дольше, чем мне бы хотелось. Вздохнув, я достал из портсигара сигарету и закурил. Дома проплывали мимо темными тенями и было приятно заглушить их аромат сырости дорогим дымом.

Фасад отеля «Корона» не шибко отличался от фасадов вокруг. Табличка выцвела, покосилась, и это болезненно цепляло мой взгляд. Внутри — тоже ничего интересного. Нехватка освещения, голые деревянные стены, пара массивных столов. Ко мне навстречу сразу выступила сухая женщина лет сорока. В целом, опрятно одетая, но с таким угрюмым лицом, словно я был повинен во всех ее жизненных драмах. Однако, оценив мой внешний вид, она тут же нацепила улыбку. Видимо, рассмотрела в посетителе того, кто способен хорошо заплатить.

— Доброго дня! Чего желаете? — женщина очень старалась изобразить приветливость.

Тут же со второго этажа сбежала девушка младше. Судя по платью, выполняющая задачи служанки. Возможно, дочь хозяйки. Симпатичная, с длинной русой косой и голубыми глазами. Она тоже кивнула, но с заметной тенью кокетства. Не пошлого, а тщательно скрытого — ей самой было стыдно за это чувство.

— Доброго дня. — Я снял шляпу и вежливо улыбнулся владелице, понимая, что в таких местах, как это, следует не скупиться на вежливость, если хочу получить чистые простыни. — Комнату, пожалуйста. Лучшую, что у вас есть. На неделю. Быть может дольше.

Разумеется, мне было неведомо, насколько это правда. Но «на неделю» звучало, как обещание неплохих денег, а неопределенность позволяла уехать хоть завтра.

На девушку я не смотрел намеренно. Смотрел мимо: на ее мать, на стойку, на лестницу. Пускай рассматривает меня безнаказанно. Пока что. Ведь внимание подобно свету. Направь его на человека — и он сожмется. Убери — потянется следом.

— И кофе, если можно. Я с дороги.

— Конечно-конечно, уважаемый герр!

Как ловко она определила мой акцент, хотя я старался говорить как можно чище. Женщина захлопотала, выделила мне ключ от лучшей спальни. Затем поспешила на крохотную кухню, которая была тут же, чтобы приготовить кофе.

— Скажите, — начал интересоваться я, — у вас тут, говорят, люди на площади танцуют? Неужто не лгут газеты?

— Ох, не лгут, — тяжко выдохнула хозяйка. — Я своими глазами видела. Моя сестра танцевала там, корчилась. Но в Подград откуда-то из-за границы доктор приехал. Всех зараженных отправили на карантин. Наш пастырь рекомендует чаще молиться… А откуда приехали вы?

Она вручила мне чашку с кофе. Я попробовал и лишь усилием воли не выдал отвращение. Вместо этого с выражением полного удовольствия ответил:

— Из Праги.

Полуправда. Но правда ей и ни к чему. Я смягчил голос, изобразив сочувствие настолько хорошо, что отличить мог бы только тот, кто умеет так же:

— Ваша сестра… Мне жаль. Вы ее навещали? Как она?

Сочувствующему слушателю расскажут в три раза больше, чем просто любопытному чужаку. Ведь людям куда приятнее быть источником жалости, а не источником информации.

Сделав глоток кофе, я лишь сейчас якобы невзначай встретился взглядом с дочерью хозяйки. На одно мгновение. Коротко, тепло, с тенью улыбки, говорящей о том, что ее по-настоящему заметили. Реакция была предсказуема: несчастная вспыхнула щеками и смущенно вперилась в пол.

Она даже не догадывалась, что я думал в тот момент не о ней, а о пастыре Подграда, потому как вовлеченность церкви в происшествие — может быть важным фактором. Все-таки доктор лечит тело, а пастырь — душу. Что, если оба делят одну паству?

Владелица «Короны» ответила:

— Да, я приходила к сестре. Но долго быть в Крыле Песни нельзя. Прикасаться к больным тоже нельзя. Они все там не в себе — лежат да дергаются. Но доктор сказала, что изучает болезнь и совсем скоро сможет всех вылечить. А пока что смертей хватает. Люди умирают от истощения или гангрены…

«Доктор сказала», — повторно пронеслось в моей голове. Выходит, доктор — женщина? Интересно.

— Доктор ведь не местная? Каким ветром ее занесло? — осторожно поинтересовался я, словно пытаясь понять, насколько доверяют ей местные.

— Из Германии, — задумалась женщина, хмуря брови. — Из Берлина, наверное. Судя по всему, доктор — человек непростой. Может, аристократка. При ней много слуг, все в черном, одеты дорого и одинаково. У нее и лошади есть, и экипажи.

Кивая, я попивал из чашки и игнорировал жженую горечь напитка на корне языка. Женщина-врач, приехавшая из-за границы в богом забытый Подград сразу же после вспышки болезни. Арендовала роскошный особняк. Привезла с собой людей. В масках. Все это казалось мне какой-то театральной постановкой. И это увлекало.

— Хорошо ли она относится к пациентам? Вы сказали, что смертей хватает. Но были ли те, кому помогла эта доктор… как ее зовут?

— Доктор Сокорро, — кивнула владелица. — Трудное имя для наших земель. Поэтому мы зовем ее просто доктор.

Сокорро. Испанское имя, означающее «Помощь». Я чуть не прыснул. Назвать себя «помощью» и посылать безликих слуг, облаченных в черное, чтобы те связывали больных и запирали в Крыле Песни — было в этом что-то ироничное.

Тем временем женщина продолжала отвечать на вопросы:

— Сегодня утром слышала, будто из Крыла выписали одного. Единственного. Ему пришлось ампутировать обе ноги из-за заражения, но жена настояла на том, чтобы вернуть мужа домой. Он больше не трепыхается, находится в сознании. Только вот стал крайне чувствителен ко всем звукам вокруг. Говорят, его до бешенства доводит даже дыхание супруги в соседней комнате. Вот так вот.

— Заражение, истощение, — тихо произнес я, и в тоне моем было столько скорби, сколько вполне должно было хватить, чтобы хозяйка «Короны» поверила в мою искреннюю вовлеченность. — Бедные люди. Значит, доктор пока не нашла универсального лекарства. Лишь единственный случай выздоровления, которое сложно и выздоровлением назвать.

Отставил пустую чашку.

— Пожалуй, пойду устроюсь. Спасибо вам за кофе и за разговор. Если вам нужно передать что-нибудь сестре — я собираюсь навестить Крыло Песни завтра утром. Мне было бы приятно помочь.

— Конечно-конечно! Устраивайтесь, герр… Ах! Я совсем забыла вписать ваше имя в журнал.

— И правда, — изобразил я легкую рассеянность. — Прошу прощения за то, что забыл представиться. Феликс Маер.

Все это время девушка-служанка почти отчаянно пожирала меня взглядом, безмолвно и безответно требуя повторить тот жест, который вынудил ее сгореть на месте.

— А как вас зовут? И вашу дочь, полагаю? — Я посмотрел на нее только сейчас. Спокойно и открыто, без того мимолетного тепла, которое подарил ей пару минут назад. Это распяло ее. Ввело в полную растерянность. Иначе и быть не могло.

— Зовите меня просто Розалия, — ответила с улыбкой владелица отеля. — А это — Тереза. Вы угадали, она моя дочь. Насчет визита в Крыло позвольте предупредить: вас могут не пустить. Там с посещениями строго!

— Вы правы, могут не пустить. Но я, знаете ли, журналист и литератор. Доктора обычно не против внимания прессы, если пресса настроена доброжелательно. А я настроен очень доброжелательно.

Теперь Розалия знала, что ее постоялец — человек, который пишет. Человек, который может написать о Подграде. О докторе Сокорро. О ее «Короне». И это делало меня уже не просто чужаком с деньгами, а важным чужаком с деньгами.

— Ох! В таком случае, герр Маер, у вас обязательно все получится! Не смею сомневаться. Если узнаете что-нибудь про лечение от доктора, прошу, расскажите мне. Буду признательна.

— Непременно, Розалия. Вы узнаете первой. Хорошего вечера.

Я направился к лестнице, попутно кивнув девушке без какого-либо намека и улыбки:

— Тереза. — Коротко обозначил ее имя в знак прощания и того, что ее запомнили.

Моя комната оказалась маленькой, но чистой. С единственным окном на улицу. Здесь была кровать, стол, таз для умывания.

Поставив саквояж у постели, я достал из кармана блокнот и сделал в нем несколько заметок. Потом закурил и погрузился в размышления над тем, как попасть в Крыло Песни.

К вечеру звуки города начали затихать. Я стоял и курил, глядя из окна на бурые крыши, мокрую мостовую и туманный холм вдалеке. Где-то там, под надзором приезжего доктора, люди продолжают мучиться в нескончаемом танце. Но мучаются ли они или же их разум всецело отдался экстазу? Предполагать наверняка я не смел, покуда не видел их лиц.

Прямо под отелем загрохотали колеса и послышался грузный цокот копыт. Вдохнув дым, я наблюдал, как мимо медленно проезжает черный крытый экипаж, запряженный парой холеных коней фризской породы. Да, это определенно были фризы. Роскошные, вороные, с пушистыми бабками. Карета двигалась по узкой улице нелепо: она была слишком большая, слишком красивая и слишком чужая для этих мест. Путь она держала в сторону холма.

В мою дверь робко постучали.

— Герр Маер, все ли в порядке? Принести вам ужин? — тихий голос Терезы дрожал от волнения, хотя я не был первым постояльцем в ее жизни.

Дождавшись, когда карета растворится в темноте, я повернулся к двери.

— Войди, Тереза.

Когда она вошла, я уже сидел за столом над закрытым блокнотом и без сигареты. Девушка задержала взгляд на моем расстегнутом жилете и слегка смутилась такого расслабленно-домашнего вида. Ее пальцы нервно метнулись к юбке платья и принялись теребить ткань. Голубые глаза смотрели на меня с чем-то таким… безмолвным, но затягивающим, как трясина. Бедняга совершенно не знала, как вести себя рядом.

— Ужин — с удовольствием. Благодарю, — я посмотрел в ответ спокойно и прямо. — Скажи — эта черная карета, которая только что проехала, — она часто ездит по ночам?

— По городу ездят две кареты, — почти прошептала она, сделав еще один шаг глубже в комнату. Навстречу мне. — Это патруль, организованный доктором, чтобы вовремя находить зараженных.

Какая милосердная забота, если не смотреть глубже. Похоже, доктор Сокорро контролирует не только лазарет, а весь город. И насмерть перепуганный Подград позволяет это.

Тереза сделала еще шаг. В тихой комнате, казалось, слышался быстрый стук ее сердца.

— Матушка не знает, но прошлой ночью моя подруга Мина тоже заболела. И сейчас она в Крыле. Мина должна была прийти на встречу с одним герром, но так и не явилась.

Я не двигался. Позволял ей приближаться, как позволяют дикому зверю приблизиться к руке: не шевелясь и не торопя. Мой взгляд стал теплее, чтобы девушка почувствовала себя в безопасности.

— Сядь, — мягко кивнул в сторону кровати, когда понял, что сокращение расстояния между нами остановилось. — Расскажи о подруге. Мужчина, с которым она встречалась, тоже заболел?

От моего приглашения девушка вся зарделась. Она помедлила, утопая в колебаниях, но послушалась беспрекословно. Села на постель ровно и прямо, позабыв как дышать. Не удивительно: состоятельный журналист из Праги — настоящее событие. Терезе хотелось уцепиться за него, но она не знала, как.

Я видел ясно и мог бы получить все. Легко. Один жест, одно слово, прикосновение к руке — и она бы осталась. А утром ненавидела бы себя или обожала бы меня. Признаться, оба варианта были бы мне полезны. Однако, не сейчас. Слишком просто и безвкусно. Я не привык делать просто то, что можно сделать красиво.

— Мина жила напротив «Короны» с матерью и сестрой, — держала ответ Тереза, наблюдая за тем, как я достаю новую сигарету. — Так вышло, что у нее завязались отношения с женатым мужчиной. Поэтому они виделись тайно. Обычно, по ночам. Но той ночью кавалер так и не дождался. Он-то остался здоровым, а вот Мину обнаружили, пляшущей у чужого сарая, в одиночестве.

Значит, болезнь настигла ее одну. Между домом и местом встречи. Это не похоже на заразу, передающуюся от человека к человеку. Это похоже на что-то, способное выбирать. Я медленно затянулся и вдруг заметил, как пальцы Терезы поглаживают покрывало. Жест неторопливый, бессознательный, но жадный, как у ребенка, которому дали подержать чужую игрушку. Не подав виду, дал ей маленькое обещание:

— Ты боишься за Мину. Я это вижу. Если получится завтра попасть в Крыло Песни, посмотрю, как с ней обращаются.

— Спасибо, герр Маер, — Тереза рвано выдохнула. — Для меня это так важно!

— Есть ли что-нибудь еще, что мне следует узнать прежде, чем посетить лазарет?

Девушка подумала немного и ответила:

— Знаете, те люди в каретах… Они странные. Никто не понимает, зачем им прятать лица. Матушка рассказала, что видела их без масок в Крыле. Они жутковатые.

— Жутковатые? — удивленно приподнял бровь я, неспешно выпустив сизую дымку в пространство. Сигарета почти догорела. — Что именно сказала Розалия?

— Она сказала, что эти люди будто другой народности. У них такие черты лица, что неприятно смотреть. Кожа белесая, а глаза — черные, как угли. Видать, потому и носят маски. Чтоб наш люд набожный не смущать.

Другая народность. Это не цыгане, не мавры, не южане. Бледные — значит не заморские в привычном смысле. При этом черноглазые и с внешностью, от которой простой женщине Подграда стало не по себе. Розалия не назвала их уродами, не назвала больными. Лишь отметила, что лицезреть их — удовольствие не из лучших. Но почему? Что именно лишало их «правильных» черт?

Внешне оставаясь спокойным, я ощутил, как мой внутренний инструмент, который всегда безошибочно отличал обычное от необычного, тихо зазвенел. Быть может, именно так звучал голос интуиции.

Что же ты привезла с собой, доктор Сокорро?

— Благодарю, Тереза. Это важно. — Я неторопливо потушил сигарету и подошел к служанке. Не слишком близко, но достаточно, чтобы та ощутила мое присутствие, запах табака. Моя ладонь легла к ней на плечо. Легкое, короткое, почти отеческое прикосновение. Почти. — Ступай отдыхать. Завтра я разберусь с Крылом.

Казалось, что на этот раз она забыла не только как дышать, но и как гнать кровь по венам. Убрав руку, я улыбнулся ей. По-настоящему. Или же настолько похоже, что все равно.

— И принеси мне ужин, если не трудно. Я, кажется, голоден.

Тереза вспорхнула с кровати мотыльком, пообещала мне невероятно вкусную мясную кашу, которую приготовила сама, и исчезла за дверью.

Каша действительно оказалась хорошей. Простая. Впрочем, как и все в этом городке, кроме того, что поселилось на холме. После ужина я еще некоторое время не мог уснуть — лежал в кромешной тьме, слушая тишину улицы. Подград спал. Или прятался от таинственной чумы в полном безмолвии.

Мысли о том, что доктор Сокорро явилась в город почти сразу, никак не давали покоя. Не одна, а уже с каретами и слугами в масках. Будто знала заранее. Она забирает танцующих в закрытый особняк, часть которого назвала Крылом Песни.

Песни… И они танцуют там.

Невольная улыбка коснулась губ: завтра узнаю больше.

Глава 3. Особняк

Около четырех часов утра, когда солнце еще спало, мой чуткий сон испарился под громкие стоны и топот, доносившиеся из открытого окна. Не зажигая лампу, я поднялся с кровати так же тихо, как в ночь, когда покидал спальню Наяды перед задержанием. Подошел к окну.

Под отелем вдоль улицы нелепыми скачками двигались двое: мужчина и женщина. Ломаные подергивания делали их похожими на марионеток в руках пьяного кукловода. Ноги топотали по мостовой так, словно не знали усталости, а руки то взмывали к луне, то опадали мокрыми тряпками. При этом сложно было не заметить напряжение пальцев — они изогнулись почти в крючки. Я также разглядел их лица, и никакой пелены экстаза там не было. Лишь замершие боль и ужас. Танцующие вертелись, затем цеплялись друг за друга и расходились вновь. Но каждый следовал своему собственному ритму движений.